Охотник

                    Жаждущее крови чудовище и не подумало отпускать свою жертву, а царапнуло клыками кожу и лизнуло её, желая растянуть свою трапезу. Николай брезгливо поморщился от неприятного ощущения и предпринял ещё одну попытку остановить вампира. Он пнул Ягера прямо в ногу, туда, где находились ещё не зажившие раны. Немец зарычал от неожиданной боли и отпрянул, отпустив подбородок русского. Ивушкин тут же воспользовался этим, рванул вверх, лбом ударив по лбу штандартенфюрера, и пнул его уже по другой ноге. Младшему лейтенанту хватило и пары секунд замешательства вампира, чтобы скинуть его с себя и придавить к земле. Он понимал, что немец мог в любую секунду без особых усилий снова взять верх, поэтому попытался дозваться до человека ещё раз. — Ягер, это не ты! Не позволяй управлять тобой! — Ивушкин повысил голос, но так, чтобы людям в домике всё равно не было слышно. Младший лейтенант ударил Ягера по щеке, пытаясь привести в чувство, и быстро схватил с земли карабин. Штандартенфюрер зарычал и без труда сбросил жертву обратно на землю, в этот раз не собираясь повторять ошибку и церемониться. Николай сжал зубы от нового падения на и так настрадавшуюся спину и впервые назвал немца по имени. — Клаус! Во время борьбы они не заметили, что оказались у края склона, поэтому, когда Ягер уже оскалился, а Ивушкин мысленно попрощался с жизнью, экипажем и матерью, они не удержались и покатились вниз. Вампир отцепился от младшего лейтенанта, а тот выронил оружие, которое скатилось до ровного места раньше противников. Склон был небольшой, без торчащих веток или камней, поэтому закончилось падение быстро и обошлось без травм. Только спина русского ныла и горела где-то вдоль лопатки — возможно, открылась одна из едва затянувшихся ран от хлыста. Клаус медленно и тяжело дыша приподнялся, быстро огляделся по сторонам, будто не понимая, где находится. Он заметил зашевелившегося Ивушкина, от которого очень сильно пахло кровью. Штандартенфюрер почувствовал привычную дикую жажду, но ощутил, что голод будто немного притупился, а боль от ран резко прекратилась. Это значило только одно — организм получил пищу для окончательной регенерации. Ягер судорожно провёл пальцами по губам, ощутив тёплую влагу и острые клыки за ними. Он медленно поднял руку на уровень глаз и уставился на слегка поблёскивающую кровь и когти, а потом снова на русского, заметив, что Николай болезненно шипит и держится за свои окровавленные руки. «Чёрт!.. Нет...» Ивушкин уже принял сидячее положение и потянулся к оружию, но немец опередил его, быстро схватив карабин, и вскочил на ноги. Николай тут же поднялся следом, настороженно наблюдая за действиями Клауса. У Ягера было какое-то загнанное, испуганное выражение лица, из его рта всё ещё виднелись кончики длинных клыков, а глаза по-прежнему светились. Но это были глаза именно человека, а не монстра. — Дай мне уйти! — процедил немец, пятясь назад. Ивушкин очень удивился тому, что штандартенфюрер заговорил на русском языке, пусть и с сильным акцентом. Он слышал от Клауса русские слова лишь раз, на мосту, и то они давались тому с трудом. Ягер тоже был этим ошарашен, но предположил, что в этом были как-то замешаны вампирские способности и то, что он попробовал крови русского. Потрясение от произошедшего, однако, было намного сильнее изумления от новой возможности. Клаус смотрел на руки танкиста, израненные острыми когтями, и не мог себе простить, что сорвался. — Куда? В таком состоянии? Думаешь, я позволю тебе убивать людей...