Whiteout

Чуя помнит: их было много. С воспаленным горлом и неглубоким обморожением, ему пришлось целую неделю бесцельно пролежать в постели под строгим надзором Огая. Кто-то ненадолго заходил к нему, чтобы познакомиться, узнать о самочувствии или задать парочку вопросов от сильного любопытства, кто-то лишь бродил туда-сюда по коридорам мимо его комнаты – считать снующих по маленькому домику незнакомых людей было сложно, но чего от скуки не сделаешь. Двадцать три человека, включая его самого, и еще с десяток случайно спасенных, пришедших немного после с дальних поселений или не сразу решившихся покинуть опустевшие родные места. Накахара радовался: в многочисленной компании абсолютно разношерстных людей он чувствовал себя куда более раскованно и безопасно, быстрее обучался необходимым вещам и в любую минуту мог обратиться за помощью к свободным товарищам. Он привык быть одиночкой. Все тщательно собственноручно контролировать, ни к чему не привязываться, не брать на себя слишком много обязательств, не возлагать больших надежд на чужие плечи, жить без ложного доверия и сомнительных преданностей, – жить так, как хочется, когда хочется и где хочется. Теперь все свои железные принципы и закостенелые привычки лучше было бессрочно забыть. Непроглядной ночью за окнами с невиданной жестокостью рвала в клочья воздух ледяная вьюга, ранним утром после того, как разведенный в камине огонь потухал, комнаты понемногу остывали, и было в разы теплей и спокойней спать на плотно сдвинутых кроватях и скинутых в кучу спальниках, когда к туловищу жалась чужая спина, когда чувствительную макушку обдавало жаром чужого дыхания. Было проще, когда можно не бояться заплутать с концами меж бесконечно одинаковых лесных деревьев, не отбиться от блестящих голодными глазами идущих по следу волков, провалиться под неожиданно оказавшийся хрупким лед, пусть вымотанным и уставшим, но вернуться обратно, в убежище, в уют, хоть с маломальской добычей, хоть без, и быть встреченным распростертыми объятиями, горячим ужином, мягкой постелью и всегда находящейся под рукой аптечкой – врачебные навыки Огая оказывались нужными пугающе чаще, чем хотелось бы. Далеко не всех это спасало. Люди сгорали от полученных в пути ран и болезней, которые невозможно было вылечить в сложившихся условиях, – тогда они ставили в изголовьях кроватей тонкие самодельные свечки, дожидались, пока вслед за последними каплями тающего воска вытечет из бренной плоти ослабший дух, а потом сжигали тела на кострище за домом. Такой огонь отгонял диких животных и давал натопить воды на несколько дней вперед, чтобы хватило и утолить жажду, и наготовить еды, и привести себя и дом в порядок: Коё, насколько сердечная, настолько и строгая женщина, безустанно повторяла, что антисанитария – первопричина массы опасных болезней, а это было поводом задуматься. Люди уходили, устав ждать чуда, или не возвращались с долгих вылазок, и Накахара не редко в припорошенных пухлым снегом окоченелых трупах с ужасом узнавал когда-то близких знакомых, – Мори расстроено качал головой, Элис, до побеления сжимая губы в тонкую линию, тихо комкала в руках одну из своих газетных куколок. Люди пытались впиться клыками в руку, их кормящую, а доктор хладнокровно не церемонился, и никто ему в этом не перечил. Потому что любой поступил бы так же, потому что главное правило выживания – до конца держаться вместе, потому что отныне они – семья, а члены семьи никогда не предают друг друга, но всегда стоят за родных горой, и отрекшийся от них – не их кровь и плоть теперь. Люди погибали в боях: мародеры нападали на их дом, привлеченные тусклым светом в окнах и вьющимся темным дымом из дымохода, и они, обученные, храбрые, единые, из разу в раз отбивались, но даже так без потерь обходилось далеко не всегда. Могла ли вздувшаяся банка тушенки полноценно стоить жизни человека? Чуя знал: теперь да. Оставаться в одном месте слишком долго было опасно и непрактично. На краю поселения завелась объемная группка волков, что теперь сновали по улочкам и не давали спокойно выбираться на поиски чего-нибудь съестного, из домов по округе было вынесено все, что только могло показаться полезным, а то, что их собственное хорошо сохранившееся убежище находилось на возвышении, только привлекало всяких бандитов. Покидать стены, что столько дней и ночей уберегали от непогоды и за это небольшое время стали