Охотник

                          Ягер не мог вздремнуть даже на минуту. Полученная кровь давала ему энергию, требовала получить ещё больше столь необходимого и вкусного элексира. Вкус крови Ивушкина всё ещё ярко ощущался во рту, будоражил своей опьяняющей сладостью, запах совсем свежих ран от когтей дурманил и сводил с ума. Клаус в первые годы нового существования вкусил крови людей из разных стран. Безусловно, она была индивидуальна у каждого, но у людей одной национальности было что-то общее во вкусе. Однако этот русский был особенным среди своих соотечественников — он был его настоящим противником, а теперь и тюремщиком. Словно какая-то неведомая сила намеренно свела на поле боя двух похожих друг на друга человек, а потом свела ещё раз. Если бы не война, они могли бы даже стать приятелями. С этим иваном у штандартенфюрера были личные счёты, и он был единственным выжившим после нападения вампира, поэтому и его кровь была особенной. Он вкусил её один раз и теперь хотел ещё. Ягер повернул голову в сторону дивана. Николай смотрел на дверь, оперевшись спиной о подлокотник и сложив руки на груди. Один раз за сегодняшнюю ночь он уже отошёл от выполнения своих обязанностей, как дежурного — уснул, и это чуть не повлекло за собой непоправимое. После этого младший лейтенант начал чувствовать ответственность вдвойне, но сильная усталость сказывалась, и его веки время от времени стремились сомкнуться друг с другом. Вид сонного, взъерошенного, но упрямого русского вызвал у Ягера слабую улыбку. Николай широко зевнул, шмыгнул носом и перевёл взгляд вбок на штандартенфюрера, с удивлением обнаружив, что на него тоже смотрели. Младший лейтенант прислушался к храпению товарищей на втором этаже, повернул голову назад, чтобы удостовериться, что мехвод в соседней комнате тоже спал. — Ты чего смотришь? — недовольно прошептал русский. — А ты? — чуть усмехнулся немец в ответ. — Я же дежурю. Проверил, не ползёшь ли ты ко мне, чтобы сожрать, — соврал Ивушкин, не моргнув и глазом. На самом деле он сам не знал, зачем посмотрел на офицера. — Не нужно волноваться за это. Хотя и хочется... — Ягер осознал, что сказал это вслух, а не мысленно, только когда заметил в глазах Николая раздражение и опаску. — Я смотрел на тебя, потому что хотел предложить побыть дежурным, — добавил он, чтобы увести разговор от темы его жажды. И тоже соврал. — Совсем дурак? Стоило мне раз уснуть, как ты побежал стрелять себе в голову. — А что, волнуешься? — сверкнул глазами штандартенфюрер. — Да пошёл ты, — шикнул Ивушкин и отвернулся, злясь больше на себя, а не на немца. Действительно ведь волновался. — Ты можешь застрелить сначала нас, а потом себя. И вообще, какого хрена... — Командир, ты что-то сказал? — из-за дверного проёма высунулась голова сонного Василёнка, перебившего младшего лейтенанта. — Прости, Стёп, если разбудил. Я, знаешь, это... Сам с собой говорю иногда. Бывает. Думаю, сам понимаешь, — Николаю стоило больших сил ответить так быстро и спокойно, потому что сердце бешено колотилось от испуга. Если бы он успел договорить, а Клаус ответил, то пришлось бы объяснять экипажу, какого чёрта их командир болтал ночью на русском с пленным врагом. — Понимаю, командир. На войне у каждого крыша немного...того, — печально вздохнул мехвод. — Странно, что от твоих бормотаний этот не проснулся. Лежит ведь почти под диваном. — Боль от ран сильно утомила, видимо, — Ивушкин на мгновение перевёл взгляд на немца, который успешно притворялся крепко спящим. — Ты тоже выглядишь, як живой мертвец. Уже который раз подряд дежуришь — так не пойдёт, — Степан подошёл к младшему лейтенанту и положил ему руку на плечо. — Давай-ка, Мыкола, ложись поудобней, засыпай. Ты больше всех отдыху заслужил. А я посторожу. Николай хотел воспротивиться, но признал, что из него, настолько вялого и уставшего после нескольких дежурств и потери крови, дозорный был никудышный. Он был благодарен Василёнку за заботу. Его мозолистая ладонь на плече обнадёживала и, словно по-отечески, успокаивала. — Рано не поднимай. Пусть народ поспит. Всё равно на этот раз мы ночью пойдём.       