таким образом? На твоём счету и так смертей достаточно, — в голосе русского слышалась злость. Танкист начал испытывать слабость от потери крови. Ягер чётко понимал всё сказанное, будто в его голове завёлся персональный переводчик. Немец резко двинулся вперёд, выставив перед собой оружие, и Николай подумал, что тот собирается снова напасть или выстрелить, но штандартенфюрер протянул ему карабин. — Тогда убей меня. Ивушкин широко распахнул глаза, а потом сжал зубы. Он не обманывал сам себя, он знал, что после сегодняшней ночи не сможет до конца избавиться от страха. Одна его часть, природная, кричала о том, что нужно уничтожить опасность, что не должны такие чудовища существовать в этом мире, что это противоестественно. Эта часть боялась кровожадного хищника внутри Клауса. Русский смотрел на адекватного и разумного человека, разве что с внешними признаками вампира, но тут же вспоминал, как пару минут назад этот человек по-звериному скалился, рычал и пил кровь. Другая же часть, человеческая, разрывалась от противоречивых чувств. Младший лейтенант не мог равнодушно смотреть в эти голубые глаза, выражавшие сейчас лишь боль и мольбу, и хотел подарить немцу успокоение, но и не мог заставить себя убить его. Николай отрицательно помотал головой. — Я не смог этого сделать на мосту. Думаешь, смогу сейчас? — Ивущкин! — от этого крика в домике резко проснулся Демьян, но не услышал ничего подозрительного, повозился, устраиваясь поудобнее, и тут же погрузился обратно в сон. — Тогда ты думал, что совершаешь доброе дело: пощадил, вытащил с падающего танка. Но теперь ты знаешь правду. Мне нельзя оставаться среди людей! Ты видел, во что я превращаюсь. Я хочу сохранить последнее, что у меня осталось — гордость. Это так унизительно, что я поддался безумию и голоду! Мне существовать с этим вечно, Николай, — голос немца стал более тихим, но ещё более обречённым. Он смотрел прямо в глаза русскому. — Испытывать постоянную и неутолимую жажду. Убивать не противников в бою танковыми снарядами или пулями, а разрывать шеи обычных беспомощных граждан или пленных, а может быть и собственных солдат клыками. Чувствовать боль просто от того, что сопротивляешься своей природе. Я существую так уже два года. Это невыносимо, — во взгляде промелькнула искра злости, и далее голос снова стал твёрже и громче. — И если ты этого не понимаешь, то я надеюсь, что в тебе хотя бы проснётся совесть. Ты отнял у меня возможность погибнуть достойно. А теперь сделай одолжение: прояви ваше хвалёное русское сострадание и выстрели в голову. На самом деле Ягер почти не винил в своём незавидном положении Ивушкина, но решил надавить на это, чтобы иван согласился. И снова штандартенфюреру пришлось идти на подлость, чтобы уговорить младшего лейтенанта на что-то. Немец сделал шаг навстречу, чтобы отдать оружие, а Николай невольно попятился на шаг назад. Клаус опустил голову и хрипло рассмеялся, как тогда, на танке, но на этот раз в этом тихом смехе присутствовала лишь горечь. — Видишь? Ты боишься меня. Впервые. Не как нациста и врага, а как монстра. Ты больше не сможешь видеть меня человеком. Стреляй. Ивушкин забрал оружие немного дрожащей от услышанной «исповеди» Ягера рукой и посмотрел на него: Клаус стоял ровно и был напряжён, стараясь не обращать внимание на падавшие на траву капли человеческой крови, но в его глазах читалось облегчение. «Сейчас всё закончится. Давай, Ивушкин». И от этого взгляда Николаю было ещё труднее принять решение. Ведь Клаус рассчитывал на то, что русский избавит его от мучений. Младший лейтенант понимал, что оказался единственной надеждой немца. И пусть тот был врагом, но хотелось помочь, как человек человеку, ставшему жертвой такого проклятия. Но он просто не мог. Не своими руками. А чужим рукам не позволил бы тем более. Ягер — только его личный противник. — Нет. Немец нечитаемым взглядом посмотрел в глаза русского, чересчур спокойно подошёл к ближайшему дереву и сполз по нему спиной, садясь на траву. Он снова рассмеялся, но, когда поднял голову, у младшего лейтенанта сложилось впечатление, будто Клаус сейчас заплачет. Он бы действительно это сделал, выплеснув, наконец, наружу всё, что накопилось за два года: ненависть к своему существованию, желание избавиться от проклятия, переживания