почти родными, было до щемящего сердца жаль, да и Мори постоянно твердил о том, что не видит в этом никакой необходимости: прошло больше двух месяцев с тех пор, как еще при работающей связи спасательные службы материка сообщили жителям Большого Медведя о необходимости отправляться к побережью в случае повторения мощных природных катаклизмов. Время шло, ситуация твердила об обратном: снежные бури затихали лишь на время, запасы провизии постепенно истощались, сидеть в ожиданиях неизвестности становилось невыносимым и бесполезным, – и, после длительных переговоров с Коё и Хиротсу, Мори, скрепя сердце, все же попросил оперативно собрать за три полных дня все, что сумели сохранить или приобрести и запастись водой и дровами. Он говорил с заметной неохотой, но непривычно серьезно, а в его тщательно взвешенных решениях сомневаться никогда не приходилось – если даже он согласился, значит, действительно пора. Их осталось всего шестеро. Если и дальше все откладывать, может и не остаться вовсе никого. От их небольшой деревеньки путей было открыто только двое: тот, что на север, был долог, сложен и опасен, выводил на то самое шоссе, с которого и пришел Чуя, укрыться там можно будет разве что в брошенных второпях машинах. Окруженная лесом дорога наверняка кишела если не диким зверьем, так хладнокровными мародерами – они всегда, каждый раз появлялись именно с севера. Тот путь, что вел на юг, ранее был милым проселком в их деревушке, шел через горный тоннель и становился широкой дорогой, ведущей в крупный город на берегу Онтарио, и был лучшим из вариантов. Относительно легкий и безопасный, именно ним покидали город группы жителей много недель назад, и, пусть сейчас они не располагали возможностью использовать автотранспорт, пеший путь при самых худших условиях займет около двух недель с учетом привалов в попадающихся на пути поселениях. Увы, но планам сбыться оказалось не суждено. Коё с разведки принесла неутешительные новости: единственный адекватный путь от Милтона к прибрежью перекрыт, одно из последних землетрясений обрушило горный тоннель, расчистить самостоятельно ни в какую не удастся. Теперь разве что лишь через Таежный водопад, огибая широкой дугой горы, а это сложнее и дольше в добрых несколько раз, учитывая открытую местность, понижающуюся с высотой температуру воздуха, все потенциальные опасности и то, что места для ночлега будут встречаться редко, они могут и не добраться живыми – вряд ли на такие риски стоило идти ради столь хлипкой надежды. Впрочем, трезво поразмышлять об этом возможности им не дали, ведь беда никогда не приходит одна: когда Коё вернулась домой, на ее плечах лежал молодой рыжий паренек. – Страшная авария случилась, – пытаясь отдышаться после быстрой ходы, с запинками говорила она. – То ли водитель слишком поздно заметил обвал, то ли вообще его не заметил. Автобус всмятку, четверо – может, больше, скольких насчитала, – насмерть, а этот словно в рубашке родился. Везунчик. Там камни, снег, лед, его единственного едва смогла вытянуть. Остальные, даже при всем желании – не плоть, сплошное месиво, все в крови, думала, меня стошнит… Юноша был без сознания, но размеренно дышащий, и, не считая разодранной от локтя руки и ободранного носа, невредимый. Много времени ему и не понадобилось, уже на следующий день их новый спутник пришел в себя и представился Тачихарой – документов при себе у него никаких не было, но вряд ли у него могла бы найтись причина скрывать свое собственное имя. Давно пребывавший в дороге, он не испугался ни ранения, ни новой обстановки, ни незнакомых людей; не поднимая темы о почивших товарищах, с горячей инициативой взялся рассказывать о своих похождениях и не менее бурно поддержал краем уха услышанную идею найти более безопасное укрытие. Рыжий, – «это эпидемия», – в шуточной панике хватался за голову Мори, переводя взгляд с Коё на Чую, а с Чуи на Тачихару, – с короткой стрижкой и бледными веснушками на носу, с чудным задиристым характером – что вредный ребенок, и не дашь больше пятнадцати, а на деле практически ровесник Накахары. Столько энергии они не видели даже у Элис в ее лучшие дни. Без остановки спрашивал во время перевязок, когда же они наконец-то смогут отправиться, уже на третий день он, ведомый собственными предубеждениями, со слабой своей рукой полез за каким-то чертом на дерево за съедобными орехами, которыми оказались