Степан посмотрел на спину спящего Ивушкина, на которой через белую рубашку проступили красные полосы, и вздохнул, вспомнив, какие ужасные раны были на теле младшего лейтенанта. Мехвод считал это несправедливостью — самый отважный человек в экипаже больше всех настрадался. Степан уважал своего командира так, как никого другого за всю жизнь, и он был уверен, что и Демьян с Серафимом такого же мнения. Даже фриц — и тот относился к Николаю не как к «русской свинье»: поил алкоголем, вызывал на дуэль, пожимал руку. Василёнок понимал, что ничего ещё не закончено, они не добрались до родины, не доказали, что они не дезертиры и не предатели, однако без Ивушкина они не получили бы и того, что имели уже сейчас. Его смелость и воля к жизни и победе позволили экипажу выбраться из плена, вдохнуть свежего воздуха вместо запаха смерти, крови, болезней и пыли, почувствовать вкус свободы на чужой, но всё же прекрасной природе. Его сострадание спасло девчонку-переводчицу от расстрела, а главного противника — от гибели. Все люди, находившиеся в этом доме, были обязаны Николаю, этому пареньку, так рано ставшему мужчиной.       Пробуждение пришлось на десять часов утра. Все аппетитно позавтракали консервами, кроме Ягера, который без энтузиазма запихивал в себя еду, продолжая играть роль обычного человека. После завтрака последовали лечебные процедуры. Анна, как и в прошлый раз, помогала Степану и Серафиму в лечении Волчка переводом названий на баночках, а Клаус в другой комнате сам передавал Ивушкину то, что нужно для своего же лечения. Точнее, так оно выглядело и звучало для всех. Они видели, как Николай взял чистые бинты и мазь и увёл хромавшего Ягера в другую комнату, чтобы «не подлатывать Демьяна и фрица рядом, в одной комнате, а то как-то неправильно получается, не патриотично». Они слышали из комнаты «Состояние улучшилось» и «Да не пинайся ты!», а также болезненное шипение немца. На самом же деле Ивушкин сначала закатал рукава своей рубашки, чтобы обработать глубокие царапины и поменять бинты на руках, периодически выдавая какие-нибудь фразы для обмана экипажа, а потом за дело взялся Ягер. Николай был рад тому, что сначала решил перемотать руки, потому что раны на них никто не должен был видеть, если бы заглянул. Когда Серафим зашёл в комнату спросить, не нужна ли помощь, он увидел, как на полу Николай придерживал закатанную наверх рубашку, пока Клаус перематывал его спину. Немец в последнюю секунду успел подавить в себе ответ «Нет», потому что теперь, со знанием чужого языка, очень сложно было не вступать в разговор с иванами. Ионов был удивлён тому, насколько спокойными выглядели два враждовавших танкиста: ни презрения и злости на лице штандартенфюрера, ни страха и гнева на лице младшего лейтенанта. — Спасибо, товарищ заряжающий, но мы тут вроде справляемся, — чуть усмехнулся Ивушкин. Он поднял с пола моток лишних бинтов и баночку. — Убери в «мешок», будь добр. — А как же... Ему тоже надо, — Серафим кивнул на Клауса. — Ему уже всё подлатали, — ответил Николай, вспомнив свой шок после случайно увиденных на озере безупречно целых и здоровых ног немца. Ионов кивнул и вышел из комнаты. На самом деле заряжающий видел лишь половину правды, когда отметил про себя спокойствие командиров. Спокойствие было между ними двумя, но в каждом по отдельности шла борьба: у одного против голода, у второго против боязни хищника за спиной. Ягер закончил перевязку и тут же отполз подальше. Ивушкин застегнул пуговицы на рубашке и присел на корточки рядом с немцем. Пользуясь тем, что экипаж и Аня о чём-то весело болтали, Николай