Тебе бы пить бросить, Антон.

Антон недовольно поднимается по лестнице подъезда, матеря про себя всё, на чем мир стоит. И почему неустойка в бухгалтерии, а в квартиру за документами к своему бывшему должен идти Антон? Они расстались с Арсением очень давно, почти что обоюдно, не имея обид друг на друга. Коллеги, как-никак, им необходимо поддерживать нормальные отношения. Шастун пахнет чем-то хмельным, алкогольным, табачным. Такая смесь ароматов преобладает в альфе, что очень иронично, потому что тот действительно старается вести здоровый образ жизни. Но все окружающие так и хотят упрекнуть мужчину в том, чтобы он пить бросал, да душ принял. И никто даже не пытается понять шутку природы над Антоном. В юном возрасте какая-то подозрительная женщина «нагадала» ему, что истинный партнер услышит его кофейный запах. Шаст тогда только у виска пальцем крутил, правда, где-то в глубине души надеялся, что Попов слышит именно кофе. Но Арс просто не выдержал этого терпкого запаха, витающего в их квартире. Даже вещи пропитались табаком. Это становилось причиной для частых ссор, а затем и вовсе расставания. Потому что Попов понял, что нашёл истинного. И это не Антон. После их расставания у Арсения сменилось место жительства, завелись новые отношения. И появился сын. О котором Шаст не слышал ровным счётом ничего. Разве что косвенно, от общих друзей и знакомых. С бывшим о таких вещах болтать не хотелось, очевидно. Вот уже Антон стоит перед незнакомой дверью, нажимая на звонок. Пара секунд, Арсений открывает ему и встречает тёплой улыбкой. Не широкой и жизнерадостной, а просто понимающей. Знает, что добровольно бы Шастун не заявился в гости. — Привет, проходи, я сейчас принесу бумаги. Антон заходит, расстёгивая сразу куртку и закрывая дверь. Ему кажется, что в этом доме очень жарко, да и, идя по лестнице, запыхался. В коридор заглядывает Эдуард, смотря на мужчину более чем безразлично. Хотя, если вспомнить, сколько раньше ревности от этого разукрашенного паренька было к нему… Но сейчас все более чем очевидно. — Здарова, Антоха. — Привет, Эд. — Па, ну ты че застрял там? Из той же комнаты выходит юноша с джойстиком от приставки в руках, домашних штанах и толстовке. Да ещё и с капюшоном на голове. Заметить надо, что и Выграновский одет почти идентично. Дима привык к тому, что в его доме всегда кто-то бывал. Не по его воле, он вообще не особо любил людей, а разговаривать с ними учил папа Эд. А он плохому не научит, лишь тому, что в жизни очень помогало. И сейчас очередной мужик, от которого воняет всем, чем только можно, пахнет аж в гостиной, хотя незваный гость даже не разделся в прихожей. Мерзость, нос закладывает, но останавливать игру не хотелось совсем, отчего пришлось выйти в коридор. И замер, натягивая капюшон ещё глубже, с полным желанием провалиться сквозь землю. Запах. Везде, на самом дне легких, такой, от которого хотелось задохнуться, от которого всё внутри сводит настолько, что край толстовки пришлось оттягивать ещё ниже. Узлы в животе завязывались, залезали друг на друга, такого даже при просмотре порно не было ни разу. Появляется для завершения картины и Арсений. — Слушай, Антон, посиди у нас минут десять, можешь в зал пройти. Документы все перемешаны, я пока отберу тщательно именно твою часть, окей? Милый, помоги мне, — последняя реплика как обращение к своему мужу. И, даже не успев дать мужчине ответить, Попов также уходит. А Шастун бы ничего не ответил. Потому что он застыл, замер, задохнулся от запаха в комнате. Запах конфет с клубникой, которые он с упоением поедал в детстве, будучи уверенным, что не променяет их аромат ни на какой другой прекрасный. И вот он снова здесь, резко вдарил в голову. Не глупо догадаться, что шёл он от пацана. — Че встал и воняешь тут, давай, проходи что ль, — без интереса особого проговорил парень и зашёл в комнату обратно, с желанием зажмурить нос и перестать дышать. А мужчина заходит. И стоит рядом, блять. Всё, чего сейчас