и страхи, которыми ни с кем нельзя было поделиться, физическая и моральная боль. Но унижаться перед противником окончательно, проявив такую слабость, Ягеру совсем не хотелось, поэтому он сглотнул ком в горле. — Почему ты так старательно удерживаешь меня в мире живых, Николай? Так велико желание отдать вашим для расправы? Или ты мучаешь меня в отместку за то, что три года находился в концлагерях? — Тратить на фрица лекарства, бинты, продукты и время, только чтобы привести его на расстрел. Слишком затратно, не думаешь? — русский повесил оружие за спину. — Значит, второе? — Считай, что второе, — с раздражением отмахнулся Ивушкин. — Продолжение такого существования будет тебе достаточным наказанием за преступления против моего народа. Штандартенфюрера не устроил такой ответ, но на большее рассчитывать было бесполезно. Ягер не совсем понимал: или Николай всерьёз желал таким образом мстить ему, или чего-то не договаривал, или вообще за этим мотивом скрыл что-то большее. Русский подошёл ближе к немцу. — Ты утолил голод? — Немного. Но всегда хочется ещё. Поэтому не подходи, — Клаус скосил глаза в сторону, оценивая возможность побега. В принципе, он мог бы хоть сейчас, уже со здоровыми ногами, рвануть на всей скорости от Николая, который не смог бы догнать его, будучи человеком. Ивушкин проследил за взглядом Ягера и подошёл ещё ближе. — Какой смысл в твоём побеге? Я не расскажу экипажу о том, что ты клыкастый, и не собираюсь тебя кромсать ради изучения. С тобой даже обращаются не так, как вы, фрицы, с пленными. — Хочешь, чтобы я разорвал горло тебе и твоим людям? — процедил Ягер, злясь на тупость русского. Однако, тот глупым не был. — Это оправдание не рассматривается. На свободе убьёшь ещё кучу народу. Останешься под моим присмотром, понял? — в ответ на это Ягер отрицательно качнул головой. Младший лейтенант присел на корточки перед немцем, заставив того сильней вжаться в дерево и отвернуться, чтобы хоть как-то отдалиться от запаха крови. — Тогда считай это приказом. — Ты не мой командир, Ивущкин. Подчиняться тебе, как пленник надзирателю, я тоже не буду. Сам должен понимать. А ещё я сильнее в несколько раз, — в голосе снова появились опасные рычащие нотки. — А я уверен, что, если у тебя действительно осталась гордость, ты не применишь эту силу, как не сделал этого раньше, — Николай не только психологически давил на Клауса, но и верил в то, что говорил. Ягер скрипнул зубами от досады. Ему хотелось продемонстрировать русскому, что тот неправ, напасть и в считанные секунды одолеть, просто чтобы иван не думал, что может теперь заставить немца смириться со своим положением, диктовать ему, что делать, а что нет. Но знал, что действительно не сможет. Клаус всегда всего добивался своими силами. И если бы он напал сейчас на Ивушкина — противника, намного слабее его самого, — то стал бы тем, к кому сам никогда не испытывал уважения. Тем более, осознанно применить во вред вампирскую силу для штандартенфюрера — окончательно потерять себя, как человека. А идею побега он уже отбросил, так как иван был прав: от себя не убежишь. У Клауса не было выбора. Убивать его не хотели, сбегать было бессмысленно, мимолётный порыв наложить на себя руки тоже пропал, да и Ягер был уверен, что Ивушкин теперь точно не даст ему возможности это сделать. Штандартенфюрер не представлял, как младший лейтенант собирался присматривать за ним и не позволять навредить экипажу и переводчице, но оставалось только подчиниться. Клаус чуть повернул лицо в сторону Николая. Тот немного наклонил голову набок и приподнял брови, мол: «Ну, и что надумал?». «Мой жест», — усмехнулся про себя Ягер. Немец посмотрел в глаза русского, выражая молчаливое согласие. Ивушкин так же молча кивнул и поднялся, слегка покачнувшись и снова поморщившись от боли. Нужно было перемотать руки и спину, по которой, как он чувствовал, текла, противно