шёпотом заговорил. — Ты как? — Как всегда, — в подтверждение его словам сияли голубые глаза. — Немного спасает то, что я не так голоден, как после нашей битвы на мосту. — Давай убирай свои мигалки. Заметят. Хорошо, что Серафим видел тебя сбоку, а не в лицо. Ягер прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться и оградиться от запаха, и вовремя отдёрнул руку, догадавшись, что иван снова собрался торопить его серебром. Ивушкин не стал напирать, но ножик не убрал на всякий случай. Вдруг его позвали, и он был вынужден уйти в другую комнату, оставив Клауса одного. — Командир, может лучше заранее собраться? — Да, парни, чтобы потом без спешки. Только оставьте где-нибудь в сторонке часть медикаментов и продуктов, чтобы вечером, перед самым выходом поужинать и снова обработать раны. Куртку Ивушкина, служившую мешком для переноса припасов, заменили на простынь, сложив в неё всё необходимое и чуть побольше. На этом дела были закончены, и Ягер как раз вышел к остальным, уже с приведённым в порядок обликом. Русские сидели в центре главной комнаты, с ужасом и интересом слушая Ивушкина, который рассказывал про каждый из своих семи побегов. Клаус сидел ближе к входной двери, подальше от всех, но тоже слышал рассказы ивана и, самое главное, понимал их, периодически удивляясь и усмехаясь от смекалки и везения русского, а также ещё больше проникаясь уважением. Сердце штандартенфюрера чуть не упало в пятки, когда своим острым слухом он услышал приближавшуюся немецкую речь со стороны леса. Не было времени объяснять иванам, как он снова услышал то, чего ещё не слышали остальные — он вскочил с места и из-за паники чуть не раскрыл себя, заговорив на русском, но успел быстро перестроиться на другой язык. — Со стороны леса идёт патруль. Нужно уходить отсюда! Выслушав перевод от Ани, все застыли в ужасе на несколько мгновений. Николая прошиб ледяной пот и он подбежал к двери, выглядывая за неё, чтобы оценить, насколько близко были враги и сколько времени есть в запасе. — Как ты это делаешь, чёрт побери? Я сколько по тайге бродил — такого слуха себе не наработал, — возмутился Волчок. — Не важно! — чуть прикрикнул мехвод. — В прошлый раз он сказал правду. И ему нет выгоды от встречи со своими, потому что они его пристрелят с такой же радостью, як и нас. — Парни, они идут сюда. Хватаем мешок и вылезаем через окно с другой стороны дома. Мы можем успеть скрыться, — суетливо, но тихо проговорил Ивушкин. — Потом... — Нет, командир, — возразил Василёнок, перебивая. — У нас есть карабин и несколько ножей на кухне. Если выбежим из дома, что далей? Они могут продолжить идти к границе за нами по пятам, а мы не можем идти совсем без остановок. Нас настигнут позже. — Ты прав. Аня, уходи на второй этаж. Парни, берите ножи, — скомандовал младший лейтенант и схватил карабин, но его тут же вырвали из его рук. — Ты уйдёшь, командир, — мехвод забрал себе оружие. — А мы постараемся остановить их, чтобы за тобой не пойшли, — Василёнок переглянулся с остальным экипажем и получил в ответ понимающие кивки. — Что?! — опешил Ивушкин. — Я здесь командир, и я приказываю вам!.. — Мыкола, — беларус схватил младшего лейтенанта за плечо, — мы обязаны тебе полученной свободой, пусть даже короткой. Лично я обязан тебе ещё и жизнью. И теперь мы должны спасти тебя, вернуть долг. Ты заслужил шанс вернуться домой, командир. Немецкие слова слышал уже Волчок. Времени оставалось всё меньше. — Стёпа... — Николай не смог договорить, потому что злость и горький ком застряли в горле. Василёнок опёрся лбом о лоб младшего лейтенанта и отошёл с оружием к двери. — Аня, уходи с Николаем. — Нет. Я могу и здесь помочь, — переводчица схватила на кухне тяжёлую сковороду в качестве оглушающего оружия, но основную помощь надеялась оказать переводом немецких приказов, чтобы экипаж мог узнавать заранее о действиях