Тебе бы пить бросить, Антон.

Запах не выветривался, запах был везде, как бы малой ни старался, каким бы мылом не мылся, как бы ни стирал вещи, всё равно находил его запах. Потому что хотел его находить, и где-то на задворках мелькала мысль о том, что он не хочет, чтобы запах исчезал. Слишком вкусно, хоть и крепко. Но он не знал, как пахнет сам, не чувствовал. Трава? Мёд? Корица или другие пряности? Может мерзким ананасом? Как его ощущают? Может, альфе не нравится? Дима осёкся и уже который раз подряд совсем ничего не понимал. Почему он думает о том, нравится ли кому-то? Разве это важно? Важно, блять. Важно. Но он не признается себе, и тем более кому-то другому. Это его секрет, его тайна. Эта ночь была одной из тяжелейших для парня. Даже когда тот болел простудой, и температура подходила под сорок, то было не так. Было не так жарко, не так мучительно. Возникали даже мысли, что он мог отравиться чем-то. Такое явление, как течка, было ему незнакомо. Арсений пытался ввести сына в курс дела и объяснить, как устроен его организм, но юноша упорно пропускал всё мимо ушей, считая, что все нюансы из жизни омег обойдут его стороной. Проходит день и Антону даже легче становится дышать, когда он возвращается в офис и сдаёт кипу бумаг. Запах конфет почти не преследует и ему кажется, что он выветрился из легких. Конечно, он к нему просто принюхался. Всю ночь пытался облегчить своё состояние просмотром порнухи, но ничего ещё не давало такой бурной разрядки, как просто воспоминание запаха омеги и его отчасти податливого состояния, когда мужчина сидел рядом. Шастун отдаёт папку девушке и уже собирается уходить, но его оповещают, что надо принести ещё два каких-то договора. Он молча и со злостью хлопает дверью офиса и выдыхает в собственные ладони, закрывшись ими, чтобы не взорваться. Руки уже не пахнут клубникой, только противным мылом. Это печалит. Антон звонит Арсению, обрисовывая тому картину с яркими эпитетами и метафорами, сопровождая все благим матом. И Попов ему разрешает прийти и забрать нужное. Но только встретит Шастуна Дима. От одного произношения имени альфа чуть подвисает, а затем даже успокаивается. Похоже на затишье перед бурей. — Хорошо, Арс, спасибо. А ночью спать Диме было невыносимо, он крутился, вертелся, всё было неудобно, неуютно, некомфортно, живот сводило, нормально спал лишь минут сорок, под утро, или днём, он не смотрел на время, но его разбудил отец звонком. Он придёт. Придёт, блять. Он снова услышит этот терпкий запах, снова эти загребущие руки полезут к нему, хуй пойми для чего, потому что этому Антону попросту не вбили в голову такое понятие, как личное пространство, неприкосновенность. Живот скрутило ещё сильнее, настолько невыносимо, что парень почти согнулся пополам, как вдруг почувствовал что-то. Тёплое и скользкое между ног, что-то сильно пахнущее, но всё равно понять не может, чем именно пахнет. Хотелось провалиться сквозь землю, но всё, на что хватало сил — лежать, обнимая колени и скулить. Охватила паника. Всё то время, что Антон добирался до заветной квартиры, в голове крутилась масса вариантов развития событий. Пацан вообще впустит его на порог? Должен, ведь Арсений оповестит его о нежданном госте, наверняка. Спустя час Шастун стоит перед той же дверью и насилует дверной замок нажимом пальца. Его прет, он уже предчувствует что-то, даже сквозь железную дверь. Ему хочется поскорее увидеть несносного юношу. Сложилось ощущение, что знакомый запах витал даже на первом этаже подъезда. Звонок дверной навязчивый, мерзкий. Сил встать просто не было, но надо, ибо эхо в ушах стояло дикое и громкое. Выграновский-младший аккуратно спустился с кровати, не спеша двигаясь в коридор, и медленно открыл дверь. Запах чуть ли с ног не сбил, но заставил, как минимум, запустить обе руки в карман толстовки, пытаясь согреть ноющий низ живота. Голос приятно обволакивал, хотелось слушать и слышать долго-долго. Всю ночь. Всю жизнь. Нельзя. Не так папа учил. Он вообще не должен обращать внимания на какого-то выскочку, который терроризировал их дом со своими бумажками. А Антон позволяет себе дышать. У него даже голова кружится. Заветный аромат, от которого распирало вчера, усилился раз в десять точно. Ладонь мужчины упирается все ещё в стену, потому что он пошевелиться не может. Если мальчишка хоть слово сейчас скажет, то альфа сорвётся нахуй и прямо в коридоре возьмёт его. Но он взрослый человек, должен сдерживаться. Обязан. Обязан игнорировать саднящее внизу живота