Охотник

                          Снова танк на танк, снова дуэль талантливых командиров, снова обе железные махины повреждены и непригодны для использования. Как в сорок первом. Только вот теперь русский держал врага на прицеле, а не наоборот. Своего парабеллума у немца в кобуре не оказалось, а «Пантера» едва балансировала на краю моста, грозя в любой момент свалиться в реку. Ноги Клауса были чудом не оторваны, но обожжены и ранены, изрезаны кусочками металла, из которых несколько глубоко впились в плоть. И кто сказал, что регенерация обеспечивала нечувствительность?.. Даже не было возможности встать: ноги не слушались, пронзаемые болью, — и это било по его гордости: погибать лёжа совсем не хотелось. Ему не было страшно. Возможно, досадно от проигрыша, но не страшно. И понадобилось же ему высунуться из башни и бросить вызов молодому танкисту, когда можно было выполнить свою задачу, выстрелив второй раз. И ведь нужно было делать три метких выстрела по отдельным частям танка, вместо одного фатального. Хотел не убить, а победить, поймать, как охотник, долго преследовавший свою жертву и, наконец, загнавший её в тупик. Вот и расплатился поражением за свои азарт и желание продемонстрировать превосходство... С какой-то стороны, смерть для него сейчас была наилучшим вариантом. Свои были бы вынуждены отвезти штандартенфюрера к начальству, у которого его ждал расстрел за проваленное с треском задание: позволил русским сбежать, забрав с собой танк, допустил гибель нескольких курсантов и офицеров на превратившихся в настоящий бой учениях, не выполнил миссию, инициатором которой сам и выступил, этим самым лишая Третий Рейх ещё одного шанса и подводя ближе к поражению. У русских его тоже ждал расстрел или, что хуже, плен. Обе стороны были теперь закрыты для него. Если погибнет сейчас, ему наконец-то больше не придётся ничего скрывать, терпеть дикий голод, не смея наброситься на своих же людей. Всё же его «бессмертие» и близко не имело таких границ, которые описаны в книгах. Раны, кровотечение, падение с высоты и танк, который наверняка его придавит собой... Безусловно, регенерация начнётся — уже началась, — но такие сильные повреждения без крови не залечатся до конца. Даже если не погибнет от них, так усохнет от голода. Смерть лучше существования в виде монстра, лучше сдачи на милость победителя. А русский всё целился, ждал чего-то. — Стреляй! — процедил немец, смотря в глаза своему противнику. Он был готов. Палец решительно лёг на спусковой крючок, но незамедлительного выстрела так и не последовало. Казалось бы, всё легко и очевидно: вот враг, погубивший твой первый экипаж, враг с высоким званием, полученным не за красивые глаза, а убийства твоих соотечественников, — стреляй. Он не пощадил тебя три года назад, оставил травму на всю жизнь, так откуда взялись сомнения и сострадание?.. Николай убрал палец и отвёл дуло оружия в сторону. Ягер фыркнул и откинулся на спину с нервным смехом, прерываемым хрипом и кашлем. Надо же — пощадили. Не мог понять, то ли у всего народа иванов такие принципы, то ли у этого конкретного человека. Пощада врагу — неимоверная глупость в условиях войны или качество, достойное уважения и восхищения? А может русский просто решил не тратить патроны на врага, который погибнет и без его участия. Немец снова приподнялся, опираясь на левую руку, и увидел, как русский мотнул головой в сторону, как бы зовя его за собой. Значит, дело не в экономии патронов. Только младший лейтенант не замечал, что немец и при желании подняться и пойти не смог бы. «Нет, Николай, я к вам не присоединюсь». Клаус протянул руку Ивушкину, понимая, что вот-вот свалится вниз. Русский поколебался, но всё же убрал оружие за спину, направляясь к противнику. «Пантера» снова издала предупреждающий скрежет и начала заваливаться, но коричневый сапог наступил на её край, удержав в хлипком равновесии. Немец поморщился от боли, вытянув руку ещё дальше, и Николай крепко ухватился за его ладонь. Он тут же дёрнул её на себя, неверно расценив жест Ягера, и тот сразу же дал это понять, не позволив себя вытащить. Ивушкин поднял на штандартенфюрера вопросительный взгляд, на что немец усмехнулся: русский явно думал, что протянутая рука означала просьбу о помощи. На самом деле Ягер лишь хотел перед