немцев. Ивушкин бросился к мехводу, но Серафим остановил его. — Мы все поддерживаем его решение, командир. Прощай, — Ионов перекрестил его. — Да что за трагедию вы тут устроили? — нервно, быстро, но всё же с ухмылкой, пытаясь разрядить обстановку, спросил Демьян, похлопав Николая по плечу. — Не хорони нас раньше времени, командир. Мы поборемся ещё, — Волчок отступил от офицера. — Ну-ка, Стёп, отдай мне оружие. Всё-таки я здесь стрелок, что в жизни, что в танке. — Их шестеро, без собак, — сообщил мехвод. — Парни! — закричать ему нельзя было, но хотелось, поэтому вышло отчаянное шипение, сорвавшееся на второй букве писком. — Уведи его, фриц, — Степан посмотрел прямо в глаза стоявшему за спиной Николая штандартенфюреру, надеясь, что тот успеет понять по ситуации, что от него требовалось. Он не доверял немцу, не хотел отпускать с ним командира. Но эти двое почему-то относительно ладили друг с другом, поэтому Василёнок мог только смириться с единственным выходом из ситуации, потому что, если Ивушкина кто-то не заберёт, сам он не уйдёт. — Нет, не смей! Ягеру не нужно было повторять два раза. Он открыл окно пошире, схватил одной рукой мешок, второй — ивана и спрыгнул, приземлившись без проблем, потому что было низко. Он услышал, как за ним закрыли ставни, и побежал.       Бежать ему было сложно, несмотря на вампирские способности. Он был быстрее людей, но успешному продвижению очень мешал Ивушкин, который вырывался, как мог, брыкался, бил его ногами и пытался укусить за руку. Клаусу это быстро надоело, и он свалил русского животом на траву, а как только тот перевернулся на спину, придавил его коленом и зажал ладонью рот. В тишине леса, словно грохот молнии, раздался выстрел, за которым последовали ещё несколько и ещё. Николай явно закричал, но рука пропускала лишь приглушённые мычания, а потом вытащил ножик и, казалось, вознамерился оставить на лице штандартенфюрера ещё один шрам. Ягер зарычал и перехватил запястье, с силой сжимая его. На этот раз Ивушкин вскрикнул уже от боли, и тогда Клаус вспомнил о том, что недавно и так чуть не раскрошил кости ивана. Он ослабил хватку, но держал всё так же крепко. — Если будешь мне мешать, обесценишь их самопожертвование. Николай обмяк, только временно согласившись успокоиться. Немец поднял его за предплечья с травы и отдал мешок. — Возьми в две руки. Ивушкин не успел подумать, почему он должен был нести простынь с припасами именно так, и выполнил, а через пару мгновений почувствовал, как его ноги отрываются от земли. — Ты совсем сдурел?! Поставь меня немедленно! — приказал злой, всё ещё не отошедший от шока и смущённый Николай. — Так будет удобнее и быстрее. Кто нас здесь увидит? Младший лейтенант был слишком подавлен для того, чтобы продолжать спорить. Единственное, на что ему хватило сил, это удивиться тому, как легко его держали на руках вместе с небольшим грузом. Штандартенфюрер явно даже не напрягался, его руки не дрожали. Около тридцати минут Ягер то бежал, то переходил на быстрый шаг, иногда поглядывая на младшего лейтенанта, который то смотрел в пустоту, то закрывал глаза, то пытался двигать ступнями затёкших ног. Немец понимал, что Ивушкин далеко не успокоился, не смирился, и его молчание сейчас было лишь затишьем перед бурей. Клаус решил остановиться около небольшой речушки. Горы были совсем близко. Штандартенфюрер поставил ивана на землю, но тот явно не мог твёрдо стоять на ногах, которые тут же подкосились, и от падения его спасла только быстрая реакция Ягера, перехватившего мужчину под плечами. Ивушкин поморщился от ощущения, которое бывает, когда встаёшь на затёкшие ноги, и сначала вообще их не ощущаешь, а потом чувствительность возвращается вместе с неприятным покалыванием и будто шевелением под кожей. Когда Николай смог самостоятельно держаться на ногах, Клаус отпустил его и начал копаться