Запретный плод

Перед глазами Мэвис, сквозь холодную ночную синеву, проносились наполненные злобой лица, и алые всполохи огня. Маленькое тельце летучей мыши трепали ледяные потоки ветра, но дрожала она не от холода. Страх. Необычайно острый, затуманивающий сознание, почти инстинктивный. От которого колени дрожат, а в горле застревает холодный ком. Зажмуривая глаза от бьющего ветра, Мэвис вспоминала бледные кричащие лица, желающие её смерти; острый металл вил, в опасной близости от её лица; горький, до потери сознания, запах чеснока; и огонь, огонь, огонь. Обжигающий, всепоглощающий. И она одна, в плотном кругу ненависти, сжимающемся вокруг неё со всех сторон... Мэвис быстрее заработала крыльями, вглядываясь, сквозь пелену слез, в собственное окно. В распахнутых створках были видны очертания высокого силуэта. Он ждал её. Спокойный и непоколебимый, как вытесанный из камня идол. Всепонимающий, всепрощающий. Мэвис в полёте превратилась обратно, и с разгону влетела в распахнутые объятия. Врут что вампиры холодные: её отец всегда был тёплым. Может это из-за любви и заботы, но закрываться от всего мира его плащом было безумно приятно. Словно отгораживаешься от боли и страха, утопаешь в заботливых руках. Вампирша уткнулась лицом в грудь Дракулы, вдыхая родной запах одеколона, и тихонько всхлипывала. Сильные изящные пальцы успокаивающе поглаживали её спину, а негромкий хриплый шёпот помогал прийти в себя...отдаваясь мурашками по всему телу. — Я так ошибалась, пап... Прости меня... Ты был прав, во всем прав... — Мэвис вздрагивала, почти бессвязно бормоча что-то в отцовскую рубашку. Вот он, рядом. Куда она стремилась, зачем? С ним она в безопасности. Ощутив уже один раз свою уязвимость и беззащитность, она стала мудрее. Ни один сверстник не защитит так, как защитит Дракула. От всех. Даже от самой себя. — Тише, девочка моя, тише. Все хорошо, — Дракула крепче прижимал её к себе, а Мэвис помнила на что способен огонь. Особенно в руках людей. Её отец уже раз потерял своё счастье в огне, а Мэвис потеряла мать и свободу. И все по вине этих монстров. Зачем она стремилась понять их? Зачем ей такая свобода, такой ценой? Все что ей нужно — здесь. Те — кто любит её, те — кого любит она. Зачем ей что-то ещё, что-то другое? Мэвис не знает "зачем", Мэвис просто вглядывается в голубые глаза её отца, и находит в них понимание, переживание и...разрешение. Он потерял в огне покой, она — свои стремления и мечты. У них одна боль на двоих. Один страх. Один огонь. Мэвис тянется рукой к лицу Дракулы, и не встречая никаких преград, наконец-то касается. Дрожащие пальцы исследуют обтянутые бархатной тканью, плечи, изгиб мужской шеи, и девушка тянется выше, ближе, пока лишь пробуя запретный плод. Его "девочка" всегда такое мягкое, хриплое и сладкое, что хочется слушать вечно. Как и губы, которые это говорят. А прикосновения заботливые и ласковые, но крепкие, наполненные силой, которой завидовали бы греческие боги. Мэвис стыдно смотреть ему в глаза, но она не может отвести взгляд. Ей жарко, сладко и желанно, так, что в груди все сжимается. — Пап... — она ловит первый, совсем мимолётный поцелуй, хватается руками за его плечи, не в силах крепко стоять на ногах. К счастью, её заботливо удерживают сильные руки, и тут же мягкие губы дарят второй поцелуй — жаркий и долгий. Мэвис тесно-тесно в груди, и она негромко стонет, не сдержавшись. Тёплая ладонь обрамляет её лицо, пальцами зарываясь в короткие локоны, и опускается ниже, к бледной шее и ключицам. Как же сладок запретный плод: в древности знали, о чем говорили. Это благодарность. Её или Дракулы — понять трудно. А ещё это клеймо, печать, но Мэвис не против. Огонь всегда оставляет ожоги. Но этот огонь мягок с ней, заботлив, нежен. И Мэвис сама тянется к нему, за поцелуями, за печатями, за любовью. Пусть так, пусть неправильно. Но пусть все правила и порядки сегодня горят в огне.