смертью отдать дань уважения такому же, как он — командиру, танкисту, солдату, человеку, преданному своей родине. Возможно, будь они на одной стороне... Крепкое рукопожатие, приподнятый в улыбке уголок губ и цепкий взгляд холодных голубых глаз. Немец признал Николая достойным противником. Больше ему здесь делать нечего. Клаус разжал пальцы, а танк начал уже окончательно сваливаться с моста. Но за мгновение до того, как ладонь немца полностью бы выскользнула, русский лишь крепче ухватился за неё, тревожа обожжёную кожу. «Пантера» с грохотом упала в воду, подняв в рассветный воздух фонтан брызг. Ягер повис над рекой, сжал зубы от боли и вскинул на Николая злой взгляд. — Ивушкин! — рыкнул он, глазами очень ясно говоря: «Даже не думай». — Ивущкин-Ивущкин, — передразнил русский на немецкий манер, схватил его второй рукой и из оставшихся сил потянул наверх. Затаскивание на мост вышло не шибко аккуратным — Ягер вскрикнул, когда ноги ударились о каменный край. Николай уложил немца на спину и устало привалился к танку. «Зачем я это сделал?.. Чёрт его знает. И главное, что с ним самим теперь делать?» Только сейчас он заметил причину, по которой штандартенфюрер не вскочил на ноги, чтобы хотя бы спрыгнуть с «Пантеры». До этого не было видно: откинутая крышка люка мешала, да и наблюдал он только за глазами и лицом молчаливого немца. Только взглядами они и общались, не имея возможности понять слова. «Раны серьёзные... Может и умереть от потери крови». Николай наблюдал, как Клаус тяжело дышал сквозь стиснутые зубы, а потом посмотрел на него с ледяной яростью. Ивушкин сглотнул, ведь такого взгляда не ощущал на себе ни разу от всегда сдержанного и хладнокровного немца. — Зачем ты это сделал, твою мать?! Думал, сохранив мне жизнь, сделаешь благое дело? Ты даже не представляешь, какой подвергаешь опасности свою собственную шкуру и экипаж, идиот! Русский лишь понял, что его явно бранили и, возможно, не в самой мягкой форме. Немецкий язык на повышенных тонах вообще сам по себе слышался для него, как одно сплошное проклятие. Наверное, ему задали тот же вопрос, что мучил его самого и который зададут его товарищи. А Ягер действительно был зол, даже сорвался на крик и ругательства. Мало того, что его безрассудно спасли, так теперь его сущность могли легко раскрыть. Если русские полезут к его ранам, а потом обнаружат, например, что очень быстро остановилась кровь, то вряд ли поверят в его невероятную живучесть. Более того — он был голоден, голоден до жжения в горле и боли в дёснах, организм требовал пищи и ресурса для регенерации, а рядом находились пятеро человек с бегущей по венам или вытекающей зазря кровью. Если он сорвётся, то два года труда и мучений коту под хвост. Пусть русские и враги, но он не хотел снова становиться зверем. Штандартенфюрер ещё несколько секунд тяжело смотрел на Ивушкина, выдохнул сквозь зубы, а потом вернул себе контроль над эмоциями и отвернулся. Из переднего люка высунулся Степан Савельевич. — Ну шо, кончились фрыцы? — весело спросил мехвод, но тут же изменился в лице, заметив немца. — Мыкола... А этот чёрт почему..? Из танка вылез Ионов, оценил ситуацию и с тем же немым вопросом в глазах посмотрел на своего командира. — Парни, я... — он покачал головой, зло фыркнув самому себе. — Не спрашивайте. Всё равно не отвечу. Сам не знаю. — Ну, спас ты его. А что дале? — Василёнок явно не одобрял решение своего командира. Он встал рядом с Ивушкиным. — Проблемы будем решать по мере поступления. Сейчас нужно вытащить Волчка и избавиться от танка, чтобы фрицам не достался. Потом отправиться за Аней. Аптечки у нас нет, что очень плохо... Хотя можно... — Николай глянул на Ягера, а потом полез в танк, доставая несколько листов бумаги и карандаш. Пока Василёнок и Ионов вытаскивали раненого товарища из танка, Ивушкин нарисовал один большой прямоугольник, несколько маленьких — окна и дверь, и красный крест. Рядом знак вопроса. Склонился над Клаусом, показывая ему листок. — Знаешь, где в этом городе больница? Штандартенфюрер сфокусировал немного плывущий взгляд на рисунке, сообразил, что понадобилось русскому, и ответил, с трудом вспомнив нужное иностранное слово. — Не...