Охотник

                    Солнце окончательно вступило в свои права и светило в этот день по-особому жарко, как будто назло взмыленным, уставшим и раненым танкистам. Лес был не такой густой, чтобы полностью укрывать кронами деревьев от изнурительного света. Экипаж уже останавливался один раз, чтобы немного отдохнуть и выпить воды, но большего позволить себе не мог: нужно было как можно скорее добраться до поля, а иначе Аня, дождавшись вечера без своих товарищей, могла уйти одна, помня об указании Николая. Но на данный момент Ивушкин думал об этом скорей как о факте — гораздо больше его сейчас волновало состояние Волчка и, как это ни странно, немца. Время поджимало, не позволяя остановиться и хоть немного заняться их ранами. О состоянии Демьяна младший лейтенант спрашивал по дороге у несущих его Василёнка и Ионова; Волчок потерял сознание, но дыхание было ровным. О том, жив Клаус или уже нет, Николай узнавал по тяжёлому и сиплому дыханию где-то около уха, которое стало довольно привычным, чтобы приходилось специально прислушиваться. И Ивушкин заметил за собой, что он действительно прислушивался, желая убедиться, что Ягер жив. А ведь с его смертью всем стало бы легче, менее проблемно. И с этой точкой зрения мехвода младший лейтенант был полностью согласен — умом. Но что-то подсказывало: если им мгновенно было принято решение о спасении немца на мосту, то, значит, его смерть будет чем-то грозить лично для Николая. Он не понял, как на нём может отразиться гибель противника, врага, но сил вникать не было. Штандартенфюрер о чём-то думать сейчас практически не мог. Ноющая боль жгла ноги и ладони, он чувствовал, как очень медленно шёл процесс регенерации, останавливая сначала кровотечение. Ягер был полностью сосредоточен на собственном контроле, потому что слева от его лица, совсем близко, у русского уже не текла, но сочилась кровь из уха, из небольшой раны где-то выше лба, стекая по щеке и ниже — по шее, впитываясь в воротник. А ещё Николай был в одной полурасстёгнутой из-за жары рубашке. И только этот жалкий кусок ткани отделял немца от кожи, если бы он сорвался. Клаусу казалось, что скоро он начнёт сходить с ума. Чужое сердцебиение и чужое сбившееся от усталости дыхание гулом отдавались в ушах, а нос никак не мог игнорировать запах, пробуждающий внутри зверя. Штандартенфюрер мысленно проклинал Ивушкина за то, что ему сейчас приходилось терпеть, но проклятия эти были уже на грани отчаяния и ненависти не несли. Ягер понимал, что бессмысленно винить Николая в том, о чём тот не подозревал, чего не мог себе даже представить. Русский просто проявил до сих пор непонятное немцу милосердие и явно не допускал мысли, что вытаскивает из лап смерти нечеловека. И сейчас Ивушкин думал об угрозе, которая могла поджидать его экипаж в виде бродивших около границы вражеских солдат, думал об угрозе того, что его товарищ мог погибнуть, но никак не думал, что существует угроза намного ближе — висит у него на шее и пытается бороться с собой. Клаус выдохнул сквозь зубы и отвернул голову в сторону, надеясь, что это хоть как-то поможет. Ивушкин недовольно проворчал, когда его подбородок задела немецкая фуражка. Солнце светило штандартенфюреру прямо в лицо, и тот поблагодарил судьбу за отсутствие боязни света. Иначе он давно бы уже, в первые же дни своего нового существования, сгорел заживо и превратился в пепел. Это проклятие вообще досталось ему от какой-то напавшей твари будто наполовину, что имело и плюсы, и минусы: отсутствие некоторых слабостей, но и отсутствие некоторых полезных способностей. Ягер не сгорал на солнце, но обжигался о серебро, имел бо́льшие, по сравнению с человеческими, физическую силу и выносливость, но в довольно узких, по сравнению с книжными, пределах. Он при желании мог видеть в темноте и быстрее запоминать что-либо. У него была регенерация, но без пищи она не могла залечить серьёзные травмы. Клаус имел улучшенные слух и обоняние, но не знал порой — недостаток это или достоинство. Научиться