недозрелые шишки, а за сутки до того, как они покинули Милтон, попросился сходить к завалу, чтобы проститься с друзьями – и не пугали его ни завывания волков за окном, ни едва начавшая снова сгибаться рука, ни дикий холод, ни возможность внезапного нападения мародеров. Несмотря на мнимую неусидчивость и активное желание помогать в сборах, Тачихара все равно вел себя осторожно – Чуя, первые несколько дней хватавшийся за нож, едва завидев тень на стенах коридора, отлично понимал его; тем не менее, Мичизоу охотно шел на контакт, ненавязчиво приглядываясь к каждому новому знакомому, и окончательно доверившись, сделал то, чего никто от него ожидать и не надеялся: скромно вручил Мори пожелтевшие обрывки собственных карт, кратко разъясняя маршрут, построенный ними ранее, и все возможные запасные пути. Это было отличной новостью: по старым картам Коё быстро смогла заметить альтернативу обрушившемуся тоннелю. Западнее от их текущего расположения, за давно заброшенным лесным заповедником, находился горнолыжный курорт, спускающийся в долину начинающейся у их поселка реки и соединенный с другой лесною частью региона – туристическим городком с интригующим названием Загадочное озеро. С учетом всего этого, им оставались сущие пустяки: спускаться на, мать его, альпинистских тросах, осторожно, оберегая ноги, протоптать путь по пологим склонам вниз, а потом пересекать всю долину наискось вдоль промерзшего ручья день-два. Место не обжитое, укрыться там будет негде, однако, если спуск не займет много времени, они за один день успеют добраться до подъема, ведущего к городку у небольшого озера. Дальше карт никаких не было, но Загадочное озеро было всяко ближе к побережью, нежели Милтон, так что оставалось снова понадеяться на авось и начать двигаться вперед. Это было отличной новостью, дающей им надежду на спасение – это было смертным приговором, потому что ни один нормальный человек в здравом уме не полезет испытывать многолетнее насквозь промерзшее альпинистское оборудование. Был ли у них выбор? Однозначно, нет. Набросав приблизительные маршрут на старой потертой карте, криво, но заботливо склеенной воедино, и дождавшись тихой, ясной погоды, они двинулись в путь. Следуя льдам промерзшей безымянной реки, от старой школы, единственной в этой деревеньке и, увы, развалившейся, чему нехорошо похихикала Элис, за полдня добрались широкими снежными тропами до почерневшего бревенчатого моста. Вечер и ночь пришлось переждать в совершенно неуютном, сером магазинчике у автозаправочной станции – до досады легко было чувствовать разницу между теплыми стенами ставшего родным дома и холодной бетонной коробкой с треснувшим окном, которое пришлось перематывать тут же и найденным скотчем, чтобы не продуть себе спины и шеи. Но Хиротсу совершенно верно приметил, как налилось свинцом небо, будто враз потяжелело от заполонивших его серых туч, опустилось ниже, угрожающе давя на морозный воздух: спустя полчаса начался легкий снегопад, быстро разросшийся в безумную бурю. От этого утром было спокойно, но очень холодно, и они едва ли не бегом пересекли огромную лесную полосу, что раньше была красивым заповедником, а потом по старым канатам скоро спустились в тихую долину, окруженную стеной мощных скал. Им пришлось заночевать в тесной пещерке, внезапно зацепившей взгляд Чуи. Даже так, лениться никто не собирался, и как только костер был разведен, а вещи разобраны, Хиротсу отправился к водопаду, дабы попытать счастья: в кровавых следах на снегу узнал хромающую поступь оленя, – а Коё с Тачихарой пошли разведать местность на случай, если поблизости есть какие-либо опасности; она, ни слова не сказав, двинулась на запад, ему достался восток. Ранее Чуя думал, что, стало быть, Элис покинет их одной из первых. Маленькая, слишком беззащитная девочка, совершенно неприспособленная жизни в жестком взрослом мире, а в этом, не прощающим ни единой ошибки – и подавно. Чуя надеялся, что она никогда не будет пухнуть от дикого голода, что не будет разодрана глубоко в лесу бешеными лисицами, не сгорит от лихорадки или воспаления легких, не продрогнет до костей на лютом морозе – уйдет тихо и мирно, мягко уснет вечным сном, убережется от всех трудностей, что стоят на их беспросветном пути, пусть несоизмеримо будет горе ее дорогого дядюшки и печаль каждого из них. Реальность оказалась… несколько ошарашивающей: крохотная и проворная, она