Все цвета радуги

Я вернулась в старую квартиру на окраине Калгари, потому что я хотела свободной жизни, потому что я любила Финна. Мне казалось, что то, что я ничего не могу понять и определиться, что плохо, а что хорошо — нормально, и это происходит со всеми. Каждый наш выбор окрашен многими значениями и не может быть стопроцентно провальным или наоборот вести к успеху. Все происходит не просто так, по крайней мере, я верю в это, теперь по-настоящему. Я не знаю, кто я. Не знаю Финна. Но разве это действительно так важно? Я не хочу ничего знать, это усложняет жизнь. Мне семнадцать, у меня дрожащие и пожелтевшие руки. Я сижу на пружинистой кровати и смотрю на старые кружевные занавески. Я есть, я существую прямо сейчас. За окном 1986 год и идет проливной дождь. Судя по звукам, Финн сейчас на кухне чем-то занимается. Он человек, который знает такие заумные вещи, как тригонометрические уравнения, но при этом не понимает намеков сарказма и банальностей. У него запутанные волосы и мешковатая одежда, которая, скорее всего, досталась ему от кого-то, либо он просто слишком тощий для любой одежды. И рубашки он носит на выпуск. Кто так делает вообще? У него, если верить, проблемы с головой, у меня, если судить по моим поступкам, тоже. Последние дни моя жизнь была наполнена духотой, неопределенностю и счастьем, пока не случилось то, что должно и было произойти, и то, что мы должны были предугадать, будь мы реалистами, но мы такими, к счастью, не были.

***

Я сидела на потертом бардовом ковре в гостиной, уставившись в стык обоев, которые были наклеены слегка кривовато. Комната обдувалась теплым осенним воздухом, ветер раздувал настежь занавески, те летали точно призраки прошлого, почему-то преследуещие меня до сих пор. В какое-то мгновение мне показалось, что все нереально, иллюзия, затянувшийся сон, точно не первый год в коме лежу и брежу. В гостиную зашел Финн и сел рядом, подсунув под себя длинные ноги. Он мельком посмотрел на меня и, увидев мой взгляд, неловко улыбнулся и покосился обратно на бордовый ковер. Его пальцы ловко настукивали какой-то ритм, и я резко перехватила его ладонь своей. Касалась и гладила, не сумев сдержать улыбки. Его подушечки пальцев были жесткие от частой игры на гитаре и упрямого отказа использовать медиатор. Так он говорил, что лучше чувствует инструмент. — Вам обязательно надо будет записать ваши песни. Если бы только о них узнало больше людей… Он кривится и ловит мою руку, которая безостановочно блуждает по его. — Не уверен, что хочу этого. Чем больше людей слышат их, тем более оголенным кажусь. Беззащитным, понимаешь. Будто одна душа, даже слой кожи пропадает, не говоря об одежде. — Я понимаю. Ты чувствуешь себя голым, а я себя клоуном, напялившим забавный костюм и пластмассовую неизменную улыбочку с красным носом впридачу. — Два сапога пара? — отзывается он. Я хмыкаю: — Определенно. Мои руки будто несознательно тянутся к нему, противится этому сложно. Так близко, так доступно. Я зажимаю его вокруг руками, обволакиваю, совмещаюсь. Его кожа — равно моя кожа, и если я от него отцеплюсь, клянусь, подохну в муках. Он валит меня на пол, смеясь, и продолжает обнимать. Я смотрю на потолок и думаю о том, что понятие «сейчас» наверное самое грустное из всех. Так быстротечно и непоправимо. Мое «сейчас» наступило, но утекло, размешалось в «когда-то» или «как-нибудь потом» слишком быстро. И я, черт подери, должна была это предугадать.

***

От комнаты веет холодом и разочарованием. Раздирающим, колючим, острым, непоправимым. Меня мутит, крутит живот, но блевануть так и не получается. На столе лежит объявление о пропаже подростка, и мое лицо с какой-то горькой насмешкой проглядывает из него. Попалась? Доигралась? Что больше подходит к ситуации? Думаю, оба слова. Я сижу в полицейском участке уже больше четырех часов, и знаю, что это конец истории. Точка. Так?