отгораживаться от лишних звуков ему было очень сложно, как и сложно существовать, пока он не научился. Он слышал все голоса и крики за ближайшими стенами и на этажах верхнем и нижнем, слышал издалека лай собак, слышал шелест бумаг и трезвон телефонов, слышал биение множества сердец и шум кровотока. И всё это одновременно, сводя с ума. Повышенная слуховая чувствительность играла с ним злую шутку каждый раз, когда он был в танке. При каждом попадании снаряда и очень близком взрыве его не просто контузило и временно оглушало, а оглушало по-настоящему. Спасало то, что барабанные перепонки тут же восстанавливались. Ягер научился спать по ночам и бодрствовать днём, вопреки своей новой природе, но при необходимости мог бодро просидеть всю ночь. Самый большой недостаток его сущности — вечная, дикая и преодолимая лишь до определённого момента жажда. Но он мог перебиваться какое-то время и полусырым мясом, мог даже есть обычную пищу, но без пользы, почти без утоления голода и прежнего вкуса. Штандартенфюрер в первый год после нападения читал книги с историями о вампирах, а потом пробовал тайно, забравшись далеко от штаба, использовать способности, которые в них находил. Что-то получалось, что-то нет, а чего-то он не пробовал. Как и уязвимости проверил не все. Но он никогда не пользовался способностями в жизни, скрывал от всех свою новую сущность, начиная с сорок второго года. Клаус сам не мог поверить в существование напавшего на него монстра, но то, что он выжил после этого, а потом в неадекватном и полубессознательном состоянии выпил досуха трёх мирных граждан, заставляло убеждаться в реальности происходящего. Поначалу было очень сложно. Он запирался в кабинете и прокусывал собственные кулаки, подавляя инстинкт, требующий крови. Один раз даже сорвался, кинувшись на проходящего мимо по пустому коридору солдата: с рыком схватил за плечи и сильно вжал спиной в стену. Когда парень испуганно проблеял: «Герр штурмбанфюрер*, что я сделал не так?», Ягер опомнился, отпустил его и похлопал по плечу: «Ничего». Повезло, что солдат не нашёл в этом ничего сверхъестественного, а подумал, что у начальства был тяжёлый день. Во время боя горло стискивал витавший повсюду металлический запах, дёсна начинали ныть, требуя выпустить клыки, перед глазами появлялась мутная красноватая пелена. Только несгибаемая воля и брошенный самому себе вызов позволили ему сохранять трезвый рассудок, успешно завершать боевые операции. О том, как он питался первое время, штандартенфюреру не хотелось даже вспоминать. О его природе никто не должен был узнать ни в коем случае, а иначе ему грозило немедленное уничтожение в лучшем случае, а в худшем — опыты. Ягер продолжал идти вперёд, привыкая к новым условиям, сдерживая себя и не используя способности. Он хотел добиться всего сам, без помощи кровососа, которого в себе постоянно перебарывал. И стал штандартенфюрером, получил доверие верхушки, уважение подчинённых и других офицеров. Мог бы достигнуть и большего, но судьба свела его с одним находчивым младшим лейтенантом.       Николаю бросилось в глаза кольцо на безымянном пальце правой руки немца, сейчас заляпанное кровью. Ивушкин впервые подумал о Ягере, как не о враге, командире или солдате. Когда сидишь в танке контуженный от попавших в цель снарядов, теряешь своих товарищей, узнаёшь о новых захваченных и разгромленных родных территориях, о множестве взятых в плен и замученных пытками людях, когда сам несколько лет подвергаешься истязаниям, не можешь смотреть на врагов никак иначе, кроме как на машины для убийств, на захватчиков, на жестоких тварей, заслуживающих только смерти. Как-то забывается, что у каждого вражеского солдата где-то там, на его родине, тоже осталась семья, а может и была убита, что он тоже являлся чьим-то мужем и отцом. Он мог вообще не желать войны, убийств, но был вынужден выполнять приказ. Война нужна была тем, кто сидел на верхах, а не простым людям... Николай заметил, что Ягер не был похож на тех нацистов, которые убивали