легко находила ходы в безнадежно заваленных домах, принося оттуда ткани, уцелевшие баночки с медикаментами и кое-какое питание, быстро орудовала пальчиками и топориком, набивая рюкзак за спиной тонкими палочками, обрывками коры деревьев, а порой и небольшими поленьями, как могла помогала по хозяйству и не боялась, разлегшись прямо на холодном снегу (за что ее упрекал Мори, но Чуе казалось, что она, сильно избалованная, его слушается только в очень-очень серьезных случаях) прицельно кидаться заранее набранными камушками в трусливых глупых кроликов, сворачивать шейки обреченным зверушкам, и относить тому, кто из взрослых находится поближе. Сумка была тяжеловата для такой девочки, как она, но Элис никогда не жаловалась и предпочитала кряхтеть от тяжести, но не передавать часть ноши путешествующим почти налегке Накахаре или Хиротсу. Вот и сейчас она то и дело маячила туда-сюда мимо пещеры, изредка вбегая и оставляя около сушащего свои промокшие ботинки Накахары маленькие тельца грызунов, палочки и непонятные ягодки да грибочки. – Ты хоть знаешь, что это, непоседа? – скучающе спросил юноша, аккуратно сгребая в одну горстку сочные красные ягодки и поштучно выкладывая рядышком мясистые шляпки грибов. – Честно тебе говоря, я без понятия, – пожала плечами девочка, поправила один из хвостиков под плотной шапкой и тут же выбежала обратно на улицу. Чуя хмыкнул: Мори точно выкинет втихаря девяносто процентов того, что она тут понатаскала, но и виду, конечно, не подаст. Как только закончит с… ним. Он чувствовал, что не может все идти так гладко, не в их случае, не с ними. По обветшалым тросам приходилось предусмотрительно спускаться поодиночке, большего веса они бы и не выдержали. Эйс добровольно вызвался лезть самым последним – шутил про то, что ему всегда везет в азартных играх, так что, стало быть, старая плотная веревка ему не ядовитая змея, справится. Бесстрашность не спасла его от случайного несчастья. Старый рассохшийся и обледенелый трос, не выдержав его напряжения и веса, лопнул; прямо посередине, почти что в его руках – и бедняга, которому до земли оставался еще добрых два десятка метров, камнем сорвался вниз. Они лишь только и смогли подбежать к нему, распластавшемуся по холодному снегу в неестественной вывернутой позе, и застыть в неуверенности, обратив все взгляды на единственного в их окружении помрачневшего врача. Эйс мог получить травму позвоночника или тазобедренного сустава, но диагностировать это в их положении было практически невозможным делом, как и оставлять его обездвиженным на таком холоде на слишком долгое время – соорудив из куска брезента некое подобие носилок, они кое-как смогли донести его, потерявшего сознание, до так удобно подвернувшейся пещеры, а затем положили на расстеленный спальный мешок в самый дальний угол, освещенный пламенем костра. Доктор, бросив всю важную рутину, тут же скинул свое пальто и убежал осматривать потерпевшего – и никаких новостей уже долгое время не сообщал. – Принеси теплой кипяченой воды и чистых тканей, – вдруг позвали тихо, но Накахара услышал даже сквозь гулкий шум гуляющего ветра. Снятыми рукавицами прихватил бока железного котелка, дабы убрать его от огня подальше, и как мог резво потянулся за своим рюкзаком. Задавать вопросы настолько же хотелось, насколько и было неловко, поэтому он лишь молча выполнял поручения и ненавязчиво заглядывал в глаза мрачному Мори. Самое большое дело, в котором он мог помочь – не лезть под руку, а с этим нетрудно было и справиться, даже если очень уж свербело любопытство. Когда небо затянулось плотными сумерками, в пещеру вернулся Хиротсу. Он прямо-таки светился изнутри, изредка позволяя самодовольной улыбке проскочить на его губах, и не нужно было даже обращать внимания на свежие пятна крови на одежде да яркий запах сырого мяса, тянущийся из рюкзака, чтобы понять: он своей цели достиг, причем довольно успешно. Коё и Мичизоу вернулись не менее радостными, с отрисованной точною рукою Озаки картой и охапкой хорошо просушенных кедровых дров – можно будет спокойно спать до позднего завтрака, а вечером не придется судорожно рыскать по незнакомой местности в поисках поваленных ветром старых деревьев. Накахаре, по собственной невнимательности ступившему на молодой лед и провалившемуся по лодыжку в холодную воду, доктор строго-настрого запретил куда-либо выходить, пока полностью не просохнут