Боль

      Сергей не находил себе места вот уже пол дня. Все началось с того, что в аэропорту Миша старательно его избегал. Приста это встревожило, но, поскольку и с остальными участниками группы он общался крайне неохотно, особого значения этому он не придал. Мало ли, человеку нужно побыть наедине с собой. В самолете Миша отрубился почти сразу, что тоже удивило: обычно вокалист не мог уснуть в транспорте даже после суток на ногах. Однако апогеем стало заявление Юли, что в этот раз Сережа живет в одном номере с Максом, потому что Миша очень просил отдать ему одноместный номер, и Беликова не нашла причин, чтобы отказать ему.       И вот теперь Сергей метался по номеру, как тигр в клетке, не находя себе места от беспокойства и непонимания и действуя Максиму на нервы.       — Да пойди ты к нему и так прямо и спроси, что стряслось. В чем проблема-то, я понять не могу? — раздраженно буркнул он в ответ на очередной риторический вопрос от Попова, адресованный, видимо, стенам.       — А если он на меня обижен и не хочет разговаривать? — спросил Сергей.       — Значит он пошлет тебя вспоминать свои косяки и придумывать, как извиняться. В любом случае, пользы от этого будет больше, чем от высокоинтеллектуальной беседы с самим собой.       Сережа немного подумал, потом кивнул каким-то своим мыслям и вышел в коридор. Номер Михаила был в самом конце коридора. Сергей постучал, но дверь ему не открыли. Он постучал снова и без особой надежды дернул ручку. Дверь внезапно открылась.       — Миш? — он осторожно толкнул дверь и заглянул в комнату. — Миш, это я.       Попов зашел и наконец понял, почему Миша не открыл ему. Михаил лежал на кровати в наушниках лицом к стене и, очевидно, спал. Сергей прошел дальше и осмотрелся. На полу рядом с кроватью лежал разворошенный чемодан. Прист тяжело вздохнул, присел рядом с ним на корточки и принялся аккуратно складывать вещи. В отличие от властвующего над хаосом гения-вокалиста простой советский человек Сергей предпочитал порядок во всем.       Однако в процессе он обратил внимание на внезапно объемную косметичку, которой раньше у Миши не видел. Недолго помучившись, решил, что каких-то страшных тайн у Житнякова от него быть не может, Сергей открыл ее.       Не понятно, что Сережа ожидал увидеть в ней, но ему на коленки высыпались обезболивающие, наверное, всех видов, которые можно легально достать в России. Зачем Михаилу такой боевой набор, учитывая, что аптечки со всем необходимым всегда возят с собой Володя и Юля, оставалось тайной.       Внезапно Миша заворочался, укутался сильнее в одеяло и тихо застонал в подушку. Сергей вздрогнул. Он определенно мог отличить стон боли. Быстро закончив с чемоданом, он подошел к Мишиной кровати, сел и погладил его по плечу.       — Что? Я не сплю, — заявил Миша заплетающимся языком, едва разлепляя глаза. Сфокусировав взгляд на Сергее, он слегка расслабился. — Что, уже пора на чек?       — Не пора, лежи. Я просто зашел, хотел спросить, как ты, а ты стонешь во сне. Что-то плохое приснилось? — спросил Прист, гладя его по голове.       — С-стонал? — слегка заикаясь и как-то странно озираясь по сторонам, переспросил Михаил. — Да, приснилось. Наверное. Не помню. Сереж, ты не мог бы принести воду. Бутылка в рюкзаке, у входа.       — Конечно, сейчас, — он встал и пошел за водой. Решив на этот раз не копаться в чужих вещах, он просто взял рюкзак и вернулся обратно.       Обернувшись, он заметил, как Миша как-то дергано закрыл тумбочку. Заставив себя не думать об этом, Сережа протянул ему рюкзак.       — Спасибо большое, — Житняков достал бутылку, стараясь сделать это как можно незаметнее от Сергея, засунул в рот таблетку и проглотил ее. Сергей снова заставил себя не думать. Однако червь сомнения, беспокойства, а главное — догадки, кто виноват, уже закрадывался в душу. Надо было проверить.       — Миша, — Сережа опять сел к Михаилу на постель и попытался притянуть его за пояс к себе, — иди ко мне. Я так по тебе соскучился.       — Нет-нет, Сережа, постой, — Миша уперся руками ему в грудь и жалобно посмотрел в глаза. — Я себя нехорошо чувствую. Простыл, наверное. Прости, я боюсь тебя заразить. Давай подождем немного. Пожалуйста, — он пару раз кашлянул для правдоподобности, чем только подтвердил сомнения в его искренности.       — Хорошо, как скажешь, — Сергей убрал руки с его пояса, но тут же положил на щеку. — Позволь тогда хоть поцелую тебя.       — Нет! — Михаил странно вздрогнул от прикосновения и положил ладонь на приближающиеся губы. — Не надо, Сереж. Заразишься.       — Ладно, — Прист убрал руки и поднялся с кровати, — я тогда пойду. А ты отдыхай, пока время есть.       — Хорошо. Спасибо тебе, Сереж.       Сергей закрыл за собой дверь, сделал пару шагов и, опершись спиной на стену, с силой провел ладонями по лицу. Все встало на свои места. Очевидно, Миша его боится. И он даже знает почему.       И он даже знает, к кому следует сейчас идти с этой своей бедой. Пусть его будут бить, возможно даже ногами, но оставлять Мишу в таком состоянии нельзя. Он решительно постучал в дверь номера Володи и Виталика.       — Открыто, — почти пропел с той стороны Дубинин. — Солнышко, ты быстро, уже все… а, блять, Попов!       Видимо, басист ждал не совсем его. Но сейчас это было не важно.       — Я к тебе каяться, Дуб, и молить о помощи, — с порога заявил Прист, почти падая на диван.       — Так-так, допустим, тебе удалось меня заинтриговать. Что же это произойти должно, чтоб ты с этим всем ко мне пришел? — Виталий сел в кресло напротив Сергея, пристально на него посмотрел и вопросительно приподнял бровь.       — Меня Миша боится, — почти шепотом сказал Попов.       — Ну, боится-то он всех, только мне казалось, что вы этот этап уже давно прошли, причем в таком резвом темпе, что вовремя остановиться не успели, — Дуб сам посмеялся над своей же шуткой, но в то же мгновение стал серьезным. — Рассказывай давай в подробностях, что у вас стряслось.       — Я… Мы… В общем, Миша захотел попробовать ролевые игры и БДСМ, — как скороговорку выпалил Сергей.       — Замечательно, — Виталий откинулся на спинку и хлопнул руками по подлокотникам. — И что мне делать с этой ценной информацией? Смахнуть скупую мужскую слезу и посетовать, что наш мальчик уже совсем большой? Или, погоди, ты что, хочешь посоветоваться, с чего лучше начинать, где покупать игрушки и все такое? Так это ты не по адресу, это к Володе.       — Да нет же! — рявкнул Попов. — Мы уже… И то, и другое… в общем, перед перерывом, всю последнюю ночь не спали…       — То-то я все понять не мог, чего это вы оба в автобусе дрыхнете как хорьки. Ну замечательно, я очень рад за вас. Тебя просто эмоции по этому поводу переполняют и нужно было кому-то выговориться или у этой истории есть какая-то мораль?       — Мораль такая, что после этой ночи мы с Мишей так и не разговаривали, — буркнул Прист. — Утром еле собраться успели, в автобусе спали, в перерыве не до того было, а сейчас вот, Миша от меня в отдельный номер свалил, шарахается как от чумного и обезболивающих с собой набрал столько, что нам пятерым на год хватит. Я боюсь, что сделал что-то не так, сделал ему слишком больно. Я ведь тогда вошел во вкус и отодрал его как в последний раз. И мне самому так хорошо было, что я и не слушал толком, что он говорит. Стонет вроде, ну так оно и понятно, вроде от того, что хорошо. Это сейчас уже я понимаю, что ему, может, больно и плохо было. Утром он сказать не успел, а после сам себя накрутил и теперь боится ко мне и вовсе приближаться. И еще обезболивающие. Вдруг я его тогда порвал…       С каждым словом исповеди Сергея Дубинин становился все мрачнее и мрачнее: брови сползлись к переносице, губы поджались, глаза заискрились гневом. Казалось, что вот-вот темные кудри на голове зашевелятся словно змеи. Виталий подскочил с места, оборвав Попова на полуслове, дернулся, будто хотел прописать Присту фирменных волшебных звиздюлей, но передумал в последний момент.       — Я к Мише. А ты сиди здесь и молись… не знаю о чем, но молись, — неестественно низким голосом сказал он и выскочил из номера. ***       — Миша? — Дубинин постучал в дверь и, не дожидаясь ответа вошел. — Мишань, я к тебе.       — Виталь, что-то случилось? — Михаил, до этого сидевший, уткнувшись лицом в ладони, поднял голову.       — Нет, Миш, ничего, — Виталий сел рядом с ним и притянул его к себе за плечо так, что Мишина голова отказалась у него на груди. — Я все знаю, мне можешь не молчать.       — Знаешь? Откуда? — Миша попытался поднять голову, но Дуб сильной рукой удержал ее на месте.       — Не важно, — от стал успокаивающе поглаживать Мишину спину. — Больно? Не отвечай, сам знаю, что больно. Тоже пару раз бывало…       — Что, у тебя тоже?       — Да, у меня тоже, конечно. А ты как думал?       — Я думал, тебе проще: выпил рюмку и полегче стало. Ты же крепкий, тебе это вполне за лекарство сойдет, даже не почувствуешь толком. Это мне даже пробку понюхать страшно: на следующее утро буду паззл собирать, — Миша смирился с тем, что отпускать его никто не собирается, и устроился поудобнее.       — Да, выпить это вариант. Но не панацея. Ты вообще как? Выступать сможешь?       — Смогу. Я постараюсь, в конце концов, обезболивающие уже слабо, но все-таки действуют. Вернемся из тура, наверное, ко врачу пойду, — почти прошептал Михаил.       — Все так плохо? — Виталик обнял Житнякова крепче и вторую руку запустил ему в волосы. — Прист у меня огребет, мало не покажется.       — Погоди, — Миша с усилием вырвался из его объятий, — при чем тут Сережа? За что он огребет?       — Ну так ведь… — Дуба прервал стук открывшейся двери. В комнату под отборные маты Сергея ввалился Холстинин, таща за собой Попова чуть ли не за волосы.       — А мне плевать, кто предложил! — обычно спокойный Володя был готов рвать и метать, преимущественно Сережину шевелюру. — Это твой косяк! У тебя должна работать та голова, которая к шее крепится, а не к хую! Молчать! — рявкнул он на попытавшегося возразить Сергея так, что подскочили даже Миша с Виталиком. — Мужик ты или где? Виноват — изволь сам с этим разобраться!       — Что у вас тут творится? Вов, ты чего орешь? — в комнату вошел привлеченный шумом Максим.       — Макс, ну хоть ты услышь меня, я не хотел… — Попытался сказать Сергей, но его перебили сразу два голоса.       — Хотеть и делать разные вещи!       — Сережа с Мишенькой докувыркались. Мише плохо.       — Что?! Ты что с ним сделал? Миш, что с тобой? Нужна помощь? Не удивительно, что он шарахался от тебя, идиота кусок!       — Я не…       — Да замолчите же вы! — в общем гвалте голос вокалиста прозвучал особенно мощно. Миша встал, подошел к Сереже и обнял его. Сергей нерешительно положил руки на Мишину талию. — Я не знаю, что вам всем сказал Прист. И я даже представлять не хочу, что вы себе напридумывали и от чего пытались защитить. Что бы это ни было, Сережа не виноват.       — Миша, я же… — начал было Попов, но его снова перебил Владимир.         — Он сказал, что изнасиловал тебя. В игре, — быстро добавил он, видя загоревшиеся глаза Макса. — И что не понял вовремя, что ему следует остановиться, и… в общем, переборщил.         — Вот дурачок, — Михаил за руку подтащил ничего не понимающего Сергея к креслу, усадил в него и сел сверху на его колени. — Мне не было больно тогда и тем более не больно сейчас. И, раз уж вы все равно в курсе, мне понравилось, и я надеюсь как-нибудь повторить еще.         — Миша… — у Сережи уже не было слов от переизбытка эмоций.         — Так, погоди, — встрепенулся успокоившийся было Виталий, — а что ж ты мне тогда про больную задницу и врачей заливал? И почему Приста посылал в лес пеньки считать?         — А, я… У меня… — пыл у Житнякова мгновенно поубавился. — У меня зубы болят. Очень сильно, — тихо сказал он. — Почти всю челюсть сводит. Я пью обезболивающие, но помогает мало и не на долго. А ты сказал, что все знаешь, что у тебя тоже так бывало, я думал, что ты про зубы говоришь, а ты про…         — Блять, час от часу не легче, — Дубинин подскочил с насиженного места, попытался сделать круг по комнате, чуть не снес Владимира и Макса, споткнулся о Мишин чемодан, еще раз проматерился и вернулся на место. — Что ж тобой делать, горе?         — Надо его к стоматологу, — предложил Максим, с жалостью глядя на прижавшегося поближе к Сергею при этом слове Мишу.         — Ясен хер, надо, — буркнул Виталик, — но в этой дыре хорошо если слово такое слышали, а к местным шаманам я его не потащу даже если попросится.         — Я знаю хорошего стоматолога, но в Москве, а до нее еще добраться, — произнес Попов, крепче сжимая в объятьях Житнякова.         — А может не надо? — прошептал он совсем тихо, обращаясь только к Сергею, но Виталий все равно его услышал.         — Я тебе дам, не надо ему! — взвился Дуб. — Сам мне десять минут назад клялся и божился, что пойдешь, а теперь не надо! Что, испугался?         — Я с детства стоматологов боюсь, — уже почти не слышно ответил Михаил.         — Детский сад, — Виталик досадливо хлопнул себя по колену, — ей богу, был бы моим сыном, всыпал бы ремня по жопе!         — Виталь, успокойся, — сказал молчавший все это время Владимир. — Ремня ему и без тебя есть кому всыпать. Не в этом сейчас проблема. Макс!         — Да, Вов? — Максим повернулся к нему, стараясь не трястись от смеха. Почему-то Володина шутка дошла до него быстрее всех в комнате.         — Сгоняй в магазин, купи обычную пищевую соду, пожалуйста. И успокоительного какого-нибудь, думаю, тут всем не помешает.         — Володь, ты что задумал? — гладя по голове и плечам уже натурально дрожащего вокалиста, спросил Прист.         — Спасать твоего ненаглядного недолупленного от боли и от стоматологов, — ответил Холст, но поняв, что аудитории этого не достаточно, продолжил. — Это может быть банальная простуда, просто выразившаяся не в соплях и кашле, а в зубной боли. Бывает и такое, что всю челюсть сводит. Ощущения похожи, как когда зубы мудрости режутся.         — Ну, Володенька, из всех нас эти ощущения знакомы только тебе, — съязвил Виталий, но его все проигнорировали.         — И если это просто простуда, — продолжил Владимир, — то лечится она просто полосканием горячей водой с содой. Поэтому Макс сейчас бежит за содой, я — в наш номер за кипятильником, а вы, господа, меняете спальными местами Мишу и Макса и заканчиваете жрать мозг друг другу и окружающим. У меня на этом все. ***       Перенести два чемодана и одного вокалиста в другие номера оказалось делом нехитрым. Ребята управились за пять минут. Вскоре к ним присоединился Владимир с кипятильником и кружкой. Еще через некоторое время, победно потрясая коробочкой с содой в одной руке и подозрительно звенящим пакетом в другой, пришел Макс.         — А что в пакете? — подозрительно прищурившись, поинтересовался Холст.         — Так ты ж успокоительного заказывал, — удивленно ответил Максим, — вот я и принес, каждому по поллитре и больному нашему сок.         — М-да, — задумчиво протянул Вова, — пошли Макса за пустырничком, он беленькой и принесет. Хотя ладно, так даже лучше. После концерта тогда будем принимать.       Он развел соду в стакане и протянул его согласному на все, лишь бы в клинику не тащили, Михаилу.         — Ты — полоскать, Серег — контролировать процесс лечения, Макс — свободен, отдыхай, — раздал всем указания Владимир. — Виталь, пошли. ***         — Волооодяяя, — пропел Дубинин, повиснув у него на шее, едва за ними закрылась дверь, — ты же все добыл?         — Все, все, погоди Виталь, слезь с меня. Сядь, — Владимир с трудом усадил не в меру игривого басиста в кресло. — Расскажи-ка, что ты Мишке говорил?         — Ой, да ничего интересного, наплел там всякого про то, как после пары ночек с тобой встать не мог, думал, поддержать, чтоб не чувствовал себя одиноким и никем не понятым…         — Плетешь ты сейчас мне, — резко оборвал его Холст. — Не умеешь, а плетешь. Выкладывай давай все как на исповеди, когда?         — В первый раз, — куда тише ответил Виталий. — Тогда, еще в универе, помнишь?         — Помню, конечно, — мечтательно улыбнулся гитарист, — ты тогда так матерился, всю спину мне исцарапал и половину шевелюры выдернул. Но это же естественно, да и не драл я тебя тогда.         — Ну… — нерешительно протянул Дуб, — еще помнишь, после «Возмутителя спокойствия», когда я пьяный пришел на эфир? — Володя хмуро кивнул. Тогда он действительно был очень зол и не сдержался. — И еще, — басист резко запнулся, сглотнул и продолжил, — Нет, это все.         — Нет, ты начал, теперь договаривай, — Виталий помотал головой. Холстинин поднял его голову за подбородок и заставил посмотреть в свои глаза. — Как на исповеди, Виталь.         — Помнишь, — несмело прошептал он, — когда мы с Серегой вернулись из Германии… ***         — Ну слава яйцам, блять, дома! Как же охуенно! — сообщил стенам Виталик, заходя в пустую квартиру, разбрасывая в разные стороны чемодан, рюкзак и куртку.       Наконец-то дома, в родной спальне, в родном городе родной все такой же грязной, но любимой России. Приняв душ, разобрав вещи и поев, Дубинин осознал, что для полного счастья ему не хватает еще кое-чего родного. Точнее, кое-кого.       