и пытали с наслаждением, презирали людей за внешность, отличную от арийской. Если бы младшего лейтенанта попросили охарактеризовать Клауса, как нациста, одним прилагательным, он бы ответил: «Адекватный». — Николяус, — обратился Ивушкин. Немец в ответ только прохрипел что-то похожее на: «М?», и даже не повернул головы. — Фрау? — спросил Николай и приподнял правую руку Клауса. — Да. Жена, — тихо ответил Ягер и подумал, что никогда с ней больше не встретится, а последняя память о ней — чёрно-белая фотография, висевшая в его танке, теперь затонула в реке вместе с боевой машиной. А вдруг она забеременела после их последней встречи или вообще уже родила ребёнка, который теперь будет расти без отца? Клаус должен был испытывать боль по этому поводу, но почему-то в голове было пусто. Было какое-то смутное чувство, что всё, что было дорого, всё, чего добивался и к чему стремился — всё навсегда осталось в прошлом. Он больше не чей-то сын, муж и, возможно, отец, больше не чей-то командир, имеющий высокое звание, больше не один из лучших танковых асов Третьего Рейха. Он лишь побеждённый солдат, не являющийся к тому же человеком. Жизнь разделилась на до и после в тот момент, когда русский затащил немца обратно на мост. Так теперь Ягер думал о себе, но не было душевной боли, паники, печали или чувства обречённости. Может быть ещё не совсем дошло через физическую боль и дикий голод, а когда придёт осознание, то он точно возненавидит Ивушкина и своё существование. А может быть и просто смирится, не имея возможности что-либо изменить. Внезапно штандартенфюрер вскрикнул и тут же сжал зубы, чтобы заглушить следующие крики. Как оказалось, ноги были не только обожжены и изрезаны, но и вывихнуты. Начали медленно вправляться кости. — Чаво это он вдруг? Спокоен же был, — удивился Василёнок. — Я не знаю, — растерянно ответил Ивушкин, который смотрел на свои запястья, схваченные окровавленными пальцами немца. Ягер схватился за руки русского совершенно неосознанно, просто так легче было терпеть, а ничего другого ближе чужих запястий не нашлось. Он на пару мгновений потерял контроль и сжал их так, что Николай зашипел от боли, а его кости будто могли в любой момент хрустнуть. Он попытался отдёрнуть руки, но в них вцепились намертво. — Да отпусти ты, мать твою! Ягер! — рявкнул Ивушкин. Клаус резко распахнул зажмуренные глаза, увидел причину, по которой на него злился младший лейтенант, и разжал пальцы. Побелевшая под ними кожа быстро порозовела от прилившей крови. И немец, и русский одновременно подумали, что через какое-то время на запястьях появятся яркие синяки в виде следов от пальцев. Очевидно было, что Ягер вскрикнул тогда от боли, которая продолжала его мучить до сих пор, судя по частому дыханию сквозь сжатые зубы, но причину её резкого появления Николай понять не мог, а сейчас пытаться что-то выяснить было бесполезно. А штандартенфюрер, продолжая терпеть процесс регенерации, злился на себя за несдержанность: он действительно мог просто раздавить запястья русского. Во-первых, его бы тут же пристрелил мехвод, сочтя действия немца за нападение на командира. Во-вторых, если бы этого не случилось, у экипажа возник бы логичный вопрос: «Как это возможно? У человека нет такой силы». В-третьих, такая травма для Ивушкина была бы неизлечима: его кости не могли собираться по маленьким кусочкам, в отличие от костей вампира. А травма командира обернулась бы проблемой для всех, и для немца в том числе. Ягер сжал кулаки, но от этого не полегчало — только потревожил обожжённую кожу. В голову пришла навязчивая мысль вцепиться зубами в плечо молодого танкиста, но была тут же выкинута. Николай наблюдал за действиями немца, прислушивался к приглушённым болезненным стонам, а потом молча и грубовато схватил Клауса за руку и положил его пальцы поверх своего запястья. Штандартенфюрер даже приподнял голову от удивления, а потом посмотрел на Ивушкина. — Не знаю, что уж там с тобой происходит... Можешь хвататься, только кости не ломай. Ферштейн? — младший лейтенант кинул взгляд на Ягера, а потом кивнул головой на свои руки. Клаус не понял сказанного, но догадался, о чём речь, и снова удивился странному русскому. Принимать такую помощь гордому немцу совсем не хотелось, но выбора не было: он не знал, сколько продлится эта боль, но понимал, что скоро мысль о зубах и плече молодого танкиста могла вернуться и уже на этот раз претвориться в жизнь. И он принял помощь.       