в мешке, чтобы выудить оттуда банку с консервами и ложку. Немец тихо и облегчённо выдохнул, осознав, что больше ему не придётся принимать пищу, не имея и малейшего желания есть. По крайней мере человеческую еду. Штандартенфюрер не обнаружил рядом с собой ивана, но через пару мгновений услышал, как того выворачивало наизнанку где-то несколько метров подальше, за деревом. Ягер понимал, что Ивушкин отошёл подальше во избежание стыда, но это было совсем бесполезно из-за чуткого слуха и необязательно, потому что немец видел его грязным, обросшим, в одежде, поблёскивающей от его же крови, да и вообще у военного, видевшего сотни раненых и трупов с сопровождавшими их мерзкими запахами и пробиравшими до дрожи видами увечий, мало что могло вызвать брезгливость. Было очевидно, что такое состояние Николая было не из-за укачивания, пока бежали с ним на руках, а из-за навалившегося в полной мере осознания того, что произошло. Когда у младшего лейтенанта прекратились рвотные позывы, он прополоскал рот речной водой и плеснул её на лицо, напрасно понадеявшись, что холод его успокоит. Он опёрся спиной о дерево и медленно осел на землю, подтянув к себе обнятые руками колени и уронив на них голову. За всё время, проведённое в концлагерях, он ни разу не заплакал, не позволил фрицам увидеть свои слёзы, которые бы их только порадовали и вызвали удовлетворённые смешки. Произошедшее менее, чем час назад, оказалось для Николая таким ударом, что он содрогался в рыданиях, и ему было совершенно плевать, что Ягер это прекрасно слышал. Клаус не знал, куда себя деть. Ивушкин задыхался, выл раненым волком, высвобождая не только свежие эмоции, но и всю накопившуюся за годы войны боль. Немцу должно быть плевать, он часто слышал плач маленьких детей, провожавших своих сыновей на фронт матерей, скорбивших о погибших товарищах солдат, умолявших о сохранении жизни или наоборот быстрой смерти пленников. Всё это стало привычным. Однако спокойно слушать крики души младшего лейтенанта у него не получалось. Но что он мог сделать? Он мог позволить Николаю реветь хоть до самого утра, чтобы не вторгаться в личное пространство и дать человеку выпустить всё наружу, а также проявить положенное ему безразличие к страданиям ивана. Однако ещё какой-нибудь патруль или тот же, если русские не смогли остановить его, мог услышать. Значит, для их же безопасности Ивушкину стоило поскорее успокоиться. Ягер подозревал, что в нём говорила не только рассчётливость — он не смог бы просто подойти и сказать: «Заткнись, иначе на шум все сбегутся», — как сказал когда-то в сорок втором танкисту-новичку в своём экипаже. Он действительно сочувствовал, и что-то в нём скулило от вида рыдающего Николая, требуя успокоить и поддержать. Теперь только штандартенфюрер мог позаботиться о младшем лейтенанте. Раньше, как успел заметить немец, этим занимался белорус. Мехвод был старше всех в экипаже и тепло относился к своему молодому командиру, и Ягер, как ему казалось, начал понимать Степана. Ивушкин это опасный противник, талантливый командир и просто возмужавший под гнётом войны человек, но вне поля боя всё тот же молодой парень. Клаус ещё раньше заметил, что этот русский будто излучал тепло и свет, когда ему не грозила опасность и не требовалось держать строгое и уверенное лицо. Его светлая энергия была не вечна, пряталась в моменты переживаний, поэтому от этих самых переживаний его нужно было ограждать. И Ягера очень настораживало желание позаботиться об иване. Сейчас русский был даже без защиты своих товарищей, которая, по сути-то, являлась мнимой, ведь вампиру ничего не стоило расправиться с несколькими людьми, да ещё и уставшими и ранеными. Ивушкин был полностью во власти штандартенфюрера, который мог бы забрать припасы и оставить младшего лейтенанта в лесу, пока тот спит, мог бы убить человека, который вынудил его существовать дальше, мог бы использовать как источник питания на ближайшее время вплоть до полного иссушения ивана. Почему из всего, что Клаус мог бы сделать с Николаем, ему хотелось именно защитить его?       