щекочась, струйка крови. Но он боялся, что разбудит Степана, когда зайдёт в дом и попытается вытащить из мешка бинты. Объяснить, почему рубашка в крови на спине, он бы смог; почему выходил наружу — придумал бы чего-нибудь; почему руки в глубоких кровоточащих дырках — объяснить было невозможно, не вызвав подозрений. — Что теперь? — тихо спросил Клаус, взгляд светящихся глаз которого был прикован к рукам русского. — Мне нужны бинты. Но я разбужу Василёнка, — коротко ответил Николай. — Я могу взять. Тихо и быстро. — Сбежишь по дороге, — фыркнул младший лейтенант. — Я уже согласился остаться. Ягер поднялся и начал подниматься на холм, не дожидаясь разрешения. Ивушкин остался на месте. Примерно через семь минут Клаус бесшумно зашёл в дом, будто по воздуху, под его ногами не скрипел пол. Он уже потянулся к мешку, в котором лежали бинты и мазь, но вовремя вспомнил, что у него руки были в крови. Пробежавшись взглядом по помещению и прекрасно видя в темноте, немец заметил в уголке, отведённом под кухню, большую кастрюлю. Он забрал её, вышел наружу, набрал воды из металлической бочки и смыл со своего лица и рук кровь, отойдя подальше, чтобы не разбудить русских плеском. После этого он спокойно взял всё, что нужно, набрал воды в кастрюлю ещё раз и пошёл обратно в лес. Ивушкин подскочил на месте, когда до его плеча дотронулись со спины. После нападения вампира разум отовсюду ожидал опасности. Танкист уже был уверен, что среди всех способностей Ягера, о которых он, может быть, узнает, самой плохой для него лично будет являться возможность бесшумного передвижения. А ещё младший лейтенант был немного удивлён тому, что штандартенфюрер действительно вернулся, а не улизнул куда-нибудь, пока был шанс. Снять рубашку Николай решил потом, чтобы не пачкать закатанные рукава, которым повезло получить лишь пару капель крови, ещё больше. Сначала нужно было разобраться с руками. Ивушкин смывал кровь, пока Клаус без труда одной рукой держал тяжёлую кастрюлю под наклоном, а второй прикрывал нос, чтобы вдыхать не такой насыщенный запах. Пока русский замазывал и перебинтовывал руки, Ягер сидел довольно далеко от него и даже не смотрел в его сторону. Но потом Николай позвал его. Когда немец подошёл, младший лейтенант был уже без рубашки. — Давай, — Ивушкин сел к нему спиной. Клаус несколько секунд просто сверлил взглядом кровоточащую рану от лопатки до середины спины, а потом выругался на своём родном и резко отвернулся. — Ивущкин, тебе мало того, что я сделал с твоими руками? — Как я, по-твоему, буду сам обрабатывать на спине? — У тебя есть целый экипаж и Анна! — чем больше немец злился или возмущался, тем сильней становился его и так ярко выраженный акцент. — Они увидят перебинтованные руки и начнут задавать вопросы. Думаешь, мне легко поворачиваться спиной к фрицу, да ещё и кровососу? Моя спина приятных встреч с немцами не имела, как ты можешь заметить, — губы скривились в злой усмешке. — Я не смогу, — штандартенфюрер покачал головой. Как бы он ни не хотел говорить эту беспомощную фразу, она вырвалась сама. — Придётся. Считай приказом. На случай, если распустишь зубы и когти...или откажешься, у меня есть вот это, — Клаус посмотрел в сторону русского, держащего в руке ножик, которым тот перерезал бинты. — Ты брался за рукоятку, поэтому и не почувствовал. Лезвие серебряное. В книжках вроде было что-то про это... Уж не знаю, подействует оно или нет, но при надобности я не упущу возможности проверить. Ягер вспомнил, какой сильный ожог получил один раз от серебра, когда ещё только познавал свою новую природу, и он не хотел бы испытать это ещё раз. Боль была похожа на ту, которую он чувствовал при обычных ожогах в танковых боях, но была какая-то другая, особая, и ощущалась она острее. — Ты сумасшедший, Ивущкин. — Давай уже! — раздражённо поторопил его младший лейтенант. Штандартенфюрер скрипнул клыками от трудно подавляемой злости