Аня уже давно проснулась и решила не сидеть дальше в открытом поле, где её могли легко заметить, а хотя бы сесть под какое-нибудь дерево на самом краю леса. Оттуда она могла увидеть приход танкистов. Переводчица волновалась за своих товарищей: сейчас было приблизительно больше полудня, но они так и не пришли. Она боялась, что и к вечеру не увидит их, что этот гадёныш смог загнать их в ловушку и уничтожить или поймать, снова взяв в плен. Что же там с ними: с добродушным Степаном, весёлым Демьяном, спокойным Серафимом и её любимым Коленькой? Тревожные мысли Ярцевой сменились страхом и готовностью ринуться бежать в другую сторону, спасаясь от врагов, когда на горизонте она заметила несколько силуэтов. Приглядевшись, она не заметила никакого оружия, но увидела, что те плетутся из последних сил. Аня со слезами облегчения на глазах и улыбкой побежала к танкистам, но резко остановилась за пару метров до Ивушкина. — К-Коля... — большего она сказать не могла, с испугом и непониманием смотрела на немецкую фуражку, под которой не было видно лица, так как оно было опущено, но несмотря на это, сомнений в личности этого человека у неё не было. — Не бойся. Он уже ничем нам не грозит, — младший лейтенант старался заверить девушку, но сам не был до конца уверен в том, что говорил. Ягер тоже не ожидал, что один танк сможет разнести всю его роту, что Ивушкин сможет сбежать и победить его, однако, это произошло. Младший лейтенант оказался не так-то прост, как казалось. И он понимал, что и Клаус тоже не лыком шит и мог придумать что-то, даже не имея при себе оружия и будучи серьёзно раненым. — Коля, зачем? Ты забыл, кто он? — голос Ярцевой начал дрожать от страха и злости. Она ярко помнила наставленное на неё оружие, совершенно спокойное и равнодушное лицо, холод и готовность выстрелить во взгляде, размеренный счёт до пяти. Она ярко помнила целые вагоны пленных, которые высыпались из них, падая на землю, громкое «приветствие» начальника лагеря, которое ей приходилось переводить не первый раз. Всего, что произошло за годы войны, она никогда не забудет. — Он немец, Коля, наш враг. Он собирался использовать тебя и наших соотечественников в качестве живой мишени, а ради твоего согласия был готов избавиться от меня, как от насекомого. Он недалёк от высшего офицерского состава. Не обнаружив тела своего командира, немцы могут начать обход окрестностей. Что у тебя на уме?! — не висел бы на Ивушкине штандартенфюрер, переводчица начала б нещадно трясти его за плечи. — Они в любом случае начали бы поиски, — Николай немного повысил голос. — Сейчас наша главная задача — позаботиться о ранах. Мы с собой принесли всяких склянок. Тебе надо будет определить, что есть что. Своё решение я вам объясню тогда, — танкист посмотрел на девушку, обернулся на парней, давая понять, что обращается ко всем, — когда разберусь и смогу объяснить его самому себе. Наступило молчание. Аня с немым укором и неверием смотрела на Николая, Серафим и Степан лучше скрывали свои эмоции хотя бы потому, что сейчас их лица не выражали ничего, кроме жуткой усталости. Ивушкин ещё раз окинул всех взглядом и двинулся к другой стороне леса. Они добрались до нужного места и немного продвинулись вглубь. Осторожно опустив носилки с Волчком на землю, Василёнок и Ионов без сил рухнули на неё же. Николай стащил с себя ещё чудом не отключившегося, но близкого к этому Ягера и посадил его под дерево, облокачивая о него спиной, а потом сам завалился на жутко ноющую от тяжёлой ноши спину, расслабленно выдыхая. Теперь можно было отдохнуть и заняться ранами.