возбуждение. Обязан игнорировать пухлые губы и стеклянные голубые глаза. Обязан не обращать внимания на дрожь молодого тела и блядский запах. В конце концов, он не животное, должен совладать с собой. — Я тут, — мужчина прокашливается и кусает губу. — За договорами пришёл, тебе должен был папа позвонить, — говорить ему тяжелее, чем когда-либо. Почему он вообще, блять открыл ему дверь? В таком-то состоянии. Арсений тоже головой не думал, что ли, когда оставил сына одного дома с течкой. — А-ага. Пошли, — он даже не пытался натянуть улыбку, это всё ни к чему, — Я тебе дам всю эту кипу ты сам разберёшься, — пацан медленно пошёл в сторону кабинета отца. Почему так сильно воняет кофе? Именно воняет, потому что Диме уже всё внутри сводит от этого. Настолько терпко, насыщенно, даже удивительно, что ещё нос не заложило от этого. Зато живот скрутило мучительными спазмами, которые он старается максимально игнорировать. Должно быть, его просто тошнит уже от присутствия мужчины в доме. Антон проходит, снимает куртку и на пять секунд прикрывает глаза. Этот голос, блять, снова он, с легкой юношеской хрипотцой. Если бы не дурманящий голову аромат, то мужчина бы счёл пацана за альфу. Юркого, хамоватого, серьезного альфу. Но сейчас чувствуется совершенно обратное. Дима все ещё острый на язык, стоит на своём, но перемены в поведении видны чётко. Более тихий и безразличный. Потерянный? Шаст невольно задерживается взглядом на стройных ногах и несдержанно мычит. Тихо-тихо, себе под нос, пока идёт следом за омегой. Уже не трудно догадаться, что у юноши течка. Неужели мозгов не хватило, чтобы выпить таблетки, подавляющие запах хоть самую малость и ненадолго? Антон кладёт свою разгоряченную ладонь на плечо парня, чуть сжимая, чтобы тот не убежал. Сейчас альфа стоит сзади, почти прижимаясь грудью к чужой спине. Никакого чувства такта. — Не принесёшь воды? — склоняется к нему мужчина и выдыхает на самое ухо, после стараясь незаметно втянуть ноздрями сладкий запах. Хватка становится крепче, а глаза Антона зажмурены. Спокойствие, только спокойствие. Он же просто позволил себе прикоснуться, ничего более. Всего лишь плечо, не за задницу же лапает, верно? Сейчас он уберёт руку. Уберёт, честно. А тело Димы на прикосновение реагирует мгновенно и слишком сильно, мурашки собрались на плече, а затем тоннами рассеялись по всему телу, оставляя после себя холодок. Неприятный, дурманящий, дикий, пиздецки-сильный. Пацан дёргается, высвободив плечо, и разворачивается к Шастуну лицом, сохраняя дистанцию, чтобы не так оглушало, не так сильно обухом по затылку било. — Документы, — даже не пытается прочистить горло, потому что запищит, как омежка ебучая, лучше хрипеть, а то, что он течёт — ничего не значит, — Ищи вот тут на столе. Принесу тебе. Сушняк дикий, наверное, да? — пытается язвить, пытается отшучиваться, хамить, но выходит не так круто, как обычно. Чувства, природа, биология говорили, пищали, орали о том, что надо дать ему возможность делать, что он хочет. Принципы, мозг, воспитание басом твердили, что нельзя, особенно после одного дня хренового знакомства, и пятнадцати минут не прошло, а тут тело хочет отдаться? Да никогда. Но ведь так хочется. Господи, как же хочется, как же ноет, как же пульсирует, какие картинки в голове появляются. — Дорогу дай, — пацан идёт в сторону кухни, чуть ли не вдоль стены ползет, как ему казалось. Но на деле напарывается телом на его руку, на которой хочется повиснуть, хочется обнять её, лишь бы ближе. В голове пульсом бьёт: «Нет-нет-нет-нет». А Антон выдыхает, покрываясь крупными мурашками, когда Дима соприкасается своим телом с его, даже сквозь одежду. — Тише-тише, — мужчина хватает пацана за плечи двумя руками, чтобы тот не упал вовсе. — Аккуратнее, — проговаривает альфа совсем тихо. Он чувствует и знает, в каком состоянии омега. Ох, блять, у Шастуна желваки на скулах играют от картины того, как Выграновский-младший неконтролируемо подкатывает глаза от переизбытка эмоций. Какой же он чувствительный в такие периоды, ебануться можно. Что, в принципе, и так произошло с Антоном. — А если не пущу? Одна рука все ещё лежит на плече мальчишки, а вторая также хватает за подбородок. Прямо как вчера. Альфа себя не контролирует совсем и проводит подушечкой пальца по горячей пухлой губе. Все нервные окончания дают о себе знать. Он не может отпустить, потому что, во-первых, малой просто упадёт из-за своего состояния, а во-вторых, Антон не желает отпускать попавшегося в свои