ботинки и все его три пары носков. Поэтому он так и провел остаток светлого дня и весь вечер у костра, накрыв оголенные стопы плотной вязаной тканью старого, никуда уже не годного свитера, но тоже умудрялся не бездельничать: выполнял мелкие поручения Мори, разделал всех принесенных Элис кроликов, тонко заточил собственный подтупившийся нож и починил шатающуюся ручку топорика. После долгого однообразного досуга в стенах родного дома произошедшие за день события казались настолько насыщенными, что и никакого ужина путникам не требовалось, – хорошо прожарив сочную оленину, чтобы ее кровавый запах не привлек ласых до наживы хищников в их не очень защищенное пристанище, завесили вход плотным полиэтиленом от ветра и холода, заварили котелок ароматного чая, разбавленного терпковатым привкусом спелого шиповника, прогрели души горячим питьем и отправились расстилать спальные мешки. – Спать не идешь? А стоило бы, завтра трудный день, – к Чуе, все так и сидевшему под светом яркого кострища, тихо подобрался Огай, скромно располагаясь рядом. Юноша, всего на секунду склонившись ближе, дабы передать все еще полную чашку крепкого напитка, заметил, как под потускневшими рубиновыми глазами у него пролегли темные мешки от долгой внимательности и усталости. – Коё где-то умудрилась зацепить рукавом колючую ветвь, собиралась сесть зашивать. Отобрал у нее пальто и отправил спать, – Накахара шептал не громче треска костра – вымотанные и уставшие за день, его товарищи сейчас нуждались в хорошем отдыхе. – Вы бы тоже не засиживались. Чуя водил по шершавой темной ткани самими подушечками пальцев, не поднимая взгляда, отвечал ровно, обычным своим негромким голосом, обыденно и слегка скучающе, и этого было достаточно. Мори отлично знал, что он хотел спросить – Чуя давал время, чтобы подобрать правильные слова. Потеря людей тяжко переживалась его мягким ко всему сердцем, – потеря людей, которым он готов был вверить собственную жизнь, ложилась на щемящую душу долгою смутной печалью. Это было неправильным по меркам ныне существовавшего мира, но мягкосердечность и способность к сопереживанию никогда не были для него чужды ранее, и он не хотел терять их сейчас. Для Чуи все товарищи, для Чуи они отныне – семья. – Вывих стопы, перелом обеих рук и повреждения позвоночника, – сухо начал Огай. – Людей с такими тяжелыми травмами раньше мы без промедлений отправляли на машинах в областную больницу, и лечение могло длиться до нескольких месяцев. Если они доживали до больницы, конечно. Сейчас, в наших условиях… – Я понимаю, – прошелестел Накахара. Повисла вязкая тишина, спутанная треском горящего дерева и мерным завыванием бьющегося о стены пещерки ветра. Мори сделал большой глоток чая. – Я вправил вывих, зафиксировал переломы, обработал раны. Когда он очнулся, напоил обезболивающим. Он пытался поговорить, но отключился снова через пару минут. Дышит редко и хрипло, побледнел, лоб холодный. Возможно внутреннее кровотечение. В дальнейшем я бессилен. Чуя слабо покивал головой. А ведь он боялся спускаться первым по старому ссохшемуся тросу. А ведь мог быть сейчас на месте Эйса. –… не думай, что я не замечаю твоих тяжелых взглядов, и не затаивай злобу, мол, никто из нас не сожалеет. Каждый переживает, но по-своему, – уставший взгляд Огая беспокойно бегал из стороны в сторону, пока он не прикрыл тяжелые веки. – Мы сталкивались с этим уже не раз, ты помнишь. Да, нет ничего хуже, чем… так внезапно. Но нельзя позволять панике и страху поглощать нас морально, ведь вокруг тысячи других опасностей, которые способны обглодать нас до костей. В прямом смысле этого слова. Ему уже ничем не помочь, но у нас всех все еще есть шанс. С горькой усмешкой Накахара замечал то, как своим бегающим взглядом Мори из раза в раз огибал его по темному крупному силуэту тени за плечами, не позволяя их глазам столкнуться. Как уверенно вел свой длинный монолог, не позволяя темной желчью лечь на язык слову «смерть». Как, прикрыв тяжелые веки, он допивал свой чай, думая ровно о том же, о чем и Чуя. – Я… понимаю. Одними пересохшими губами. Где-то на грани слышимости. – Это прозвучало слишком грубо, да? Извини меня. И все равно недосказано. Чуя отлично знал, что Мори не договорил – давал время, чтобы подобрать правильные слова. Мори сделал еще один глоток чая, поморщился, обжигая горло горячей жидкостью. Кусал губы, часто моргая, неотрывно смотрел