хотел малец — кинуть в него джойстик, чтобы ушёл, облить его хлоркой, чтобы не пах, выгнать из дома, чтобы не делал такое с ним, хотя тот даже не говорит почти. Антон вдыхает полной грудью, но пытается скрыть это снятием куртки. Он вешает одежду на вешалку и сжимает пальцами ткань одежды. Его сердце бьется как сумасшедшее. — Че, я Дима, все дела, приятно познакомиться, — кинул юноша в его сторону, пытаясь максимально скрыть появляющуюся дрожь в голосе. А в голове крутится одна мысль, давя на виски: «Не отвечай. Проваливай отсюда к херам.» Антон наконец сделал ещё один вдох, чувствуя, как легкие заполняет сладкий аромат конфет. Все внутри будто горит и плавится от этого. Ему нужен чистый воздух, а не запах омеги, который возбуждает все нервные окончания и факторы. Да и просто возбуждает. Мужчина проходит в большой зал, следом за парнем, который даже не спешил садиться на диван. Рассеянность? О, не волнуйся, мелкий, у взрослого мужика она тоже сейчас присутствует. Медленно, но верно, до Шастуна доходит. Ему сказали, что он воняет? Но ведь он стоял так далеко, в другом конце коридора. Обычно его запах хорошо слышен с более близкого расстояния. Этот… Дима, если не изменяет память, что, так ярко чувствует его? Тоже? Голова стала тяжелеть от потока мыслей, а вместе с ней и орган в штанах. Он откашливается, открывая рот и невольно говоря заниженным от перевозбуждения тоном. — Я Антон, мы с твоим папой Арсением давно работаем вместе, — Шаст выдыхает, закусывая свою нижнюю губу и сверля юного парня потемневшими зелёными глазами. А вот Его глаза, ну точно, блять, Арсеньевские. Небесно-голубые. Но рассмотреть их пацан не даёт, все отводит взгляд. Можно догадаться, почему. Антон взрослый мужчина и он буквально чувствует эту атмосферу в воздухе. Чувствует и видит, как жарко Диме, и вовсе не от хорошего отопления в доме. В глаза бросается сильно натянутая вниз толстовка. Пизда рулям, Антон шумно вдыхает, силясь с тем, чтобы не закинуть юнца на своё плечо и не утащить отсюда к себе. Потому что у него тоже уже пах сводит от одних мыслей и запаха. Альфа внутри устраивает бунт. Именно из-за внутреннего альфы широкая ладонь Шастуна «невзначай» разворачивает Выграновского младшего полностью телом к себе, а затем почти что в шутку берет пальцами за подбородок (такой же как у Эда, только чист и не осквернён чернилами), чтобы голубые глаза смотрели именно в зеленые. Мужчина улыбается, кажется, что даже по-доброму, но тон слов, что срываются с уст, вовсе не веселый. Скорее завораживающий. Тон альфы. — Ты сказал, что я воняю? — тихо смеётся под конец, все выглядит совсем как шутка. Но лишь выглядит. Шастун не даёт отвести взгляда, голова парня чуть вздернута вверх, потому что он всё-таки ниже альфы, хоть и высокий для своих лет. Но слишком многое он себе позволяет для пары минут знакомства, Дима рычит и смотрит прямо в глаза. Мужчина допускает колоссальную ошибку, потому что никому не дозволено так разговаривать с сыном Эдуарда Выграновского. Папа вбил это в голову сына основательно. — Знаешь, — юноша усмехнулся, со злостью ударив по запястью альфы, лишь бы убрал загребущие клешни, — Да, ты пиздец как воняешь. Тебе бы пить бросить, Антон, — говорит с раздражением, но улыбается надменно, как отец учил. И плевать, что природа сыграла злую шутку и сделала его омегой, Выграновский младший не даст себя в обиду. Даже если альфа перед ним так пахнет. Ох, сука, как же пахнет. Сквозь хмель и горькие сигареты пробивается запах кофе. Двойной американо. Крепко, но так и хочется вдыхать раз за разом. — А ещё, видимо, тебя не учили нормально разговаривать, заводить знакомства, да? Кидаешься сразу, аж мерзко становится, — пацан отодвигается от него и берет в руки джойстик, что случайно упал на диван, — Руки свои при себе держи, мальчик. Последнее слово вырывается само собой, от которого живот скрутило ещё сильнее, но Дима лишь притянул колени к груди и продолжил игру, пусть и без отца, лишь бы