хищные лапы пацана. Он застонать готов от того, как же сильно, сука, пахнет конфетами. Малец хочет держаться стойко, но поздно. Попал. — Почему ты таблетки не принял, идиот мелкий? — максимально сдержанно мычит Шастун, склонившись к чужому лицу и заставляя того ощутить свой терпкий аромат. — Таблетки? — парень почти что заикается, вздрагивает, — Какие? Разве такие есть? — он совсем не разбирается в этих вещах, никогда не спрашивал у отца, никогда не гуглил, никогда не занимался таким. Всё это параша, Выгран-младший был уверен, что врачи ошиблись, что его это не коснётся, ведь до семнадцати лет течки не было. А она началась. Сегодня. Сейчас. И сейчас они задыхаются друг другом. Антон не целует, лишь находится слишком близко и смотрит в голубые глаза, держит крепко, не позволяя уйти. Да и организм омеги просто физически не сможет вырваться. — Ты же, блять, весь течёшь, — с плеча рука сползает на талию, сильно сжимая её. Он уже не уверяет себя, что остановится. Потому что, блять, не сможет. Нельзя трогать эти сладкие ягодицы, нельзя. Но так хочется. Подхватить прямо за них и выебать у стеночки. Или нагнуть пацана на стол отца и вылизать все соки, заставить кончить только от своего широкого языка. Когда голову ведёт, когда тело поддаётся любому колебанию воздуха, когда всё лёгкие наполнены лишь одним запахом, то жить просто невозможно, Дима бы сейчас всё отдал, чтобы не чувствовать этого. Они ведь знакомы всего ничего. Нельзя так. Ну, нельзя ведь. А тело предательски поддаётся, рука сама тянется к Шастуну, хватается пальцами за его толстовку, не позволяя отстраняться. Нос сам заскользил по его скуле, вдыхая чёткий и резкий запах — альфа возбуждён и не скрывает этого. «Нельзя-нельзя-нель…» Принципы трещат по швам, этот взгляд зелёных глаз, от которого сразу хочется отдать собственное тело и душу на растерзание. — Я, — голос уже не такой уверенный, даже сломленный, — Больше, — Дима обхватывает его руку, чуть ли не повисая на ней, лишь бы удержаться, ибо ноги уже стали ватными. Слишком влажными и ватными, — Не могу, — он подошёл чуть ближе, хотя внутри перешагнул через многие, если не все свои принципы, утыкаясь носом в острое плечо и позволяя его ладони касаться своих домашних штанов. Это невыносимо. Всё мокрое, всё ноет, всё сводит, болит, течёт. Антона ведёт точно также, как юношу, который уже сам чуть ли не ластится к нему, цепляется пальцами за футболку и проходится своим аккуратным носом по его скуле. Внутренний альфа хочет зарычать, но Шаст лишь тяжело дышит. Он ведёт собственным носом по виску парня и без доли стеснения и неловкости начинает оглаживать его возбужденный член напористо и даже немного грубо, требовательно. — Чувствую, — Антон уверен, что юноша не любит такое обращение к себе, но он должен отомстить за все хамство. — А ты уже чувствуешь, — Шаст срывается, быстрыми движениями подхватывая Диму и сажая прямо на отцовский стол. Теперь ноги обвивают тело альфы. — Как я хочу тебя? — выдыхает в самые губы и кусает за нижнюю, оглаживая чужой пах уже без всякого стеснения и сопротивления. Сколько можно себя обманывать тем, что он просто прикоснется, удовлетворится только этим и всё? Ему мало, чертовски мало. С каждой новой дозой хочется больше. Какой-то нереальный вид наркотика. Мужчина позволяет себе запустить руку под нижнее белье и обхватить пальцами сочащийся член. Обычно ему попадались омеги с небольшими размерами, что, в принципе, было и не важно, но этот парень являлся исключением. Огромным исключением. Природа действительно сыграла злую шутку с ним, сделав омегой, но Антону она очень даже по душе. По душе прямо сейчас грубо трахнуть наглого пацана на столе. Шастун кусает Выграновского-младшего за мочку, переходит на очертание скул. И практически стонет от наслаждения. — Хочешь, я помогу тебе? — выдыхает на покрасневшее ухо и проводит широкую полосу языком за ушной раковиной. «Неправильно-неправильно-неправиль… Да похуй» Диму бесит, до трясучки бесит всё, что ему говорят прямо на ухо, как его называют. Сука, он сам может кого угодно нагнуть и сделает это, сделал бы, если бы не одно но. Которое сейчас стоит у разведенных в стороны ног парня, от которого ведёт, от которого хочется стать самым покладистым мальчиком на свете, чей запах хочется запатентовать и производить такой парфюм. Непривычно, отчасти мерзко, но он соврёт в первую очередь самому себе, если скажет, что его не влечёт, не дурманит, не тянет к блядскому мужчине. Блядский Шастун, блядский