на костер, будто собирая в голове по кусочкам в одно целое нечто очень важное. Вздохнул тяжело, застыл на секунду, вслушиваясь в шуршание полиэтилена – и хрипло начал говорить. – У меня была сестра. Светлые, вьющиеся волосы, которые мама всегда заплетала в красивые косички и украшала ленточками, большие круглые глаза, румяные щечки. Накахара поднял взгляд, и в больших голубых, цвета озерной воды подо льдом, ярких его радужках, и бездонно-черных широких зрачках заплясали отражения вьющихся языков огня – оттенка его обжигающих, рыжих витков волос, сейчас не скрытых вязаной синей шапкой. – Ее все любили – такую невозможно было не любить. Полная противоположность мне, а я даже и не завидовал никогда, потому что на такую и обижаться дольше пяти минут грешно было. Как, сопя, заползет на колени, в своих этих многослойных юбках цветастого платья, чмокнет в нос, обовьет шею теплыми ручками, прижмется щекою к щеке, жалобно-жалобно прощения попросит… Вредничала, и капризы устраивала, конечно, знатные, но на тумаки от меня и от родителей не долго дулась, понимала, что по делу. Мори Огай – если не самый, то один из самых болтливых людей, которых когда-либо встречал Накахара. То ли от невероятной начитанности и объемного словарного запаса, то ли от природы такой, он способен был вести поучительные лекции, казалось, часами напролет, а для каждых посиделок у него непременно находилась тема для разговора, которую ему не тяжко было поддерживать и одному: пожалуй, доводить беседы с ним до конца стойко умели выносить лишь Коё и Хиротсу, остальных, какой бы интересной тема не оказывалась, от переизбытка обрабатываемой мозгом информации начинало отрубать уже после часа (моно-)диалога. В потоке длинных сложных слов, профессиональных терминов, выразительных цитат и заметок «как-бы-невзначай» порой трудно было понять, все ли из сказанного оказывалось непосредственно по делу, или уже не в ту степь понесло, но говорил он красиво, громко, внушительно, грамотно поставленной речью, так, что и разговор поддержать можно, и просто послушать, медленно засыпая, приятно. – Мать умерла, когда я в университете учился, отец – еще раньше, тяжкая работа довела. Пришлось мне сестру к себе забрать, в большой город и свою крохотную квартирку. С моим режимом учебы подрабатывать было тяжело, но крутились как могли: кушать хотелось всегда, и играться с хозяином квартиры было опасно, едва упросил его за сестрицу… тем не менее, кое-как на стипендии вытягивал, платья ей да косметику покупать. Она, знаешь, всегда была красивая, как кукла; талантливая ко всяким танцам, рисованиям, плетениям, – и ни разу не охочая к науке. А разве накричишь на нее, бездельницу, когда она скрестит руки на груди обиженно, надует румяные щеки и хлопает ресницами, длинными-длинными? Ни сил, ни желания. Чуя головы не поднимал, разглаживал прохладную плащевую ткань темно-розового пальто Озаки. Наклонялся все ниже, якобы разглядывая, аккуратны ли, плотно ли сидят небольшие стежки двойной ниткой, а сам все обветренные губы кусал. Слушал то, что говорится сейчас, прокручивал в голове то, что услышал ранее. Неподтянутый с изнанки стежок на лицевой стороне ткани вылез не вовремя замеченной крупной петелькой, и надо либо все распарывать и перезашивать по новому, либо попробовать аккуратно подтянуть нитку. Затраченных сил было жалко – теперь миссия по поиску подлой нитки могла считаться делом чести. Так и к чему же все вел Огай?.. – Баловал я ее, насколько мог, не в силах был ни одну ее прихоть оставить без внимания. Просила она самостоятельности, мол, взрослая уже, экзамены сдаст, поступит в театральное, будет в общежитии ко взрослой жизни привыкать, и не сдержался я – дал добро. Хотя тогда уже полноценно работать начал, квартиру побольше могли себе позволить, но не смог возразить… А она и года не проучилась. Прибежала ко мне со слезами на глазах и справкой от врачей на руках – второй месяц. Думал, не готова она еще ко всему этому, сама как ребенок, согласится прервать, пока не поздно. А она в истерику и категорическим отказом. Пришлось бросить все, схватить ее в охапку, вернуться в родные края, в отчий дом – куда там теперь большой город. – Вот так просто? – неожиданно прохрипел низким голосом Чуя. Мори тяжело глянул на него, покачал головой. – Простудился все-таки, чертенок, – он пригрозил пальцем, и снова поник, продолжая тихим, непривычно