Они с Мавром договорились не предупреждать никого о своем приезде, сделать сюрприз, завалиться на базу во время репетиции, вот они мы, вернулись, встречайте нас и любите, ведь мы с пивком, да не абы каким! Но душа и сердце в один голос ныли и просились в Володькину квартиру на другом конце города. Не смотря на договоренность с Серегой и голос разума, твердящий, что в такое позднее время можно и на неприятности на темной улице нарваться, к тому же, далеко не факт, что ему будут рады.       «Будут, — твердо ответило сердце, — он так рано не ложится никогда. Тем более он нас любит такими, какие мы есть, хоть в два часа дня, хоть в одиннадцать вечера».       Уладив все внутренние конфликты, Виталик накинул куртку и рванул к Володе. Общественный транспорт еще работал, так что особых проблем не возникло. Однако в квартире любимого его ожидал сюрприз, далекий от приятного.       Дверь ему открыл не привычный, ухоженный и аккуратный, всегда с очаровательной улыбкой на лице, которая сражает наповал всех от юных старшеклассниц до старушек у подъездов, Володенька, а какой-то небритый тип, со спутавшимися волосами, немытыми, кажется, около недели, воняющий потом и перегаром и едва стоящий на ногах.       — Эээмм, простите, я… — неуверенно начал Виталик, но сказать ему не дали.       — Снова ты, — пробурчало нетрезвое нечто почему-то голосом Володи. — Хоть бы раз кто другой в глюке пришел. А приходишь всегда ты. Достал.       Противореча самому себе, Владимир отступил от дверного проема и пропустил гостя внутрь. Не дожидаясь, пока Дубинин разденется, он ушел на кухню.       — Володь, я не глюк, я настоящий. Я вернулся, — пытаясь достучаться до пьяного разума возлюбленного, сказал Виталий. Но его никто не услышал. Зайдя на кухню, он увидел все того же Володю, хлещущего уже далеко не первую бутылку водки прям из горла. — Тебе, кажется, хватит, — Виталий с сомнительным успехом попытался отобрать у Холстинина бутылку. — А еще тебе не помешало бы помыться и вообще себя в порядок привести. И квартиру проветрить.       — Эй! — возмутился Владимир. — Ты чего это тут раскомандовался?! Я не позволю всяким там глюкам указывать мне, что делать!       — Володенька, — преодолевая брезгливость, Виталий наклонился к нему и поцеловал в губы, — Володя, это я. Я не в Германии, я здесь, с тобой, понимаешь? Эй, посмотри на меня, — он взял руку Холста и положил на свою щеку. — Это я, Виталик. Живой и настоящий. И никакой не глюк. Вот, — он сместил Володину руку себе на грудь, — слышишь? Сердце бьется. Разве у глюка может биться сердце? — В глазах Владимира появилась какая-то ясность, и это подбодрило Дубинина. — Я здесь, с тобой. Мы с Сережей вернулись из Германии сегодня. Хотели вам с ребятами завтра сюрприз устроить, но я не выдержал, рванул сразу к тебе. Так соскучился!       Виталий сел на Володины колени и стал покрывать его лицо легкими поцелуями.       — Вернулся… Всегда вы так говорите, — Владимир икнул и перевел все такой же пьяный взгляд на Виталика, — Ты в Германии. С Серегой. Развлекаетесь там вместе, пока я тут без тебя страдаю. Пока я весь извелся, как ты там, — его пьяные глаза наполнились злобой, он схватил уже пригревшегося на его коленях Виталия за волосы и с силой дернул. — С Сережей веселее, да? Интереснее, чем со мной?       — Володя, пусти! Больно, — попытался воззвать к его разуму Дубинин. Будь на месте Холстинина кто-то другой, лежать бы ему сейчас в муках на полу, освещая окружающий мир свежеприобретенным фонарем. На Володю рука не поднималась.       — С Сережей лучше, — уже утвердительно сказал невменяемый Владимир. — А, может, он и трахается лучше? А? Хочешь проверить?       Не дожидаясь ответа, он встал и потащил Виталия за собой в спальню. Там он, не церемонясь, швырнул его на кровать, не слушая его криков и не обращая внимания на сопротивление, сорвал джинсы с него и с себя и просто плюнув на свой член, резко вошел, не утруждая себя даже подготовкой. Из глаз Дуба брызнули слезы, крик застрял где-то в горле.       «С Сережей лучше… В Германии… А я и один справлюсь… Переживу… И я тебе не нужен… И ты тогда мне не нужен… И пошел ты…» — бормотал себе под нос Владимир, вколачиваясь в Виталино тело, причиняя боль и ему, и себе.       Казалось, эта пытка была бесконечной. Под конец Виталий уже не мог сопротивляться. Сил не осталось даже на то, чтобы стонать. Голос пропал, все слезы уже были выплаканы, а губы беззвучно шептали только одно имя.       Наконец, Владимир дернулся последний раз и без сознания упал на постель рядом с Дубининым. Он уснул. А Виталий лежал рядом и беззвучно плакал без слез. Ему было больно. Болело не только тело, но и душа и сердце, которые летели сюда, к этому человеку на крыльях любви, а теперь были изорваны в клочья и втоптаны в грязь.       На смену боли пришла тихая злоба. На одном чувстве гордости Виталий заставил себя подняться и одеться.       — Ну и мудак же ты, — прошептал он, глядя на умиротворенное расслабленное лицо спящего Владимира.       — Виталя… — прошептал он еле слышно во сне, перевернулся на бок и свернулся калачиком, прижимая к себе подушку, на которой минуту назад лежала Виталина голова. Дубинин укрыл его одеялом и, бросив последний взгляд на такое любимое лицо, не обращая внимания на боль, выбежал из квартиры. ***       — Я, когда вернулся домой, позвонил Мавру, сказал, что сильно заболел и не смогу прийти. Я думал, что после этого уйду из группы, возненавижу тебя, буду проклинать до конца своих дней. А потом, — Виталий невольно всхлипнул, — потом ты прибежал прямо с репетиции, как только Серега сказал тебе, что мы вернулись и что я дома. И ты так заботился обо мне. Ты тогда меня обнял, и я сразу простил тебе все. Ведь ты же не виноват. Ты был пьян и не понимал, что делаешь, думал, я тебе мерещусь и… Володя?       