альфа, блядский весь, с головы до ног. — Всё, чего я сейчас хочу, — тихо хрипит пацан и, подцепив края чужой футболки, тянет одежду вверх, а после откидывает в сторону, — Это чтобы ты оттрахал меня, — садится ближе к краю, чтобы сильнее соприкасаться телами. Антон помогает парню с тем, чтобы освободить собственное тело от одежды, а после снова ставит руки по обе стороны от омеги. Диму кроет, причём конкретно. Выграновский-младший не знает слова «стоп», не знает, когда необходимо остановиться, а может и вовсе, отказаться от начатого напрочь. — Чтобы я чувствовал себя последней блядью, — с улыбкой выпрямляется и ведёт себя так, будто он сам сейчас нагнет кого-то, — Тебе ведь это ничего не стоит, верно? — он человечком из пальцев спускается к ширинке и прикусывает губу, поднимая взгляд в очередной раз. Дразнится, играет, берёт на понт. Юноша попросту не удержался на острие лезвия, не смог сохранить трезвость ума в такой ситуации, поднял белый флаг, капитулировал, сдался, пошёл на поводу лишь грязных мыслей, желаний, но вёл себя всё равно уверенно, будто не впервые происходит. А Шастун как в тумане. Каждое слово и прикосновение юноши можно было сравнить с ударом молотка. Дима говорил открыто, грязно, развратно, просто, блять, сексуально. Хочет почувствовать себя блядью и чтобы его оттрахали? Шастун устроит. Это не вводит в тупик, нет. Это даёт зелёный свет на всё дальнейшее, это действует как спусковой крючок. — Хочу, чтобы ты трогал меня, — смотрит ледяными глазами и прижимается ещё ближе, чтобы губы были на одном уровне, всё продолжает, — Везде, где захочешь, — переводит взгляд от губ к глазам и наоборот много-много раз. Совсем не вывозит всё происходящее, если быть честным. Альфа рычит от касаний пальцев, да ещё и от голоса.  — А ещё я очень хочу, — он медленно приближается, положив ладони на его плечи и несильно стискивая, склоняется к уху, — Чтобы ты кончил в меня, — шепчет и лишь после этого осознаёт. Но не может противостоять как-то, остановиться или оттолкнуть. Всё, чего он сейчас вправду хочет, — это говорить подобное альфе на ухо, дразнить, измываться. Должен же он хоть в какой-то момент выйти победителем. Показать, что это не он идёт у кого-то на поводу. Пытается показать, будто так и должно быть, будто он сам затеял эту опасную игру. А вот Антон просто-напросто подхватывает костлявое тело и разворачивает так, чтобы пацан лежал животом на поверхности стола. Стояк мужчины упирается точно в ягодицы и теперь приходит его время дразнить. Сначала он с силой трется выпирающим сквозь одежду органом о зад парня, крепко держа руками за бедра, а затем склоняется к лицу, практически ложась сверху. Начинает имитировать толчки. — Я хочу выебать тебя так, чтобы ты пропитался моим запахом, — горячо проговаривает на ухо Шаст и после кусает его. Он не может медлить и становится на колени, стаскивая уже влажные домашние штаны вместе с бельём Выграновского. Два пальца оглаживают пульсирующее колечко мышц, а затем с легкостью входят внутрь на всю длину. Парень хочет его. — Да я сам кого хочешь на... Ах, блять, — парень просто не выдерживает, ломает свои оставшиеся принципы, силой прикусывая губу, чтобы не застонать слишком громко. Вырывается, сдаётся, преподносит всего себя, — Нагну., но сейчас, — вся гордость исчезает, как испуганный заяц в лесу, что увидел охотника, сейчас пацан хватается пальцами за края стола, — Сейчас я... Хмх... Ах... Антон! — он гортанно стонет, утыкаясь носом в древесную поверхность, потому что чувствует в себе что-то пиздецовое, — Блять, не надо, — постыдно для самого себя почти что скулит и заползает на стол чуть выше, лишь бы уйти от языка, из-за которого пацан уже слишком близок к оргазму, — Антон. Нахуй, — скулит тихо, куда-то под нос, прикусывая губу до крови. — Чтобы ни один другой альфа даже не думал подойти к тебе, — говорит Шаст, а дальше как в тумане, приближается к светлой коже ягодиц и кусает за одну половинку. — Блять, — зализывает место слабого укуса языком, после вытаскивая порядком влажные пальцы и заменяя их языком. Он слышит сладкие и заветные стоны. Антон готов кончить в штаны, как школьник от просмотра порнухи. Но он даже не думает трогать себя, лишь сжимая и разводя в стороны чужие ягодицы. У Димы сейчас всё перед глазами мелькало, голова кружилась, а ноги хотелось свести, потому что стыд чуть ли не неоновой вывеской ударил обухом. Они не знакомы, а пацан позволяет издеваться над собой, позволяет трогать себя, позволяет