грустным голосом: – да она ничего и не рассказывала. Обиделась жутко, что домой забрал, указала, мол, не моего это ума дело, я больше и не спрашивал – все боялся, она ведь и взрослая уже, самостоятельная, не стоило лезть в чужую личную жизнь, пусть и она мне сестра. Мэр наш – по-смешному громко звучит для такой дыры, правда? Я всегда так считал, – как узнал, что я на медицинском отучился, загордился весь, предложил к врачу местному устроить, пьянчуг в порядок приводить да детям колени побитые зеленкой мазать, иногда что посерьезнее, так, в качестве практики. Грех отказываться. А сестрица все ходила, отмалчивалась. Истерики начинала, но я за день на работе настолько выгорал, что на нее никаких эмоций не хватало, так она и быстро бросила сцены разыгрывать. Оттаяла, помогать начала, нечто вроде парикмахерской организовала, девочкам на праздники прически плела. А на день зимнего солнцестояния подарила мне племянницу; такую же светлоглазую, светловолосую, просто две капли воды. Как из больницы сестрицу домой забрал, снова начала ходить пружинисто, танцевать, песни свои петь и косы заплетать, и на дочку все глядела… я уж обрадовался, думал, отпустило ее наконец. И полумесяца не прошло, отпросилась у меня в город, пеленок купить, одежды какой еще, а я и пустил: вещей детских у нас не густо было, кроватка скрипучая с чердака, что заранее смог привезти да что соседи дать смогли, у кого тоже дети малые были. Вернулась под вечер, грустная, как в воду опущенная, к ужину не притронулась, на дочь не взглянула – устала, мол, столько за день пробегала, сразу же спать пошла. Ребенка на меня оставила, а мне было не в тягость: я в ту ночь смену отсиживал, бумажки заполнял, анализы просматривал, все равно бессонно, ну так и заглядывал к крошке раз в полчаса, поправлял одеяла, кормил, переодевал – и дальше работать. Мори, выдерживая долгие паузы между фразами, с напущенной монтонностью в голосе продолжал рассказывать, будто читал вслух один из тех нудных медицинских трактатов, которые никто, кроме него самого не понимал. Порыв измученной души. Столь редкое для всегда улыбающегося, но крайне редко искренне Огая откровение. Одна из множества тайн, кроющихся за его загадочной натурой слишком много знающего доктора. Накахара мог лишь искать глазами узелок на изнанке, прятать взгляд и слушать, слушать, слушать. – А на утро ко мне мэр примчался. Сестрицу мою нашли. Совсем недалеко отсюда, у берега реки, что под водопадом. Только обрывки платья ее любимого и смогли собрать, – голос едва заметно дрогнул, и Огай снова сделал паузу, прочищая горло. – А дома я письмо нашел. Любовь неразделенную ни плотью собственной, ни ребенком удержать не смогла. То-то так в город все и рвалась. Он опустил голову, умолкнув и о чем-то задумавшись. Накахара, внимательно просмотрев все сплетения на изнанке, резко дернул за одну из петелек. Узелок, свернувшийся на лицевой стороне, тут же выпрямился и юркнул за подкладку – осталось только закрепить. Молча, пусть говорить хотелось больше, чем так страшно молчать. Говорить о таком он не умел. Тут не подойдут ни слова сожаления, ни попытки подбодрить. Мори сделал выбор за него: встряхнул тяжелой головой, едва не заехав себе же по лбу металлической чашкой, и внезапно до жуткого радостно воскликнул: – Вот так мы теперь с моей милой Элис и живем! Чуя от неожиданности чуть не порвал уже изрядно помученную нить, но палец все же умудрился больно уколоть. Огай отставил чашку к костру и склонился к юноше, заглядывая в закрытое упавшими тяжелыми прядями лицо. – Настали тяжкие времена, но легко никогда и никому не было. Мы лицом к лицу встретили этот тихий апокалипсис. Нас ли единственных настигла эта страшная карма? Надеяться ли на шанс быть спасенными теми, кто оказался по ту сторону беды? Спасаться собственными силами? Есть ли в этом хоть какой-либо смысл и надежда? Знаешь, это и называется правом выбора. Перед тобой, как и перед каждым из нас, всегда будет стоять выбор. Используя его, ты должен помнить, почему ты здесь, для чего ты здесь. Помнить, что не всегда меньшее из двух зол дарует тебе желанный исход. –Почему вы говорите мне это все? – пальто было аккуратно сложено и переложено с теплых колен на шуршащий рюкзак. Чашка, ополощенная талым снегом, отправилась туда же. – Пусть небольшая история из моего прошлого послужит тебе хорошим уроком. Ты славный мальчишка, – хмыкнул