Владимир тяжело сел на стоящий рядом диван, с силой провел руками по лицу и сжал в кулаках свои волосы.       — Все это время, — осипшим голосом медленно произнес он, — все эти годы я думал, что это был просто сон. Просто пьяный бред. Я ведь совсем не мог без тебя. Продержался хорошо если неделю после вашего отъезда, потом начал пить по вечерам. А днем еле заставлял себя тащиться на репетиции. И каждую ночь ко мне в бреду приходил ты. Мне казалось, что я начал сходить с ума. И сошел бы, наверное, если бы вы не вернулись. Ты не вернулся. Ты меня, можно сказать, спас, а я…       — Володь, все хорошо, я уже…       — Нет! — крикнул Холстинин. — Ничего не хорошо! Все это время я даже не подозревал, что… Так вот почему ты… Проклятье. Виталь, я… Черт, прости. Прости, если сможешь когда-нибудь, я… Прости.       — Володя, подожди!       Не слушая Виталиного крика, Владимир вылетел из номера, хлопнув за собой дверью. Дубинин так и застыл с вытянутой рукой, успевшей ухватить лишь пустоту. ***       — Ребят к вам можно? — в дверь просунулась Мишина голова, затем он вошел в номер целиком. — Никого нет что ли? Что ж тогда дверь не закрыли?       Михаил прошел дальше и тут заметил лежащего на кровати Дубинина. Решив, что он просто спит, Житняков тихонько подошел и укрыл его одеялом. Только тогда он заметил, что плечи Виталия как-то странно подрагивают.       — Виталь, — он несильно потряс его за плечо, — ты что, плачешь? Эй!       — Не плачу. Тебе показалось, — рвано ответил он. — Ты чего хотел?       — Спасибо Володе сказать, мне правда легче стало, и вашу дозу успокоительного вам занес, — Михаил нарочито громко поставил бутылку водки на тумбочку.       — Спасибо скажешь на чеке, думаю, раньше Володю ты не увидишь. За бухло спасибо. Если это все, то уйди, пожалуйста, — пробурчал Дуб, не поворачиваясь и не открывая глаз.       — Ну уж нет, если ты считаешь, что могу оставить тебя одного в подобном состоянии, то ты плохо разбираешься в людях, — Житняков лег у него за спиной и обнял его. — Если расскажешь, станет легче.       — Уже рассказал, — тяжело вздохнул Виталий, — дорассказывался до того, что один сбежал, только пятки сверкали, — видимо, устав сдерживаться, он развернулся, уткнулся носом Михаилу в грудь и всхлипнул. — Прости, что послал, Миш. Не хотел тебя обидеть. Можно я еще немного так с тобой полежу?       — Конечно! Что за вопрос, — Михаил сильнее укутал его в одеяло. — Я буду с тобой, сколько потребуется.       Они пролежали так еще некоторое время, пока их идиллию не прервал Попов.       — Миш, ты где застрял? Опа! — Сергей чуть не споткнулся, увидев открывшуюся перед ним картину. — Это что такое? Не успел я отвернуться, а ты уже в постели с другим мужиком? А Володя в курсе?       — Прист! — негромко, но очень выразительно рыкнул на него Михаил и взглядом указал на все еще подрагивающего Виталия.       — Вот тебе раз. И кто же эта скотина, которой я сейчас начищу рыло? — Сергей сел на протестующе скрипнувшую кровать рядом с ними. — Дубинин, я у тебя спрашиваю.       — Да известно кто, — вместо него ответил Михаил.       — Не надо, — дрожащим голосом произнес Дуб. — Спасибо вам, ребят, но правда, не надо. Мы сами разберемся. Спасибо.       Через пару часов нужно было отправляться на сауд-чек. Владимир действительно приехал сам уже в ДК, чем довел Юлю едва ли не до бешенства. Настраиваясь и разыгрываясь, он старался ни с кем не разговаривать и ни на кого не смотреть, на вопросы отвечал только после того, как спрашивающий пару раз щелкал пальцами у него перед носом.       Остальные музыканты на чеке тоже показали себя не с самой лучшей стороны. Дубинин то и дело сбивался с ритма, Прист мазал мимо ладов и струн, Миша старательно путал слова в текстах. Только Максим был более-менее в форме, и то пару раз палочки вылетали из его рук. К началу концерта Беликова была готова рвать и драть. Однако на выступлении ребята собрались и отыграли все достойно, пусть и не без огрехов.       Зато после концерта все чувствовали себя выжатыми до капли. В гримерке они попадали на диваны и в кресла в попытке отдышаться и прийти в себя. Все, кроме Виталия, который, ни на кого не обращая внимания, быстро собрал свои вещи, уже от дверей крикнул, что доберется до отеля сам, и убежал. Юля успела только проматериться и проворчать что-то про детский сад и самостоятельность.       В автобусе все дружно рассматривали скучные пейзажи за окном и только в холле гостиницы Попов поймал за рукав Владимира и отвел в сторонку.       — Сереж, это до завтра не терпит? Я хотел бы уже пойти спать, — устало спросил Холстинин.       — Нет, Володь, это очень срочно, и поговорить нам надо именно сейчас, — настойчиво сказал Сергей. — Ты сегодня с утра мне чуть остатки волос не выдернул, предъявляя, что я веду себя как страус. А теперь сам пытаешься сбежать от ответственности?       — Я ничего не пытаюсь. Отпусти меня, пожалуйста, — вздохнул Владимир.       — Не отпущу, пока не расскажешь мне в подробностях, что ты наговорил Виталику, что он теперь сам не свой.       — Не собираюсь я ничего тебе рассказывать, — взвился Холст. — Отчитываться тебе я не нанимался, и вообще…       — И не надо рассказывать, — Михаил, как тот самый пушной зверь, подкрался незаметно. — Просто учти, Володь, что сегодня, пока тебя не было, Виталик плакал. Насколько мне известно, ты умудрился сбежать в тот самый момент, когда был ему особенно нужен. Ему было очень плохо без тебя.       — Вы не понимаете, — отчаянно сказал загнанный в угол Владимир. — И не поймете. Я такое натворил… Даже если Виталик смог меня простить, я себя никогда не прощу. И буду помнить до конца жизни. И… И как теперь мне к нему идти, спать с ним рядом, целовать его, я не знаю.       — Да помни на здоровье и не знай сколько влезет! — воскликнул Сергей. — Только почему он-то страдать должен из-за тебя?!       — Я не… Он… Я… — взгляд Владимира метался из стороны в сторону. Наконец он остановился на Мише. — Я правда был ему нужен?       — Конечно, Володь, — кивнул Михаил, — и был нужен, и будешь, и, что еще более важно, нужен прямо сейчас, прямо в эту минуту. Поэтому, пожалуйста, иди к нему. Владимир молча прикрыл глаза, сжал губы и пошел в сторону лифтов. ***       Холстинин тихо, едва дыша вошел в их с Виталиком номер. Свет не горел, но фонаря за окном, бьющего прямо через закрытые шторы, было достаточно. Первое, что бросилось в глаза — кровати, которые еще сегодня утром они вдвоем сдвигали, сейчас стояли порознь. На одной из них, завернувшись в одеяло чуть ли не с головой, лежал Дубинин. Владимир так же тихо подошел к его кровати, сел рядом и положил руку на плечо.       — Петрович, отъебись к хуям, — пробурчал заплетающимся языком Виталик. — Твоя кровать рядом стоит.       — Она холодная и неудобная, — ответил Владимир, — а главный ее недостаток в том, что в ней нет тебя.       — А мне насрать. Съеби, бля, спать мешаешь, — Дуб резко дернул плечом, скидывая с него теплую ладонь.       — Нет, я не отстану, — Холст кое-как улегся на оставшемся месте сзади него и прижал его к себе.       — Да бля, руки убери! И сам уберись. На тумбочке, вон, твое успокоительное: пей и уебывай спать. Меня только не трожь, — с каждой фразой сдерживать дрожь в голосе и предательские всхлипы становилось все труднее. Разумеется, Владимир не мог этого не заметить.       — Виталь, ну что ты, ну? — он тяжело вздохнул и принялся осторожно разворачивать кокон с басистом к себе заплаканным лицом. — Вот так. Поплачь, душа моя. Поплачь. От этого легче становится. А у тебя сегодня был очень тяжелый день.       — Наплакался уже. Все, хорош, — вопреки своим же словам, Виталий особенно громко хлюпнул носом. — И так реву целый день, как баба. И уж тем более, не собираюсь этого делать при тебе.       — Не как баба, а как обычный живой человек, у которого есть чувства, — слова Виталия ранили, но Владимир понимал, что каждая такая рана им заслужена. Поэтому он был готов сколько угодно терпеть и принимать все, что выскажет ему сегодня Дуб.       — Да похуй. Отпусти меня сейчас же, — Виталий довольно ощутимо ударил Владимира кулаками в грудь. Володя сдавленно кашлянул, пошатнулся на краю постели, но все же удержался. Игнорируя вновь и вновь обрушивающиеся на него удары далеко не слабого басиста, он запустил руку в Виталины волосы и прижал его голову к себе, позволяя его слезам скатываться в свою любимую рубашку, осторожно почесывая загривок. Постепенно Дубинин успокоился в его объятьях и теперь лишь изредка вздрагивал и прижимался к Володе сильнее.       — Помнишь, что я сказал тебе тем вечером, после твоего возвращения? — шепотом спросил Холст.       — Ты сказал, что больше никогда никуда меня не отпустишь, — так же шепотом ответил Виталий.       — Верно, — Владимир на мгновение прижался губами к Виталиной макушке. — Сегодня я это обещание нарушил. И в том, что сейчас с тобой происходит только моя вина, и ничья больше. И больше я такой ошибки не совершу. Виталь, посмотри на меня, — он немного отстранился, все еще опасно балансируя на самом краю постели. Виталий неохотно поднял на него заплаканные глаза. — Я люблю тебя больше жизни. И не знаю, что со мной будет, если однажды ты меня оставишь, даже думать не хочу. Сегодня, когда я сбежал, я бродил по городу и вдруг осознал, что тогда, почти двадцать лет назад, я был как никогда близок к тому, чтобы тебя потерять. И поделом бы мне, я заслужил. Но я представил, чтобы тогда было сейчас, без тебя. Виталь, меня бы просто уже не было. Я не могу без тебя и никогда не смогу, — Володя уже и сам глотал слезы. Он пытался выразить в словах все свои чувства, всю любовь, что он испытывает в Дубу, и понимал, что не может. Слов было слишком мало и одновременно слишком много. В конце концов он замолчал и принялся целовать уже расслабившиеся руки Виталия.       Они еще долго лежали вот так, обнявшись, залечивая душевные раны друг друга, успокаивая и целуя. Постепенно слезы иссякли, осталось только тяжелое дыхание и редкие всхлипы. Из этой нирваны на двоих первым вышел Владимир.       — Мы же хотели романтический вечер устроить, — сказал он. Но посмотрев в полузакрытые глаза Виталия, добавил, — Ты, наверное, устал. Давай завтра, а сейчас спать?       — Думаю, я все равно не усну сейчас, — Дубинин улыбнулся, — к тому же ты что-то говорил про сюрприз. А теперь хочешь пытать меня неизвестностью целые сутки? А вдруг завтра Мише или Сереге для разнообразия еще что-нибудь оригинальное в голову влезет. И нам с тобой опять разгребать. И я опять распереживаюсь, устану и опять придется переносить. Кстати о птичках, — Виталий уже пришел в себя окончательно и сел на кровати, — тут, пока тебя не было, Мишаня заходил, хотел тебе спасибо сказать. Помогло ему твое чудо-средство.       — Я рад, — Владимир сел рядом с ним и поцеловал его в щеку. — А мне он спасибо не сказал. Только рассказал, какая я скотина, что нашего хрупкого и нежного басиста до слез довожу.       — Ну по-человечески же просил не лезть… — вздохнул Виталий Володе в плечо.       — Правильно, что они полезли. Очень хорошо объяснили мне и кто я после этого, и куда мне с этим знанием стоит отправиться.       — Мишка что, послал тебя? — удивился Виталий. — Неужели прям прямым текстом? Растет парень, уважаю!       — Нет, послать все порывался Прист, а Миша ему не давал, — Холст рассмеялся. — Ну так что насчет романтики?       — Романтика, на хую два бантика, — Дубинин рассмеялся, вскочил с кровати и пересел в кресло. — Ну давай, устраивай.       Владимир тоже встал, шутливо поклонился и направился к притащенным еще утром пакетам. Из них на столе появилась бутылка вина, корзиночка с цветами, уже изрядно потрепанными после целого дня без воды и почти без воздуха, яблоки, мандарины и шоколад.       — Сто лет такой фигни не устраивали, — Виталий светился ничуть не хуже фонаря за окном. — А свечи есть?       — Для тебя есть все, — Владимир жестом заправского фокусника достал из пакета упаковку со свечками и бросил его с остатками содержимого куда-то в угол. Виталий проводил его взглядом и снова посмотрел на Володю. Тот все еще стоял и смотрел по сторонам.       — Бокалов-то нет, наверное, — наконец произнес он, — об этом я как-то не подумал.       — Нет бокалов, будем пить прямо из бутылки, — Виталик встал, усадил Владимира в соседнее кресло, ловко открыл вино и сел на Володины колени. — Вот так.       Он сделал глоток из бутылки и тут же прижался губами к Володиному рту. Владимир дернулся, но покорно сглотнул пролившееся в его рот вино.       — Так пьянит еще сильнее, — прошептал он, когда они разорвали поцелуй. — Теперь моя очередь.       Он отобрал у Виталика бутылку, так же как он глотнул, опрокинул Дуба на подлокотник и поцеловал. Басист с готовностью ответил.Руки Владимира заползли под его футболку, ласково, но сильно огладили живот и грудь и потянули ее выше. Виталий охотно помог Холсту раздеть себя, не глядя швырнул футболку куда-то на пол и снова потянулся к желанным губам. Но у Холстинина была идея получше.       Снова взяв бутылку, он, чуть зажимая пальцем горлышко, опрокинул ее над Виталиным торсом, не заботясь ни об одежде, ни об обивке. От неожиданности и легкой прохлады Виталий вздрогнул, а затем тут же застонал, когда к влажной от вина и покрывшейся мурашками от холода коже прижались горячие губы и язык. Володя с жадностью слизывал кисловатые капли с такого любимого и желанного тела, зацеловывая его, заставляя Виталика извиваться, выгибаться в немыслимые дуги, подставляясь под жаркие поцелуи. Он явно чувствовал возбуждение своего любовника, и самому сдерживаться с каждой минутой становилось все труднее. Но кое-что обещанное было еще не сделано.       В последний раз проведя языком от соска до подбородка, Владимир крепко поцеловал Виталия в губы и отстранился.       — Эй, ты куда?! — возмущенно воскликнул Виталий, которого нагло возбудили, а потом просто сдвинули с колен в кресло и куда-то пошли.       — За сюрпризом. Я же обещал, — Владимир тепло улыбнулся, возвращаясь к креслу с коробочкой в руках.       Он встал за спинкой кресла и надел Виталию на шею круглый кулон.       — Что это? — Виталий сразу принялся рассматривать украшение. В тусклом дрожащем свете свечей на черном фоне блеснули стальные прожилки. — Это же твой кулон! Дерево это скандинавское с невыговариваемым названием.       — Игдрассиль, — подсказал Холст, усаживаясь на подлокотник рядом с любимым. — Древо Мира и Жизни. И моя жизнь — ты. Поэтому я хочу, чтобы оно было у тебя.       — Умеешь вот ты красиво завернуть, — смущенно пробормотал Виталий. Затем немного подумал и добавил. — А знаешь, у меня ведь тоже для тебя подарок есть. Вожу все его с собой уже больше месяца, да как-то не нахожу подходящего момента, чтоб вручить. Сейчас, конечно, тоже не слишком подходящий, но… Погоди минутку. Он вскочил с кресла, порылся в рюкзаке и через пару минут с матами наконец достал из него то, что искал.       — Вот держи, — он протянул находку Володе. — Не знаю, станешь ли ты такое носить. Скорее всего нет. Но мне это показалось символичным.       — Это что, мозг? — удивленно спросил Владимир, разглядывая протянутый кулон.       — Ну да. Просто я вдруг понял, что ты чаще думаешь за нас двоих, а то и за всех пятерых. А иногда еще за менеджеров, организаторов, звуковиков, осветителей и всех остальных. Так что свой мозг я хочу отдать тебе, тебе нужнее. Вот, — Виталий совсем смутился. — Ладно, извини. Дурацкая шутка вышла.       — Почему же? Очень даже хорошая, — Холст улыбнулся и надел кулон в виде мозга себе на шею. — Буду носить его, чтоб всегда под рукой был. Вдруг ты внезапно решишь воспользоваться.       — Эй, я, вообще-то, и… — Владимир поднялся, и Дуб, посмотревший на него, вдруг понял, что пропал, утонул в обычно почти бесцветных, а сейчас, при таком свете, казалось, почти черных глазах. Холстинин смотрел на него с улыбкой и теплом, бесконечной нежностью и любовью.       От этого взгляда у Виталия подкашивались ноги. Если бы Володя не удерживал его за талию, он бы точно рухнул перед ним на пол.       — Виталь, — низким, глубоким голосом произнес Холст. Ноги все же подвели, и Владимиру, чтобы его удержать, пришлось прижать Виталия к себе плотнее, так, что его возбуждение уперлось Дубу прямо в живот.       — Да, — он заранее давал согласие на все, что бы ни предложил Володя. Пусть делает, что хочет, где угодно, закручивает в любую мыслимую и немыслимую позу. Пусть только эти руки не отпускают, сжимают вот так сильно, пусть еще звучит этот невероятный голос.       — В постель. Сейчас же.       Вдвоем, не размыкая объятий, они с трудом добрались до уже разворошенной кровати. Владимир уложил Виталия на спину, оставил несколько крепких поцелуев на его шее и отстранился.       — Я сейчас вернусь, — сказал он, направляясь в сторону все того же пакета. Володя наклонился, достал из него все, что там еще оставалось и вдруг застыл.       — Блять, — просипел он. Виталий сразу напрягся. — Прости, душа моя, видимо сегодня я тебя обломал.       — Вовка, — Дуб мгновенно подлетел к нему и обхватил одной рукой за плечи, другой — за талию. — Спина опять? Сильно? Так, давай, я сейчас помогу тебе. Давай, как у Лерки в песенке, через боль, через мат, разгибайся.       Кое-как Виталику удалось вернуть Владимира в вертикальное положение и дотащить до кровати.       — Вот так, ложись, — приговаривал он, помогая Володе улечься на живот, — сейчас мы тебя разотрем. Гель в аптечке?       — Его там нет, — прошипел сквозь зубы Холст. — Кончился, а новый купить не успел.       — Твою мать, так и знал, что самому возить надо, — взгляд Дубинина метался по комнате, пока он пытался придумать, как помочь своему солнышку. Смотреть на его мучения было невыносимо. На глаза попалась бутылка водки, которую днем принес Миша. — Кажется, пора мне вернуть тебе должок.       Виталий открыл бутылку, осторожно вылил немного себе на ладонь и, внимательно следя за реакцией Володи, стараясь на причинить лишней боли, растер по ноющей пояснице. Постепенно движения становились сильнее и увереннее и в какой-то момент Владимир протяжно застонал.       — Больно? Понежнее? — взволнованно спросил Дуб.       — Виталь, дай руку, — вместо ответа попросил Холст. Виталий спорить не стал. Слегка приподнявшись над кроватью, Владимир просунул доверчиво протянутую ладонь под живот и прижал к своему уже давно вставшему и теперь едва не разрывающему ткань джинсов члену.       — Ох, — только и смог выдохнуть Виталий, сжимая и разжимая ладонь.       — Вот тебе и ох, — смеющимся голосом передразнил Холстинин. — Вот что ты своими шаловливыми ручками сотворил.       — Вов, спина, — напомнил Дубинин. — Как сейчас?       — Намного лучше, Виталь. Спасибо тебе.       — Хорошо, — сказал басист и тут же склонился над Володиной спиной, широким движением от впадинки на пояснице до чуть выпирающего шейного позвонка слизывая горькую смесь водки и пота.       Владимир стонал уже в голос. Спереди его ласкали умелые руки, сзади — мягкий, юркий язычок. Вторая Виталина рука все еще разминала уже успокоившуюся поясницу. Следовало признать, что боль отступила почти сразу, как только Дуб взялся за массаж, но отказать себе в удовольствии подольше понежиться под родными руками Володя не смог. Но сейчас этого было уже не достаточно и сил терпеть не оставалось. Наплевав на спину, Холст извернулся и под звонкий вскрик Виталика, подмял его под себя.       — Ну все, — рыкнул он, срывая с Дубинина остатки одежды и сжимая сильными руками его бока и бедра, — теперь ты мой.       — Только твой, — простонал Виталий, — теперь и всегда. Был, есть и буду. Руки Виталика обвили Владимира за шею и притянули ближе, языки сплелись друг с другом. Дуб тяжело дышал и нетерпеливо стонал в поцелуй, пока ловкие Володины пальцы готовили его, чтобы он смог безболезненно принять его в себя.       — Воооовааа, — Виталик извивался на пальцах, стараясь насадиться глубже, — хорош пытать, вставь уже! Я ж сейчас прям так кончу!       — Сейчас, мой хороший, сейчас, — в одно мгновение Володя скинул с себя джинсы вместе с трусами, в пару движений растер по стоящему колом члену смазку и плавно вошел на всю длину. — Дааа, вот так…       Повинуясь желанию любовника, Холст сразу задал быстрый темп. Виталий охотно подавался навстречу и вскрикивал при каждом особенно глубоком толчке. Измотанные моральным перенапряжением и концертом, изрядно захмелевшие, оба не продержались долго. Виталий кончил первым, затем, немного отдышавшись, рукой помог кончить Володе. Уборку было решено оставить на утро. Свечи давно догорели, так что подниматься с постели не было необходимости. Мужчины устроились поудобнее, укрылись одеялом и почти сразу провалились в спокойный крепкий сон, улыбаясь такому теплому уютному счастью на двоих. ***       Едва за ними захлопнулась дверь, Миша оказался вжат лицом в ближайшую стену.       — Понравилось, говоришь. Это хорошо, — прорычал ему на ухо Попов, бесцеремонно гладя и сжимая мягкий живот и грудь под свитером.       Миша откинул голову на его плечо и протяжно застонал, ощутив, как к шее прижимаются горячие губы, а на смену им приходят зубы и язык. Моментально возбудившись, он судорожно двигал бедрами, пытаясь потереться то ягодицами о член Приста, то своим членом о стену. Но Сергей, видимо, решил сегодня его помучить, поэтому, едва почувствовав эти довольно однозначные движения, отпустил Михаила и прошел вглубь номера.       — Не желаешь ли объяснить, что за нервотрепку ты сегодня мне устроил на ровном месте? — намеренно безразличным тоном спросил он.       — Да, ты… — Сергей снял с себя водолазку, и Миша запнулся, заглядываясь на виднеющиеся кубики пресса и перекатывающиеся под кожей мышцы рук. Он знал, на что были способны эти невероятные руки, как они могут быть нежны и ласковы и как могут долго и крепко удерживать его в удобной Сереже позе. Как грубые шершавые ладони могут оглаживать его бедра и они же — ударами обрушиваться на упругие ягодицы. Как могут заставлять стонать и кричать, до хрипоты, до…       Миша прогнал это наваждение и продолжил:       — Ты прав, я сегодня накосячил. Заставил понервничать и тебя, и ребят. И все из-за глупого пустяка. Я виноват.       Сергей подошел к нему, схватил за волосы и заставил запрокинуть голову, любуясь белоснежной шеей и наливающимся на ней свежим синяком.       — Да, ты заставил меня побеспокоиться. И ты должен понести за это наказание. Я прав?       — Ты прав, — эхом ответил Михаил. — А еще, — он медленно опустился перед Поповым на колени, глядя ему в глаза снизу вверх и расстегивая пуговицу и молнию на его штанах, — я должен извиниться…