Ягер бесшумно подошёл к младшему лейтенанту со спины и присел на корточки. Он был без понятия, как успокаивать людей. Тем более, он был без понятия, как успокаивать русского, который любые утешительные слова или прикосновения от врага и монстра воспринял бы в штыки. Клаус нерешительно положил ладонь на плечо молодому танкисту. Тот, как и ожидалось, дёрнулся от неожиданности, а потом почти зарычал с досадой от того, что его собрались успокаивать, как ребёнка. — Уйди, — процедил Ивушкин. — Не говори ничего. Сам знаю, что поднимаю шум. Ягер, тем не менее, не отпустил Николая. Он прекрасно понимал, что этот русский такой же гордый, как и он сам, что ему неловко уже от одного факта того, что он плачет в присутствии заклятого врага. Однако даже гордым и сильным духом людям нужна поддержка. Они могут ворчать, вырываться, посылать к чёрту, но в глубине души им всё равно станет легче, каменные сердца размягчатся, как пластилин, от оказанной им заботы. Именно поэтому штандартенфюрер продолжал сидеть рядом с Николаем и не убирал своей ладони с чужого, вздрагивающего от рыданий плеча, несмотря на возможный шквал недовольства, который мог на него обрушиться за эту упрямость. И несмотря на жажду, которая подогревалась очень маленьким расстоянием между двумя танкистами. Ягер немного уступил своему внутреннему зверю и подобрался к русскому ещё ближе. Ивушкин не выплеснул всю боль, что в нём накопилась — только часть, потому что действительно нужно было успокаиваться. Ему стало немного легче, но так хотелось с кем-то поделиться теми мыслями, которые рвали его на части, что он всё-таки не выдержал и начал говорить с единственным «человеком», с которым на данный момент была возможность это сделать, несмотря на то, кем он являлся. — Я ведь, — всхлип, — ради своих ребят... И Ани. А в итоге лишь я один... Штандартенфюрер беззвучно усмехнулся — так и знал, что иван разговорится. Его упрямство принесло плоды. «Своих ребят». Ни один свой экипаж Ягер не смог бы так назвать, а Ивушкин видел в танкистах не только своих подчинённых, но и друзей. — Тот раненый правильно сказал: не хорони их раньше времени. Николай не думал, что вампир так близко, его пробрало холодом от тихого голоса немца, раздавшегося почти над ухом. Младший лейтенант старался не показать своей растерянности и опаски, но хищника, чующего страх, было не обмануть. При этом русский был слишком морально вымотан, чтобы иметь силы на борьбу с Клаусом, поэтому он даже не попросил отодвинуться. — Шестеро крепких, вооружённых до зубов немцев против исхудавших в лагерях русских: одного раненого с карабином, двух с ножиками и одной девчонки со сковородкой. — Один советский танк и несколько солдат против моих танковой роты и пехоты. И ты их уничтожил. И ты меня переиграл. Почти, — добавил с усмешкой Ягер. — Я слышал одну историю с восточного фронта: ваши были в меньшинстве, но победили наших с помощью лопат. Не недооценивай свой народ, Ивущкин. У вас может не хватать ресурсов, техники, людей, подготовки, но вы сумасшедшие и дикие, когда речь идёт о свободе и родине, а потому непредсказуемые. Страшные противники. «Ну спасибо, утешил», — фыркнул про себя Николай. — «Только вот мои действия ты всё же предсказал. Но об этом когда-нибудь потом, может, и поговорим». — Если всё же не справились... Как несправедливо! Может я и придумал план, но без талантливого мехвода, без риска Ани ради карты, без Волчка, который дважды спас нас в Клингентале, без заряжающего Серафима ничего бы не получилось. Они не должны были рисковать собой ради меня! Они все заслужили свободы и счастья! — Это был их выбор, Николай, — Клаус