отвлечься, но пальцы проскальзывали мимо, жали не туда, правда вид у парня такой, будто так и задумывалось. А запах пропитал всю одежду юноши всего за несколько секунд незначительного контакта, и тот наверняка будет пользоваться этим в своих грязных делах. Сейчас Диму будто в молотый кофе рожей опустили, запахло сильнее, грубее. Антон не очень любит, когда ему перечат. Вскидывает брови на обращение «мальчик». Это он-то тут мальчик? На губах играет коварная ухмылка. А пацан не из робкого десятка. В голове проносится: «Интересно, у него уже была течка?» Антон правда хочет игнорировать эту мысль, но не может. Не может не думать о том, как юный омега будет скулить в эти адские периоды, желая слышать лишь его терпкий запах. — Это ты меня мальчиком назвал? — Антон оценивающе рассматривает пацана сверху донизу, задерживаясь на сжатых ногах дольше положенного. У Димы в голове очень много мыслей, которые копятся в какую-то дикую кучу, которые становятся вихрем и просто разлетаются, не позволяя схватить хотя бы одну дельную мысль, что можно озвучить и задеть альфу, который сел сейчас рядом с ним. Альфу, который слишком разбалован, привык, что все омеги такие. Нет. Не все. Этот спокойно может кинуть через прогиб и не испугаться, когда к нему кто-то подкатывает. Антону мало кто отказывал. Так почему бы сейчас не преподать урок. — А насчёт бросить пить… — Шастун поджимает губы, будто раздумывает, а затем говорит, причём так понижая тон, что горло слегка вибрирует. — Может, ты и прав. А то я по пьяни с мальчиками могу такие глупости сделать. Шаст переводит взгляд на телек. Знакомая игрушка, правда, мелкий сейчас проиграет без шанса на спасение. Антон находит в себе силы для концентрации на другом. Альфа подсаживается ближе, бок о бок с мальчишкой, и кладёт свои руки поверх тонких чужих, которые управляют джойстиком. — По тебе видно, знаешь, что ты с мальчиками что-то делаешь. И мне тебя жаль, — парень улыбнулся неискренне, когда тот приблизился. Он чувствовал его дыхание на своём лице. Господи, блять. Как же его дурманит, как же Выграновский хочет уткнуться носом в плечо и нюхать, забрать его толстовку и ходить в ней, лишь бы пахло, пахло, пахло. Ему большего не надо, да и гордость не позволит. Сейчас-то уже некоторые принципы по швам затрещали. — Давай помогу, а то ты, я вижу, сейчас всю миссию завалишь, — и мужчина правда начинает играть, причём так, чтобы не испортить всё. И выходит у него, черт возьми, неплохо. Будто он сейчас увлечен именно игрой, а не тем, что почти соприкасается своей щекой с чужой, не тем, что слышит сладкий запах пиздецки чётко и ярко. У Антона в глазах чуть мутнеет, но он держит контроль. Пах сильнее наливается кровью и пульсирует, желая оттрахать омегу прямо на этом диване, но он держит контроль. Он хочет впиться губами и зубами в эти пухлые губы. Но он, сука, держит контроль. Запах все более явный, все сильнее. Может показаться, что омега потек, но этого не должно быть. Верно?.. Выграновский-младший как можно незаметнее повернул голову чуть в сторону, не касаясь мужчины носом, тихо, но очень глубоко вобрал в себя воздух. Уже какой-то тройной эспрессо, сигареты, хмель, сигареты, кофе, кофе… Всё смешалось внутри, а Дима медленно, но верно наклонился ближе, хотя проклинал себя за это всеми возможными словами, и черт возьми! В такой обстановке сложно предугадать и заметить, когда в комнату зайдет кто-то другой. — Так, ребята, чё за параша. Диман, — Эд не договорил и замолк, а в воздухе сразу резко ощутились напряжение и нарастающая злость, от которой младший, честно, всегда дрожал. — Шастун, ты на мелких переключился теперь, старый ты мудак, блять?! — уже кричит Выграновский и позволяет себе назвать Шаста старым, хотя сам старше того на несколько лет. Единственное, что могло заставить парня вжимать голову в плечи и почти трястись как подбитая собака, — мат отца. Злого отца. Антон ненавидел Эдуарда всей душой с первого дня знакомства. Альфа