и досады и присел за спиной русского. Он сделал это не потому, что боялся того, чем угрожал ему Николай. В конце-концов, Клаус не смог бы подняться до своего звания, если бы боялся боли. Куда без неё на войне? У Ягера было смутное чувство того, что он должен вернуть долг. Что Ивушкин возился с ним раньше, а теперь и немец должен ему помочь. Уговаривая немца разбираться со своей открывшейся раной, Николай подавлял собственный страх. Он и сам прекрасно понимал, что Ягер мог снова озвереть в любую секунду, и почти не надеялся на этот ножик. Даже если серебро действительно причиняло боль вампирам, и младший лейтенант смог бы каким-то образом извернуться и вонзить его Клаусу куда-нибудь в грудь или горло, то тому бы всё равно хватило времени так ранить Николая, чтобы он в любом случае умер либо сразу, либо через некоторое время. Но сейчас это была вынужденная мера, если Ивушкин собирался сохранить тайну штандартенфюрера, ставшую теперь их общей. А ещё у него появилось предположение, заключавшееся в том, что вампир может развить свой контроль, если будет постоянно видеть и чувствовать кровь. Как понял Николай, Ягер уже обладал терпимостью и контролем, раз держался до последнего и смог не выдать себя своим же солдатам. Но этого было недостаточно. «Если Клаус сейчас не сорвётся, значит, можно будет повторять такое, чтобы он спокойнее реагировал на запах крови. С какой-то стороны это похоже на настоящую пытку для него... Но я действительно хочу сохранить в нём того человека, с которым сражался, если уж убить не смог. Если у нас с ним одна и та же цель — сохранить человечность, то мне нужно забыть о страхе, а ему терпеть и стараться не поддаваться внутреннему монстру». Ягер стиснул зубы покрепче и принялся смывать кровь. Было непонятно, кто из танкистов был напряжён больше: Клаус, который пытался бороться с жаждой, или Николай, который в любую секунду ожидал нападения и при каждом прикосновении к рубцам от шрамов или незажившим ранам вспоминал концлагерь и нациста с хлыстом. У Ивушкина было навязчивое ощущение, что штандартенфюрер поднимется и нанесёт неожиданный хлёсткий удар по мокрой от воды спине, хотя он не был тем немцем, пытающимся выбить имя и звание. Глаза Ягера снова заволокло красным туманом, дёсна заныли и в горле появилось сильное жжение. Он вцепился пальцами в костлявые из-за недоедания плечи, оцарапав их когтями, а младший лейтенант сглотнул и замер, покрепче сжав рукоять ножа, но пока не используя его. Клаус зарычал и наклонился лицом так близко к ране, что Николай смог почувствовать его дыхание. Со лба русского скатилась капля. В тот момент, когда Ивушкин уже собрался резко развернуться и проверить, вредно ли вампирам серебро, штандартенфюрер ослабил хватку пальцев и прорычал сквозь стиснутые зубы. Младший лейтенант почувствовал несильный толчок в спину, будто о неё что-то стукнулось, и только через несколько секунд до него дошло, что это Ягер уткнулся лбом в его спину. Николай был так ошарашен, что не отпихнул его, и слова застряли где-то в горле. — Невыносимо, — голос был тихим, человеческим, но рычащим. Ивушкин понял, что Клаус был не совсем в себе, а точнее, находился на грани между человеком и чудовищем. В таком состоянии он вполне мог бредить или хвататься за что-нибудь, как в тот раз во время регенерации, или опираться на что-то, как сейчас. «Наверное, ему так легче». Когда штандартенфюрер справился с собой, он тут же отпрянул от Николая и начал обрабатывать рану, а потом обматывать спину бинтами. Ему хотелось поскорей уже закончить с этим «лечением», чтобы больше не контактировать напрямую с кровью. И когда он сделал последний штрих — завязал бинт, то резко встал на ноги и отошёл к дереву, садясь под него и закрывая глаза. Ивушкин смог наконец-то расслабиться, выдохнуть и успокоиться — в этот раз обошлось. Он надел рубашку и подошёл к Ягеру, который тут же приоткрыл