ему доводить себя до трясучки, мужчина практически ничего не делает, а он уже стонет как блядь. И сейчас всё просто на грани: между разумом и желанием, между стыдом и возбуждением. Выграновский-младший почувствовал, как ещё одна струя естественной и густой смазки потекла по внутренней стороне бедра, отчего пацан почти что замяукал стыдливо, утыкаясь лицом в сгиб локтя и прикусывая кожу где-то там же. Нельзя себе позволять себя так вести, нельзя, блять. А ебаный Шастун ласкает парня языком напористо, не позволяя отскочить от ласки и как-то сбежать. Крепко держит руками тело и даже не думает останавливаться. — Сука… Антон… — ноги подгибались только так, — Возьми меня уже, — юноша скулит в локоть, потому что знает, если поднимет лицо, — умрёт от смущения. Этот тихий скулёж переворачивает все внутри и отдаётся эхом в голове, как навязчивая мысль. Пацан наконец окончательно сдался перед ним, сам выгнулся навстречу и попросил взять его. Заумолял. Мужчина поднимается с колен, срывая и свои джинсы, но не забывает достать из кармана презерватив. Натура его была такова, что до секса он был очень голоден, готов был использовать любую возможность интимных связей с омегами, но вот подцепить что-нибудь или, не дай бог, оплодотворить и сбежать восвояси, Шастун точно не хотел. Как бы не желал и не просил этот парниша, но кончать в него альфа не намерен. Копошение с пол минуты сопровождается нетерпеливым скулежом Димы и утешениями Антона. — Тише-тише, мой хороший, сейчас все будет, — быстро шептал Шастун, надевая презерватив и уже устраивая ладони на измученных бёдра парня. Плавно и размеренно он погружается в омегу, постепенно входя до основания и наконец позволяя себе сорваться на громкое и довольное мычание. Очень, сука, горячо и влажно. Шаст двигается на пробу один раз, потом второй, третий. Он входит в кураж, начиная двигать бёдрами быстрее, сильнее. Втрахивает Выграновского-младшего в этот несчастный рабочий стол и до боли сжимает костлявые бёдра, которые теперь будут украшены синяками. Антон склоняется к Диме и горячо выдыхает на ухо, одну руку убирая с бёдра и хватая за копну отросших волос. — Ты даже не представляешь, как меня прёт с тебя. Шастун оттягивает пацана за волосы назад, открывая себе простор для изгибов шеи, и впивается в неё зубами, не имея элементарной выдержки. — Прёт, но не так… как меня сейчас, — говорит с долгими паузами, лишь бы вставить своё слово, переводя дыхание, лишь бы не стонать ещё громче, — Нахуй тебя.Антон, — последнее слово вылетает само собой, получается более громким, более пошлым, более… более. Потому что пацана распирает изнутри, что в прямом, что в переносном смысле: захватывают ощущения с головой так, что всё сводит, всё тело обволакивает эйфория, а туман застилает полуприкрытые глаза, да и мужчина оказался слишком напористым, слишком жадным, слишком истинным, чтобы суметь устоять. Сильнейший укус, грубые движения бёдрами и стискивающие тело руки. На тонкой шее появляется метка. Она поставлена даже неосознанно, как следствие порыва альфы. Комнату наполнили самые пошлые шлепки, а Дима уже от этого с ума сходит, он ощущает запах альфы, который усилился в несколько раз точно, чувствует непонятные ноты своего, всё равно не может понять, да и неважно сейчас уже. Ничего больше не важно. Антон давно перестал трезво мыслить и анализировать ситуацию. Только двигался внутри парня и кусал. Кусал его нежную кожу, наслаждаясь издаваемыми омегой звуками. Пацан протяжно хрипит, сжимая мужчину в себе как можно сильнее, лишь бы теснее, прижимаясь к его груди спиной, лишь бы ближе, насаживался сам, двигая бёдрами, лишь бы горячее. Выграновскому-младшему было мало, а выстанывать имя истинного — уже маленький оргазм для течного омеги. Юноша отрывается от искусанной руки, на которой остался след зубов, чтобы позволить себе простонать ещё громче «Пожалуйста» и «Ещё». Он был слишком близок, его окутывал настоящий, ранее незнакомый кайф, эйфория, вот такой, настоящий оргазм. Просьбы младшего исполнялись тотчас же, как альфу умоляли об этом. Тот начал толкаться быстрее, не обращая внимания на то, что качественный и дорогостоящий стол уже начал поскрипывать под натиском двух тел. Шастун рычит в шею Димы, одной ладонью все ещё держа за волосы, а вторую перемещая с тазобедренной кости на изнывающий пах. Он хочет довести омегу до пика. Хочет, чтобы тот извивался в его руках и терял сознание. Чтобы запах конфет окончательно смешался с его собственным