грабить. — Ишь о чём волнуется! — фыркнул Степан Савельич. — Может всё-таки пристрелить его, а? Лишний раненый, да и очухается — мало ли чаво натворит. — Хоть он и фриц... Не хорошо это — добивать после спасения, — шмыгнул Серафим. — Да и шанс он нам дал на площади, а не выстрелил сразу. — С ума ты сошёл...командир, — тихо пробормотал едва державшийся в сознании Демьян. Ягер закашлялся, сглатывая текущую по горлу кровь, и начал приподниматься на локтях, сжимая зубы и пытаясь вылавливать из чужого языка отдельные слова, которые были постоянно на слуху во время войны. «Пристрелить», «раненый», «шанс» — очень похоже на родное немецкое слово, «командир». Видимо, обсуждали, что с ним делать. — У нас нет времени самим искать! — прикрикнул на него Ивушкин, не понимая, зачем вообще говорил с ним по-русски. — Скоро могут прибыть твои, — указал на него пальцем, — солдаты, подкрепление. Только теперь они тоже враги для тебя. «Солдат» — вообще почти идентичное слово. «Враг» — тоже знакомо. Клаус понял смысл сказанного и был вынужден признать правоту русского. Только мысль о том, что ещё минут десять назад товарищи и соотечественники теперь приходились ему врагами, вызывала боль. «Мне не важны эмоции», — напомнил он себе, стараясь подавить это возникшее чувство. Не время, не место, не подобало его званию. Он знал план этого маленького городка, изучал карту перед тем, как расставить «Пантеры» по улицам для засады. Ему не хотелось только, чтобы русские забирали медикаменты, ведь на войне каждая упаковка, каждая баночка на счету. Но придётся содействовать им. Долго здесь сидеть нельзя, быть пристреленным своими же не хотелось. Клаус вздохнул, забрал у Ивушкина лист и карандаш, отметил местоположение их самих крестом, схематично начертил дома и провёл стрелку. — Отлично, Николяус, — младший лейтенант забрал «карту» у недовольно фыркнувшего на своё намеренно исковерканное имя немца. — Серафим, ты со мной. Василёнок, вот оружие на всякий случай — подождёшь здесь. Вряд ли он способен сейчас что-то сделать, но всё же приглядывай, — кивнул на Ягера. — Понял, командир. — То есть это всё же разграбление города? — пробормотал Ионов. — На этот раз просить не у кого, Серафим. Но вопрос уже не в еде, как в прошлый раз, а в жизни твоего товарища.       Вскоре они вернулись. Николай принёс в руках свою куртку, которую использовал как «мешок» для препаратов и некоторых продуктов, которые удалось взять из лавок, а Ионов — носилки. Экипаж обсудил план действий и поджёг танк, с тоской поглядев на него на прощание. Машина, сослужившая добрую службу сначала солдатам на фронте, а потом и им, сделав возможным побег из плена, подарив долгожданную свободу. Ивушкин смотрел на танк и вдруг осознал, что самим его наличием они были обязаны Ягеру, а так же либо его глупости и самоуверенности, либо осознанному игнорированию снарядов в нём. А ещё он бы не увиделся снова со Степаном, не встретил бы ставшую любимой женщину... Был бы убит. Их свобода стала возможна только потому, что этот фриц приехал именно в Ордруф, а не другой концлагерь. Какое совпадение. И как же их судьбы оказались так переплетены? Клаус поспособствовал и плену младшего лейтенанта, когда подстрелил его в сорок первом, и освобождению, когда предложил быть живой мишенью для его курсантов в сорок четвёртом. Первый бой, вторая встреча, косвенное спасение жизни русского, побег, второй бой, спасение жизни немца. Николай опустил голову и решил отложить размышления на потом. — Пора идти, парни. Здесь оставаться нельзя. Остановимся и подлатаемся уже где-нибудь в лесу или в поле, если дойдём до него сразу. Волчка на носилки. А этого чёрта я понесу сам. Экипаж скосил глаза на немца, но спорить с командиром не стал. Ивушкин присел на корточки перед Ягером и схватил его за руки. Тот раздражённо дёрнулся. — Ну что, Николяус, будешь буйствовать? Или всё-таки усмиришь свою неимоверную арийскую гордость и позволишь помочь? Не дожидаясь ответа, Николай только крепче схватил его под локти, развернулся и закинул себе на спину. Теперь руки немца, за которые его держали, свисали спереди русского, а голова была перекинута через плечо. — Чёртов русский. Сам же потом пожалеешь об этом, — процедил Ягер. — Можешь не тратить силы на своё шипение: всё равно не пойму, — усмехнулся Ивушкин, последний раз взглянул на пылающий танк и направился в сторону леса. — Вперёд, парни.