положил ладонь и на второе плечо разбушевавшегося русского. — Всего два экипажа. Я погубил первый, и из-за меня же может погибнуть второй. Какой из меня получился командир?.. Ягер едва сдержался, чтобы не завыть раздражённо от последней фразы Николая. Не только потому что она была глупой, но и потому что младший лейтенант начинал принижать себя, в то время как немец почти восхищался им. — Война есть война, Ивущкин, не рассуждай, как ребёнок. Ты командир, которого я признал достойным противником. Я сражался и с другими: храбрыми, опытными, умными. Но ты особенный. «Боже, почему я должен объяснять ему, что да, на войне гибнут люди, война несправедлива?» С другой стороны, Ягеру даже немного нравилось быть старшим, быть наставником своему, так называемому, брату по оружию, — меньшему званием и возрастом, который временами был слишком наивен. А после затрагивания темы настоящих противников Клаус заметил за собой ещё кое-что. Разумеется, показать своё превосходство, сломать, победить заклятого врага было бы очень приятно, ведь штандартенфюрер был одержим этой целью, однако находиться рядом со своим противником, разговаривать с ним и даже иметь некоторое доверие к себе и возможность прикасаться тоже оказалось приятным исходом событий. Пока Ягер размышлял об этом, Николай снова безуспешно пытался успокоиться. Когда речь заходила о противостоянии и борьбе, голос немца становился опасным и довольным, и русский был уверен, что и выражение лица у того становилось хищным, а взгляд — хитрым и голодным. А ещё он был уверен, что фриц делал это не специально и, скорее всего, даже не замечал изменений в лице или голосе. Ивушкин чувствовал себя мышью, маленькую тушку которой уже схватил смертоносными когтями могучий орёл. И это сравнение казалось ещё более подходящим, если вспомнить, что символ нацистского режима — орёл на свастике, а плечи самого русского были схвачены пальцами немца. Николай для Ягера был добычей и в переносном смысле, как противник, и в прямом, как источник крови. И этот охотник был за его спиной, так близко, что русский чувствовал ухом колебания воздуха, когда фриц говорил. И это было не вынужденно, как в случае с перематыванием спины. Ивушкин пытался справиться со страхом, убеждал себя, что нет причин так трепетать перед Клаусом, ведь именно он, младший лейтенант, в итоге победил, и именно его решением было спасти немца. Жизнь Ягера была в его руках, — справедливо думал Николай, а потом понимал, что ключевое слово — «была». И сам фриц этой жизни не хотел. А вот жизнь Ивушкина была в руках штандартенфюрера до сих пор. И младшего лейтенанта пробирала дрожь от немца за спиной, который был хищником и по сущности, и по характеру. А главная проблема заключалась в том, что он испытывал не только страх от вроде и успокаивающей, но всё же хватки на плечах и очень близкого голоса. А какой ещё можно было сделать вывод, если ему хотелось вырваться, убежать подальше или хотя бы выбить себе личное пространство, и в то же время он до сих пор этого не сделал? Его бы не удержали насильно, он был уверен. Однако он продолжал сидеть на месте. И так и не смог определить, что ещё есть помимо страха. Поэтому своё странное поведение списал на то, что ему нужна была поддержка, и эта нужда перевешивала даже опаску. Слова Ягера действительно придали ему некоторой уверенности в своих ребятах и Ане. Николай вдруг подумал, что Клаус из-за своей сущности мог чувствовать его страх, как это делают животные, а затем испугался, что фриц может почувствовать и ещё что-то. Ивушкин решил побыстрее продолжить разговор. — За мехвода обидно больше всего. Как родной мне стал. И шанс мне дал, когда меня убить пытались. — Кто? — напрягся Клаус. — После того, как я себе в экипаж людей набрал, меня ночью задушить попытались за предательство. За то что фрицам продался. Этот ваш