глаза и посмотрел на него. Сейчас, в спокойной обстановке, русский смог всмотреться в глаза немца. Они у него и так были красивого, холодного цвета, который приобретал разные оттенки в зависимости от освещения, а в темноте их свечение казалось очень завораживающим. По подбородку с прикушенной от напряжения губы Клауса стекала струйка крови, но Ивушкин заметил это, только когда присел на корточки перед ним и прищурился. — У меня есть вопросы к тебе, но их я задам уже завтра. Сейчас лучше вернуться в дом, пока кто-нибудь не проснулся. Николай сделал паузу, ожидая какого-нибудь ответа от немца, но тот смотрел просящими глазами, которые так и говорили: «Мне плевать на всё, только отойди подальше, пожалуйста. Не провоцируй. Мне так тяжело контролировать себя». — Возвратиться в дом с таким видом ты не можешь, — продолжил русский. — Убирай клыки и приводи в нормальное состояние глаза. Штандартенфюрер поперхнулся воздухом от того, с какими спокойствием и уверенностью Ивушкин требовал это от него. — Если я прикажу тебе прямо сейчас набрать двадцать килограмм, ты сможешь это сделать? — Клаус оскалился, злясь на младшего лейтенанта, который, казалось, вообще не понимал всей ситуации и до сих пор не верил в то, что немец был вампиром. Мол, поигрались, Ягер, и хватит, давай вытаскивай изо рта эти непонятно из чего вылепленные клыки — и на кой чёрт ты их напялил — и выключай свет от глаз — ох уж эти немцы, каких только технологий не напридумывают. — Клыки, когти и глаза меняются сами, когда я теряю контроль. И пока ты маячишь перед носом, к нормальному состоянию я не вернусь. Однако Ивушкин слишком хорошо понимал всю ситуацию, поэтому и действовал именно так. Без поблажек. Если Ягер хотел сохранить гордость и человечность, то жалеть себя — не лучший вариант. Николай был уверен, что штандартенфюрера нужно было заставлять справляться с собой, загоняя в искусственные временные рамки, чтобы он «работал» на пределе возможностей. — А теперь слушай меня. Я намерен не дать тебе скатиться на уровень животного. А для этого ты должен не следовать правилам, которые тебе устанавливает чудовище, а устанавливать их сам. Поэтому ты не будешь сидеть тут два часа в одиночестве, ожидая, пока в тебе утихнет вампирский инстинкт, а усмиришь его прямо сейчас, за несколько минут. Что Ягер усмирял прямо сейчас, так это почти непреодолимое желание задушить этого наглого русского, который смел говорить так, будто видел вампира не впервые в жизни, а каждую неделю с ними встречался и учил, как правильно с собой бороться. Смел говорить так, будто на своей шкуре знал, каково это — существовать с таким проклятием. Но он не знал ничего. Клаус расценивал это как издевательство, как насмешку над собой. Он ожидал от русского чего угодно, в том числе и пытки, но не то, что тот опустится так низко. Штандартенфюрер совсем не понимал настоящих намерений Николая, а верил в ложные, но выплеснуть злобу и высказать всё, что думает, не успел. Успел только сжать зубы, чтобы не закричать. — Несколько минут. Больше нельзя здесь задерживаться, — напомнил младший лейтенант, хмуро смотря на оставленный им только что ожог на тыльной стороне ладони немца. «Всё-таки вредит им серебро». — Ты считаешь, что от боли клыки и когти сами спрячутся? — прошипел Клаус, подтягивая к себе ладонь, но русский схватил его за запястье, не позволяя отдёрнуть руку. — Всё наоборот. Боль пробуждает зверя, у которого на первом месте не терпение, а уничтожение её источника. Ивушкин не ответил, а ещё раз плашмя приложил лезвие ножика к коже Ягера, но сразу отдёрнул его. Николай не собирался причинять штандартенфюреру настоящий вред, не хотел уподобляться своим врагам, любившим на пытках прикладывать к телу расскалённый металл до шипения и ужасного горелого запаха. Он только подгонял его, будучи уверенным, что Клаус справится. Он специально злил его, потому что человек, взбесившись, мог