Мори и оперся на вытянутые назад руки, запрокинув голову. – Ходячий огонек. И глаза голубые, но не лед, а теплые, как весенние воды. Не хотел бы видеть, как ты превращаешься в Кая с холодной льдинкой вместо сердца. Новый мир будет нуждаться в живых людях, Накахара. Пока ты будешь жить душой – продолжишь жить и телом. Хриплый болезненный стон за спиной прервал его поток слов – Чуя встрепенулся, обернувшись, но доктор с места не сдвинулся, снова задумавшись. – Правильно ли я слышал, ты сегодня точил свой нож? Хорошо получилось? – внезапно спросил Огай. – Шкурки с кроликов теперь снимаются намного легче. Думаю, отлично будет разделываться даже замороженная оленина, – покачал головой юноша. Мори, почесав шею, оглянулся через плечо, внимательно уставившись в тот угол пещеры, где должен был лежать измученный Эйс. – Что-то скальпели мои подзатупились. Не одолжишь ли мне его до завтра? Накахара помнит их первую встречу – то, как Эйс вихрем влетел в его комнату, а перепугавшийся Чуя едва не проткнул его перочинным ножом, оставленным Мори на столике. Помнит, как, сдружившись, прокрадывались на кухню после отбоя, прячась в тусклом свете маленькой свечи, до самого утра болтали о прошлой жизни и играли в покер – в старой потертой колоде не хватало нескольких карт, но от этого становилось только интереснее. Тихо никогда не получалось, рано или поздно на шум кто-либо приходил: Хиротсу молча присаживался рядом, и игру начинали сначала, только уже на троих, Коё приносила вино и кучу забавных баек, Мори тяжело вздыхал и взывал к совести – «в вас осталась еще хоть капля стыда? вы мешаете спать малышке Элис» – но ни от игры, ни от вина не отказывался, пусть и потом с самого раннего утра отыгрывался на них, отправляя абсолютно не выспавшуюся парочку друзей в лесопосадку, за свежим снегом и дровами, или к озеру – за пушистыми кошачьими хвостиками и рыбой. Лучше ли умереть от рук собственных товарищей, чем встретить свою безнадежно неминуемую смерть в абсолютном одиночестве и долгих муках от тяжелых травм, быть растерзанным дикими зверьми, стать жертвой каннибалов? Это ли называется выбором? Это ли все, что он может дать человеку, ставшего ему семьей? Нож ловким движением выскальзывает из небольшого кожаного чехла и протягивается мужчине рукоятью вперед. – Жаль, – бесцветно шелестит Накахара, пожимая плечами. – Он отлично играл в покер.

***

– Мори, а как вы стали главным врачом Милтона? В смысле, а что случилось с человеком, у которого вы стажировались? – Заинтересованно спросил Чуя, приподнимаясь со своего спального мешка. – Ох, печальная история, – Огай, пытавшийся аккуратно сдвинуть раскинувшуюся на две постели Элис, при этом не разбудив ее, отвлекся. – Однажды он перепутал таблетку мышьяка с аспирином. Я в тот день отправился на вызов, а когда вернулся… ну, поздно уже было что-либо предпринимать. – Как можно было перепутать мышьяк с обезболивающим? – Чуя подпер щеку рукой и нахмурился. – Видимо, врач из него был такой себе. – Он горел страстью к алкоголю, но совершенно не умел пить, – равнодушно протянул Мори, – я говорил, что когда-нибудь это его доведет. – Это так странно, – хмыкнул Накахара, плюхаясь головой на свернутое пальто, – и никто ничего не заподозрил? Больше похоже на то, что его отравили. – Даже не знаю, что тебе сказать, Чуя. Он был довольно… конфликтным человеком. Многие с ним не ладили. Я был подавлен смертью наставника, но на меня тогда свалилось столько работы, что оказалось совершенно не до скорби – Милтон охватила эпидемия ветряной оспы, куча детей заболело почти одновременно, и моя Элис тоже. Школу и детсад закрыли на карантин, приходилось разрываться между уходом за своим больным ребенком и вызовами на дом к другим таким же… Была полиция, было что-то вроде расследования, но все свели к неаккуратному обращению с ядовитыми веществами. – Я сожалею. Нелегко же вам пришлось, – неловко проговорил юноша. – Извините, что поднял эту тему. И спасибо большое, что рассказали. За все. Спокойной ночи. – Пустяки, на забивай себе голову. Сейчас это уже не более чем дурные воспоминания, - отмахнулся доктор. – Сладких снов. Отдохни хорошо, завтра нас снова ждут великие дела. В тени от мягкого пламени костра, радостно трещащего, укрытого полупрозрачным полиэтиленом от ветра, привычная мягкая улыбка Мори Огая становится похожей на кровожадный оскал. – Отравили? Надо же, вот как.