Все цвета радуги

Дни текли долго, плавно перетекая в другие. Я чувствовала полную отрешенность, будто находилась в прострации. Ловила себя на мысли, что это все же лучше, чем биться в агонии из-за переполняющих чувств вины, обиды и еще чего-то такого, что и словами не описать. Финн старался со мной не пересекаться, да и я не была в восторге от такой перспективы. Большую часть времени он просиживал в комнате: не выходил гулять, играть на гитаре в центре Калгари, да и репетиции все отменил. Никто из «коллег», как говорил Мальком, не были у нас уже пару дней. Ели мы с Вулфардом порознь. Он приходил на кухню, когда я была в своей комнате или вовсе куда-то уходила. Или не ел. Однажды, когда я пришла из продуктового, парень был на кухне, и я заглянула в его комнату: хотела увидеть, чем он занимался все эти несколько дней. Мои руки похолодели, спину пробрала дрожь, когда я заметила, что все стены с пола до середины, обходя мебель, были расписаны черной ручкой или маркером. Я находилась слишком далеко, чтобы разобрать что там написано, но была уверена, что это что-то связанное с его особенностью, с синестезией. Или, возможно, он писал песни, но слова были разбросаны хаотично, криво, несвязно. Как-то я хотела с ним поговорить, повелась, думая, что это поможет избавиться от едкой пустоты внутри. Когда я зашла, постучавшись к нему, Финн лежал на кровати, смотря куда-то сквозь стену. Увидев меня, он встрепенулся, дернулся, садясь и спуская ноги на пол. Кудри выглядели еще более запутанными, точно дешевый афропарик для школьных постановок, а лицо каким-то осунувшимся. — Что такое? — Давай поговорим. — скорее умоляюще, чем вымогательно пробормотала я. Такой удар по гордости я не испытывала никогда. — Я этого не хочу, ты, похоже, тоже. По тебе видно. Ты не хочешь говорить, я и подавно. — Ты разве не хочешь что-то разъяснить или изменить? — А в этом есть смысл? Все предельно ясно. Я ничего не хочу и ни на что не претендую, твоя личная жизнь — твое дело. Я совсем поникла, а потом разозлилась, ужасно вскипела. Я посмотрела на него, стиснув зубы, сжала кулаки, подавляя желание избить все, до чего достанут мои руки, а потом истерически разрыдаться. Нет, такого не будет. — Я… — голос варьировал между отчаяньем и яростью. — Я тебя ненавижу. Быстрым шагом я дошла до своей комнаты, пиная и избивая все, что попадало на руку. Мне хотелось кричать — громко, истошно, утробно, но я молчала. Похоже, подавлять желания у меня выходит на ура. Ура. Хлопаю тумбочками, таскаю в бешеном ритме туда-сюда вещи, собираясь. Тащусь, попутно цепляясь за все, к выходу со своим убогим портфелем и обмотанной вокруг пояса кофтой, кидая во весь голос: — Надеюсь, больше не увидимся! Пыталась подумать о том, куда ехать — домой или еще дальше, скача вниз по лестнице, но мысли разлетались, превращались в неразберимые сгустки. В висках стучало, вокруг все расплывалось. Плевать. Вышла из трущобы и облокотилась спиной о кирпичную кладку здания. Сделала пару попыток вытащить сигарету из пачки дрожащими руками, но из-за того, что та была практически полной, это было крайне проблематично. Плевать. Закурив, я немного успокоилась, но сердце все колотилось в бешеном ритме. Плевать. Я рассматривала свои дрожащие руки, удивляясь, и утирала выступившие против воли слезы. Мне так не плевать, о господи! — Агата! Я дернулась и уронила сигарету. Обернувшись, я истерически засмеялась, увидев Финна. Как во второсортном подростковом кино, ей богу, только вот персонажей выбрали совсем неподходящих. Я еще раз хохотнула, представив, какой бы фильм вышел, будь мы главными героямм. — Не-а, нет, не подходи. Вулфард медленно шел ко мне на встречу. — Я сказала нет! — внутри разливалось маленькое море из эмоций в широченном спектре. — Прости меня, пожалуйста, я мудак, хорошо? — Финн тушевался и кусал пунцовые губы. — Ничего хорошего! — мне хотелось дать ему сильную пощечину, а еще… поцеловать. Но чувство собственного достоинства