ублюдок, который меня по спине хлестал, объявил ведь на весь лагерь, что я набрал избранных. Если бы не Василёнок, так бы и погиб очень бестолково и обидно. После семи побегов из концлагерей задохнуться под подушкой от рук своих же соотечественников... Степан шуганул их, но сказал, что и сам готов будет меня удавить, если я действительно предал. И он позволил мне доказать обратное. После этого небольшого рассказа Николай даже дышать стал тише, потому что каким-то невероятным образом почувствовал резкую перемену в настроении Ягера. Немец был в ярости — русский чувствовал это в воздухе и плечами, хватка на которых усилилась. И Ивушкин был прав. Если бы он обернулся сейчас, то увидел ярко сияющие холодным пламенем глаза. Штандартенфюрера выводила из себя одна мысль, что какие-то чёртовы пленные решили вершить судьбу младшего лейтенанта вместо него. Что из-за них Николай мог погибнуть от чужих рук, а не его. Что из-за них его план с обучением курсантов мог сорваться ещё раньше, чем это произошло на деле, и по вине каких-то чёртовых пленных, а не самого Ивушкина. Что из-за них, в конце-концов, Ягер мог не получить того, что у него было сейчас, и чем он дорожил — взаимодействие с младшим лейтенантом без презрения и попыток убийств друг друга. И он злился на чёртового Вальтера, о гибели которого совсем не жалел. Если бы комендант держал язык за зубами, пленным лагеря было бы не так очевидно, что Николай подчиняется немцам, у них были бы какие-то сомнения, и была бы возможность, что они не рискнут без неопровержимых доказательств напасть на своего. — Ты должен был сообщить мне об этом, — прорычал Клаус. — Их бы повесили за такое. Почувствовав, что русский уже почти дрожит от неконтролируемого природного страха перед гневом более сильного существа, штандартенфюрер заставил себя остыть и не только ослабил хватку на тощих плечах, но и провёл по ним одним гладящим движением. Внутренняя сущность Ягера наслаждалась страхом смертного, но его человеческому сознанию не хотелось, чтобы Николай боялся. Адекватно опасался, как опасается любой человек серьёзного противника — да. Страх перед хищником, что его сейчас сожрут или разорвут на части — нет. Клаус вообще хотел добиться хорошего расположения к себе. Нехитрые манипуляции немца помогли Ивушкину убедиться, что ему ничего не грозило. — Потому и не сообщил. Я прекрасно их понимал и даже не был сильно зол на их поступок. Смертей в ваших лагерях и так предостаточно, и своим доносом обрекать на смерть ещё двоих я не собирался. Наступило молчание. Николай выговорил всё, что хотел, и сейчас чувствовал себя очень неловко из-за того, что душу фрицу почти раскрыл. Ягер же наоборот чувствовал лёгкую благодарность за то, что ему доверили мысли, хотя и понимал, что у ивана просто не было выбора, а с кем-то поделиться было срочно нужно. Клаус обошёл Ивушкина и сел перед ним. Взгляд русского был настороженным. Немец мягко схватил ту руку младшего лейтенанта, которая на запястьях пострадала не только в день последней дуэли, но и сегодня. Он сдвинул рукав рубашки наверх и с каким-то сожалением осмотрел фиолетовые следы от своих же пальцев. Затем, поддавшись мимолётному, странному и внезапному порыву, погладил травмированное место большими пальцами. От места прикосновения по руке Ивушкина будто пробежался ток и распространился по всему телу. Он замер, испугавшись такого неожиданного поступка. Замер и Ягер, будто проснулся во время приступа лунатизма и пытался понять, какого чёрта оказался здесь и зачем это сделал. Они оба были смущены и удивлены и не поняли, кто первым разорвал прикосновение — то ли Клаус отпустил руку, то ли Николай её отдёрнул. Немец быстро вернул себе прежний, спокойный вид. — Иди поешь. Я уже вытащил тебе ужин. Ягер пошёл к месту их привала. Ивушкин же не смог прийти в норму так же быстро, как штандартенфюрер.