терпким. Несовместимо, казалось бы, но возможно. Оргазм накрывает не моментально, как при обычной мастурбации на порно, а постепенно, накрывая волнами, которые доходят до ушей, до кончиков волос, так, что пацан неконтролируемо застонал в голос что-то невнятное, хотя на языке крутилось лишь его имя. Альфы, который сейчас превратил Выграна-младшего в самую настоящую блядь, хотя даже не прикладывал особых усилий, ему наверняка не впервой трахать какого-то течного омегу. Наверняка их было много. Даже его отец стонал под ним. И наверняка не раз. Альфа кончает в презерватив и делает последний, усердный и глубокий толчок, вжимая своим телом пацана в стол. Он шумно дышит в затылок и чувствует на собственной ладони вязкое семя юноши. На удивление, даже дышать становится легче. — Блять, только мой, понял? — хрипло проговоривает Шастун и отпускает влажные от пота пряди. Наивно, самоуверенно, но отныне только его омега. Пухлые губы мужчины заботливо целуют в разгоряченный висок, что совершенно не типично для поведения Антона после секса. Обычно он мог позволить себе накрыть пассию одеялом и по-тихому свалить, но определенно не то, что происходит дальше. Он мягко отстраняется, взяв обмякшее тело в собственные руки, и выходит в коридор в поисках ванны. Нужно позаботиться о пацане, потому что течка — это всегда невыносимый период. Похоже, что Дима даже не подозревает об этом. А мысли того улетают также быстро, как и налетают, Антону всего лишь понадобилось взять его на руки. Блять. Ни одна стена, ни один принцип не может стоять на месте, когда он рядом. Сыпется буквально всё, сам юноша в том числе. Ничего не помогает держаться на расстоянии вытянутой руки, наоборот, каждая клеточка хочет жаться ближе и никогда не выпускать из объятий. Выграновский-младший обвивает руками шею и утыкается носом в плечо, пряча лицо, потому что усталая улыбка так и лезла на рожу, а образ недоступного и серьёзного сохранить всё же хотелось. Антон наконец находит заветную комнату и отпускает парня, но не отходя ни на сантиметр. Хер он теперь вообще отойдёт от него. Выграновский-младший сейчас кажется таким хрупким, хоть Шаст и уверен, что парниша далеко не из робкого десятка. Всему виной природа. Но он может помочь справиться с этим, ведь так? — Как я пахну? Расскажешь? — Дима невольно опустился на ноги, когда его поставили в душевую кабинку, а после уже по своей воле взялся пальцами за запястье мужчины, отворачивая голову куда-то в сторону, лишь бы не пересекаться взглядами, и потянул его к себе. Ближе. Хочется ближе. Ближе, чем вытянутая рука, ближе, чем расстояние для поцелуя. Ближе. Вопрос заставляет Шаста улыбнуться как-то искренне. А юноше хотелось завалить вопросами, завалить ответами на вопросы, которые задаст Антон, хотелось говорить много и долго, но парень же никогда в этом не признается даже самому себе. Поэтому лишь подходит чуть ближе и обнимает. Так просто, прижимается к его телу, но не целует в губы, потому что банально не умеет. И не знает, а надо ли. — Ты пахнешь конфетами. Клубничными, — мужчина все же умалчивает, что это его любимый запах детства. — Настолько сильно, что я на языке этот вкус ощущаю, — альфа позволяет себе пустить смешок, но затихает, когда его тянут ближе. — А я чем пахну? Такая податливость и спокойность со стороны Димы… удивляла. Он не предполагал, что этот хамоватый малец может быть таким. Чутким и тихим. Да ещё и пахнет так сладко, что никак не вяжется с его поведением и дерзким внешним видом. Но он нисколько не возражает, лишь крепко прижимает омегу к себе, одной рукой включая воду в душе и утыкаясь носом в начинающие мокнуть волосы. Если сильно вдохнуть, то можно уловить знакомый манящий аромат. С него прёт, как с самого сильного наркотика. Кажется, у Антона развивается зависимость к этому мелкому бунтарю. Шастун не намерен отпускать юное тело из своих рук. Он просто гладит по спине и чувствует, как бьется чужое сердце. Лишь объятия в самом деле спасают парня от падения, ведь ноги совсем не держат, а секс, оказывается, очень сильно выматывает. Он у них был. Буквально пару минут назад. Первый в жизни подростка, далеко не такой у мужчины. Будто вселенная сломалась. Нет ядовитых вбросов, нет злорадного смеха, нет подколов и агрессии. Нет ничего отрицательного. Только доверие и нежность. Мужчина целует пацана в макушку, улыбаясь своим мыслям. С каждым годом все более сентиментальный становится. — Ты не пахнешь, Антон, — из-за чего-то злится на свои же мысли