в Шастуне также закипает от одного только ора Выграновского в его собственную сторону. Блядство. Но ещё больше Антона злит тот факт, что Дима боится. Антон практически осязает этот страх в дрожащий ладонях, которые он сейчас держит в своих. Мужчина не хочет, чтобы пацан дрожал. Не от страха уж точно. Он хочет, чтобы источник страха пацана исчез нахуй из поля зрения. Шаст осторожно поглаживает его руки, стараясь сделать это незаметно для разъярённого папаши. Альфа всем своим поведением пытается донести до мальчишки, что тому нечего бояться. Конечно, Антон думает, что Диме нахуй не сдалась эта мимолетная поддержка в виде поглаживания. И ошибается. Мужчина наконец поднимается, сдерживаясь, чтобы не зарычать. Сдерживаясь, чтобы не вернуться к этому опьяняющему запаху. —Никто ни на кого не переключался. Между прочим, я помогал твоему сыну не запороть вашу миссию, — Антон движется как можно быстрее к коридору. — Можно было и спасибо сказать, а не с обвинениями накидываться. Ему нужен кислород. Чистый воздух. Он сейчас завоет от перевозбуждения. — Ага, тебя по головке, видимо, погладить надо за то, что ты моего сына трогаешь? — манера речи Скруджи сильно изменилась, ведь на него хорошо (или плохо, как считал сам мужчина) повлиял Арсений. Но для Димы он всегда был авторитетом, всегда был главным, и малой не смел перечить, не смел сказать и слова, а сейчас захотелось. Выкрики вроде «Да он ничего не сделал, Антон адекватный мужик» почти вылетели, но застряли в горле, когда Скруджи перевёл прожигающе холодный взгляд на него. Из кабинета выходит Арсений с папкой бумаг, что является личным спасением Шастуна. Он как в тумане быстро одевается и обувается, благодарит Арса и пулей выбегает в подъезд. Вдыхает полной грудью запах сырой лестничной клетки. Это самую малость отвлекает. Но что уж точно запомнил Антон, так это надменный взгляд Эдуарда в конце коридора, его враждебный настрой. А ещё то, что Дима даже с места не пошевелился, когда он выходил из зала. У Шаста в груди бьется почти что животное желание выкрасть мальчишку. После хлопка входной двери слова Эда сразу пропали, затерялись, а трезвость ума вернулась. Лишь только: «И что это за хуйня сейчас была, интересно, блять?» — Дима, — альфа прочистил горло, но голос не стал менее хриплым, наоборот, стало хуже, чем было, воздух буквально засвистел, когда его вдохнули через нос, — Ты его подпустил к себе? Блять, ты забыл, чему я тебя учил, да? — Нет, я не, — младший осёкся, замолк, скуксился, а если бы у него были уши на макушке головы, то он бы их точно прижал, как нашкодивший кот, — Не забыл. Просто глаза заслезились от того, как табаком и алкоголем воняет, я почти завалил игру! — Это. Не. Аргумент, — прорычал отец, а после устало выдохнул и сел рядом с сыном, притягивая к себе и потерев кулаком по макушке, — Ты же понимаешь, что папка переживает, а? Пообещай, что не подпустишь никого? Нет, ну, рано или поздно подпустишь, но не сейчас и не Шастуна. — Обещаю. Парень закрыл дверь в свою комнату и сразу же упал на кровать, прикрывая глаза. Запах тонкой струйкой всё ещё витал в воздухе, организм его слышал и отзывался всеми возможными клетками, фибрами. Толстовка пахнет, руки пахнут. Интересно, а как бы он касался этими руками, допустим, мест на теле, которые куда более чувствительные? Как бы тело отзывалось на окольцованные пальцы где-то под толстовкой? Подкашивались бы ноги? Спёрло бы дыхание так, что невозможно существовать? Дима медленно натянул толстовку до самого носа, жадно вдыхая запах алкоголя, табака и кофе, кофе, кофе. Рука непроизвольно, очень медленно проскользнула под домашние штаны, под резинку нижнего белья, дыхание участилось, а значит, в легкие врывался запах альфы каждую секунду, оставаясь там, кажется, навсегда. Он первый раз мастурбировал на кого-то определённого, чьё лицо просто появлялось даже перед закрытыми глазами и заставляло прикусывать толстовку изнутри, лишь бы не скулить слишком громко.