не позволяло. — Я уезжаю, не хочу тебя больше видеть! — быстрым шагом я попыталась удалится, и как можно скорее. — Hand in glove Два сапога пара, The sun shines out of our behinds Солнце светит из-за наших спин. — прокричал Вулфард, пытаясь петь, но очень заметно нервничал, и делал это в слишком большой спешке. Я обернулась, возмущаясь: — Ты не можешь вот так взять и начать петь песни the smiths, понятно? — No, it's not like any other love Наша любовь не похожа ни на какую другую: This one is different — because it's us Она другая — просто потому, что она наша. Я шла вперед, заливаясь слезами. — Я сказала нет! Замолчи! Замолчи! Хватит! — Hand in glove Два сапога пара, We can go wherever we please Мы можем пойти вместе куда угодно, And everything depends upon И все зависит только от того, How near you stand to me Как близко ты стоишь ко мне. Я хрипло рассмеялась, все еще не поворачиваясь и продолжая идти: — Как в тупом детском мюзикле. — В мюзикле ты бы подхватила, и мы бы пели вместе, а потом начали танцевать в такт. — Как ты мог сказать, что тебе все равно, а потом петь слащавую песню о любви? Как ты мог, а? — я остановилась, но поворачиваться не спешила. Единственное, что меня останавливало — желание услышать ответ. — Я тебя не понимаю. — Прости, я только и умею, что песни петь. Я испугался. Я обернулась. — Я ревновал, но знал, что не заслуживаю тебя, поэтому решил защищаться, включить пофигизм. Так проще. Я вытерла размазанные сопли и слезы тыльной стороной руки. — Я думала, ты умный. Потом села на землю и закрыла лицо руками, делая упражнение на восстановление дыхания, как показывал школьный психолог. — Я поехала в Калгари ради тебя, читала литературу про гребаную синестезию и всякие ламповые цитатники, когда ты подложил мне записку про радугу. — Я вспомнила про вырванный лист из книги, который нагло сперла из городской библиотеки в Ванкувере, и зашуршала в портфеле. — Вот. — я протянула парню смятый листок, на котором обвела цитату: «Свою радугу каждый рисует сам, поэтому цветовая последовательность может отличаться от общепринятой.» — Моя и впрямь отличается от общепринятой. У меня сплошная охра, от начала радуги до ее конца. Я нахмурилась, как было свойственно Финну, но ничего не сказала. — Охра у меня ассоциируется с тобой, Агата. И я эту охру сплю и вижу еще со школы, когда писал тебе записку. Сердце приятно заныло, а внутренности враз перевернулись. Парень закатал рукава своего свитера, протягивая запястья. Я осторожно дотронулась к тощей руке и рассмотрела там слова: «охра.охра.охра». Меня обдало жаром, когда я подняла голову и заметила как близко ко мне лицо Финна. В этот момент я вспомнила какое у меня, наверное, безобразное лицо: красное, опухшее, с заплакаными глазами, мешками и прилипшими волосами к мокрому от слез лицу. Поднимаю глаза на парня, его лицо тоже не лучших видов: бледное, осунувшееся, волосы походят больше на мочалку, чем на то, чем являются на самом деле. Но есть в этом что-то зачаровуещее, он выглядел, как произведение искусства, и не важно какого направления, как олицетворение всего исскувства в целом, по крайней мере, так мне тогда показалось. Было в нем тогда что-то по-идеальному неидеальное. Пошло нахрен это идеализирование, да? Финн был так близко, что в какой-то момент мне показалось, что я чувствую тепло его тела, даже не касаясь, но, похоже, меня саму бросило в жар. Я чувствовала, как горят мои щеки, представляя, какими пунцовыми они могут стать. Меня немного трясло, но сжала кулаки и стиснула зубы, пытаясь побороть себя, тихо говоря: — Будем дальше путать друг друга, или ты меня поцелуешь? И он поцеловал.

So, hand in glove I stake my claim Итак — два сапога пара, я даю слово: I'll fight to the last breath Я буду биться до последнего вздоха. For the Good Life is out there somewhere Ради счастливой жизни где-то там, за горами. So stay on my arm, you little charmer …Так не отпускай мою руку, маленький чаровник.