парень, — Ты воняешь, — и сразу переходит в агрессивное наступление, отходя от его рук, — Табаком, хмелем и кофе. Горьким, без молока и сахара, двойным американо, — он отворачивается к одной из стенок кабинки, а в отражении, что уже во всю испачкано каплями воды, видит его. Как минимум силуэт, костлявые плечи, шею, лицо, что уже тоже усеяно каплями, губы, глаза, не видит, но знает, что красивого зелёного цвета, в которые почему-то хочется смотреть. Смотреть. Смотреть. Антон вздыхает, но все равно с улыбкой рассматривает спину, покрытую множеством родинок. Совсем как у н е г о. — Ты ещё чувствуешь что-то к нему? — бросает парень небрежно, как будто спрашивает, сколько ложек в чай положить, хотя на деле вопрос задевал его. Почему-то что-то, да задевал, и причём так сильно, что внутри чувствовалась. Боль? То, что Дима никогда не ощущал, относился к этому как к чему-то обыденному, но сейчас внутри всё сжималось, когда мужчина начал говорить. Может быть, Дима говорит, как Эдуард, выглядит также и пытается подражать во всем отцу, но в где-то внутри он копия Арсения. Шаст на секунду даже думает, что природа все сделала правильно, подарив Выграновским-Поповым сына омегу. Альфа желает сейчас провести пальцами по изгибам лопаток, огладить нежную кожу и снова заключить того в объятия. Входная дверь хлопнула. Хлопнуло и сердце пацана, ударяясь о пятки. — Это отец, — почти губами прошептал, быстро вылезая из душа и надевая на мокрое тело вещи. В голову приходили варианты развития событий, как сказать, что сказать, почему они в одной ванной, да ещё и в одном душе. Внутри все замирает и мужчина чувствует, как испуган пацан. Это самая хуевая ситуация, которая только могла сейчас произойти. Дима совсем не знал про метку на шее. — Диман, че в доме такая вонь, будто тут сдох кт… — Выграновский-старший не заставил себя долго ждать, но его молчание пугало, да ещё и когда он не договорил. Парень понятия не имел, что делать, выходить или остаться здесь, с уверенным видом сказать «Тебе приснилось» или рассказать, как есть. Но от страха, правда, кровь застывала только так. Страшно пиздец. Не описать. Парень лишь на своего альфу отчаянно глядел и пытался найти в нём или ответ, или спасение. — Сука, он здесь что ли? — рычание уже у двери, которое заставило вжаться в стену и чуть ли не слиться с ней, — Дима! Блять, выходи, иначе я сейчас к хуям дверь снесу. В голове сразу выстраивается план побега через окно и прочие махинации, но какой в этом толк, если шмотки Антона в кабинете Эда. Блядство.И выходить Антону из ванны в чем мать родила, чтобы убедить другого альфу в том, что это не то, о чем он подумал… более чем глупо и верная дорога к собственной смерти. Нужно быть решительней, а не стоять в кабинке. Первое, что приходит на ум — взять с крючка полотенце и крепко обмотать на бёдрах. Это уже что-то. Но не спасает в данной ситуации никак. Вдох-выдох, Антон обходит Диму и сам открывает дверь, напоследок тихо шепнув у того перед носом: «Отойди и не лезь под горячую руку». Потому что знает, что пиздец. Мужчина отталкивает омегу подальше немного грубо, но лишь для того, чтобы тому действительно не перепало сейчас от отца. Во всем виноват Шастун. И со своими бумажками, и что не совладал с чувствами и инстинктами, и что вообще позволил себе прийти в этот дом снова. Он смело и одним движением открывает дверь, зная, что пути назад нет. — Эд? — только и успевает произнести Антон, как в его лицо прилетает сильный удар кулаком. Эдуард бьёт почти без разбора, куда попадает, но ударяет сильно и со злостью, сжимая челюсти так, что желваки видно. Из носа течёт кровь тёплыми струями, но Шаст не собирается развязывать драку. Выграновскому-старшему не за что получать, прав тут только он. Альфа лишь пытается хоть как-то прикрыть руками особо уязвимые участки тела и увернуться от разъярённого мужчины. Вместе с виной смешивается злость, отчаяние, обида и, в конце концов, просто чувство собственничества. Может, этот парень его, блять, истинный. Эд отталкивает мужчину от себя и чуть ли не выбивает ногой дверь в ванную. Останавливается лишь тогда, когда видит испуганный взгляд пацана, чьи глаза даже цвет поменяли до ледяного, почти светло-голубого. Арсений. Перед ним маленькая копия Попова, на которую рука не поднимается, хотя влепить как минимум один раз хотелось, и кулаки, честно, уже чесались. — Ты мои, блять, слова теперь вообще ни во что не ставишь? — Выграновский чуть ли не покраснел от злости, но грубые слова