добиться в чём-то больших успехов, чем в спокойном состоянии. Но даже такие незначительные ожоги Ивушкин наносил, скрипя зубами. Не такой он, не мог издеваться над людьми. И не людьми тоже. Не мог с каменным лицом обжигать руку, что сжимала его собственную в прощальном рукопожатии. Клаус терпел эти недопытки, как уже успел мысленно назвать действия русского. Если бы не нынешняя ситуация и ужасное моральное состояние, немец бы посмеялся про себя, что Ивушкин точно не смог бы стать карателем или надзирателем в каком-нибудь концлагере, потому что сам словно боялся причинять боль. Ягер всё больше погружался в непонимание поступков и слов Николая. Он действительно считал, что ожоги помогут вернуть контроль? Как он себе это представлял?! А если просто хотел причинить боль, то почему отдёргивал руку так, словно обжигали и его тоже? Ивушкину в самом деле удалось взбесить штандартенфюрера, но привело это не к тому, что тот собрался с силами и вернул себе нормальную внешность, а к тому, что русский снова оказался на земле и задыхался, судорожно хватаясь за руки, нещадно сжимавшие его горло. Ягер просто не выдержал всего, что пережил за эти сутки: ужасное состояние днём, изнывание от голода, потом отчаянные мысли о самоубийстве, срыв и потеря контроля, нападение на человека, согласие на продолжение существования под контролем русского, снова искушение и боль в дёснах во время обрабатывания раны на спине Николая, требование этого самого ивана, которое невозможно выполнить, а теперь ещё и обжигание серебром. И душил сейчас именно человек, которого всё довело, а не монстр. Душил именно Ягер, а не вампир. — Что тебе от меня надо?! Чего ты пытаешься добиться?! — Клаус ощерился и едва не сорвался на крик, помня о том, что нельзя разбудить спящих русских. — Ты... — Ивушкин прокряхтел и попытался вдохнуть как можно больше воздуха, чтобы говорить дальше. — Ты два года держал это в тайне. Выглядел, как человек, даже среди раненых, — дышать и говорить стало немного легче, потому что хватка на горле немного ослабла. — Значит, сможешь и теперь. Не сдавайся. Я пока не понимаю, почему тебе сейчас тяжелее держаться, чем раньше. Но если ты хочешь сохранить в себе человека, то должен пересилить себя и свои инстинкты. Я уверен, что контроль можно развивать и дальше. Ты можешь привыкнуть к крови и реагировать на неё не так остро. Оскал и злоба постепенно начали исчезать с лица Ягера, а сам он отпустил Ивушкина, который тут же закашлялся, скорчиваясь на земле. Немец, наконец, понял намерения русского. Однако появился другой вопрос: почему Николаю так важно помочь своему врагу, что он готов пойти на риск? — Тебе было бы проще избавиться от меня. Но ты возишься, пытаешься бороться за мою человечность. Ради чего? — Не знаю, — русский потёр горло и сел. Ещё вчера он бы ответил: «Не хочется терять хорошего противника, который к тому же является человеком, а не садистом со сплошной пропагандой в голове», но теперь он сам понимал, что это недостаточная причина для того, что он делал для немца. Ещё одной причины, более весомой, он пока не нашёл, но не хотел продолжать врать хотя бы самому себе. Злость на русского прошла. Клаус более-менее успокоился, узнав о намерениях ивана. Слова Ивушкина будто открыли ему на что-то глаза, дали стимул. Ягер собрался с силами и начал мысленно «отгораживаться» от запаха крови, подавлять внутри себя хищника. Николай молча наблюдал за внутренней борьбой штандартенфюрера по его подрагивающим ресницам, когда он жмурил глаза, по сведённым бровям и двигающимся желвакам. Через пару минут Клаус медленно открыл глаза и посмотрел на Ивушкина. Радужка больше не светилась, а лишь тускло поблёскивала. Немец посмотрел на свои пальцы и провёл языком по зубам: когти и клыки исчезли. — А я говорил, — Николай не смог сдержать победной, но при этом радостной улыбки. Он поднялся на ноги. — Пошли обратно.