по типу «выродок» или «сукин сын» даже не появлялись в голове; такое он говорить будет кому угодно, но только не сыну. Потому это родное, и даже злясь отец не посмеет. Потому что правда любит. — Па, ты не понимаешь, — сказал пацан самым уверенным тоном, почти что бросая вызов, даже не прячет взгляд, наоборот, пялится только в глаза, — Не злись, ладно? Это…он мой истинный, — Дима может даже быть не до конца уверенным в этом, но первым делом хочется не оставлять виноватым в этой ситуации одного Антона. — Хуистиный, Дима, блять! Ты знаешь его один день. Один! — А ты сколько знал отца? Сколько? Меньше, да? Да, блять, извини, что я не такой целомудренный или как эта хуйня там называется! — парень злился, но в то же время кусал внутреннюю сторону щёк, потому что он, черт возьми, перечит отцу, — Да, я подпустил его к себе, да, впустил в дом, когда у меня началась первая течка, о которой я в душе не ебу, да! Да, блять, я влюбился, в альфу, потому что я — омега! И что? Что теперь? У меня, как видишь, есть голова на плечах, мне, блять, не десять лет! Удивительно, да? Ты воспитываешь меня как взрослого, но всё равно относишься как к ебливому сопляку! Антон держится за саднящие рёбра и старается не издавать лишних звуков, чтобы не разозлить Эда ещё сильнее. Все тело ломит, но он будто не ощущает этого, внимательно слушая диалог отца и сына. И каждое последующее слово Димы заставляло Шастуна распахнуть глаза от удивления и таращишься на возмущённого мальчишку. «Да, блять, я влюбился в альфу!». Фраза, которая забрала весь воздух из лёгких и вместе с этим придала моральных сил. Вероятнее всего, в нем играет юношеский максимализм, но… Пацан влюбился в него? Настолько, что сказал это своему отцу. Строгому, серьезному, непоколебимому отцу, у которого на этот счёт абсолютно противоположный взгляд. Взял и сказал, отстаивая свои права. Где-то в районе сердца защемило от гордости за юношу. — Дима, это… — даже не успевает договорить мужчина. — Неужели я правда не вызываю доверие у тебя?! Да? Да? — Дима, блять! — Эд подошёл быстро и слишком близко, настолько, что пацан просто зажмурился. Его ударили всего один раз за всю жизнь, где-то года два назад, но всё равно боялся этого, — Это что? — задал скорее риторический вопрос, проводя татуированными пальцами по укусу на шее, а после устремил взгляд на Шастуна, чуть ли не скрипя зубами. В комнате тишина. Неизвестно, что творится в голове Выграновского-старшего, но вряд ли его сосредоточенность имеет хороший знак. Шаст подходит ближе, на свой страх и риск, уже не опасаясь ещё раз получить по лицу. — Эд, послушай, — Шастун прочищает горло, говоря уверенно, потому что он должен. — Да, это моя метка и это вышло… на инстинктах, понимаешь? Антон вздыхает, осознавая, что не может вечно бояться и избегать Эдуарда, если намерен сберечь омегу и его отношение к себе. Тяжелый вздох и мужчина продолжает. — Мы взрослые люди и можем спокойно поговорить, а не бесконечно кулаками махать, да? Ну посмотри на Диму, у него стресс лютый, так ещё и здоровье хуярит не по-детски, — почти что умоляет альфа усмирить свой пыл мужчине, а после смотрит на пацана. — Дай ему чертовы таблетки, папаша, — устало просит Шаст. — Давай ты мне не будешь указывать, что делать, альфа недоделанный? — недовольно огрызается отец и буквально ловит падающего омегу на руки, испуганно пялясь на него, — Твою мать. Диман, — он быстро несёт сына в комнату и кладёт на диван, — Сука. Шастун, ты че с ним сделал? Я не разбираюсь, че тут делать, блять, с этой течкой, — он озадаченно потирает лоб и встаёт, сразу набирая Попова. — Ты же посидишь с ним, да? — бросает Выграновский-старший и сразу уходит в комнату, ища таблетки. Дима находится вообще в какой-то прострации, смотрит на альфу, но не видит его, всё расплывается, становится всё хуже и хуже. Он почти испуганно хватается за протянутую руку и крепко стискивает чужую ладонь в своей. Видимо, организм поднял белый флаг в отношении отца, потому что, во-первых, это первый раз, когда он перечит, во-вторых, перед ним был альфа. И он просто поднял руки, сдаваясь, явно не желая продолжать спор. — Не уходи, пожалуйста, ладно? — тихо проговорил парень, чувствуя себя слишком обнаженным. Куда более обнаженным, чем в кабинете отца, находясь под Шастуном. Дима просто смотрит в зелёные глаза. — Я лучше твой мерзкий запах кофе вытерплю, чем один скучать тут буду, — колкостей у пацана не занимать даже в таком состоянии, но Антон только улыбается на это.