Второе имя любви

      В больнице было темно настолько, что если вытянешь перед собой руку, не сможешь различить пальцев. И в этом нет ничего удивительного, ведь сейчас глубокая ночь. Она стиснула в объятиях весь город, а эта больница — его часть, и, разумеется, тоже окутана тьмой. Лишь подмигивали иногда старые люминесцентные лампочки в конце каждого длинного коридора. Не самая старая, но достаточно бедная больница, у которой не было денег на лишнюю лампочку. А может и были, но оседали где-то в чьих-то карманах. Но разве можно в такую ночь думать о коррупции? Звезды из окон, Луна — все было заволочено тучами и небо казалось сплошь иссиня-черным, и если долго любоваться этим пейзажем, то можно словить ночную меланхолию.       Рэйна не могла отойти от вахты (на которой, кстати, тоже горел тусклый желтый свет) — так она называла комнату, где сидит дежурная медсестра, то бишь она. Девушка давно совершила вечерний обход, обколола всех, кто в этом нуждался, и сейчас клевала носом над какой-то книжкой из разряда дешевых бульварных романов в мягкой обложке. До безобразия простенькая история про курортный роман, изначально не представлявший из себя ничего серьезного. Но Рэй была уверена, что в конце истории эти двое сыграют свадьбу и будут жить долго и счастливо, несмотря на отсутствие романтики и логики, неприятно пошлое повествование, с кучей плохо написанных постельных сцен и тупых диалогов. Но буквы стали потихоньку расплываться перед глазами. На миг девушке показалось, что она дома. У себя дома, в Орегоне. И что завтра она пойдет в свою больницу. Как и мечтала. А пока она сидит в гостиной и болтает о какой-то ерунде с мамой, с кухни доносится громкий отцовский голос, возвещавший о том, что ужин готов.       В голове вдруг мелькнула мысль — может, не стоило уезжать? Может, стоит вернуться? Рэйна поморщилась и мотнула головой, словно отвечая самой себе. К ней на секунду вернулась бодрость, а буквы вдруг наконец смогли связаться в слова. Но было уже не до этого. Нет, только не туда. Столько воспоминаний в этом месте, что лучше даже нос туда не совать… На желтоватые страницы с плохо пропечатанным текстом бесшумно упала слеза.       Рэйна прикрыла глаза. Ей не нужно возвращаться туда, воспоминания итак не отпустят ее никогда. Как говорится, ты можешь переезжать сколько угодно и куда угодно, но, увы, ты всё время берешь с собой себя. Душу словно свело судорогой, девушка уже в который раз пересилила себя и постаралась не зарыдать. Хоуп знала, что пройдет еще очень много лет, но каждый раз воспоминания о том дне будут захлёстывать её так же сильно, как было в первые дни после трагедии. Не то событие, которое можно забыть или которое с годами приносит всё меньшую боль.        С того рокового дня, со дня аварии, прошло почти три года. Рэйне сейчас двадцать четыре, но ни в сорок, ни в шестьдесят она не забудет, и боль, вина — они будут мучить её до конца жизни. Девушке иногда даже казалось, что после смерти она всё еще будет помнить об этом. «Не ты виновата…» — так сказал Кас. Но что должен чувствовать человек, потерявший всю семью в один день? Неужели Кастиил не знал, что это чувство никогда не уйдет, и что жить с ним придется всегда, всюду таскать за собой этот камень? Да он и не должен понимать, наверное.       «Я должна была умереть!» — эта мысль сжирала девушку изнутри. Рэйне казалось, что если бы она умерла тогда, её родители были бы живы. На глаза вновь навернулись непрошеные слезы, но стирать их Рэй не спешила — пусть катятся себе по щекам, по подбородку. И пусть упадут на дешевый идиотский романчик. Ей он все равно не нравился, даже если бы эта книжонка упала в унитаз, Рэй не расстроилась бы, туда ей и дорога.       — Кастиил… Как же ты мне нужен… — но никто не пришел. Рэй знала, что если её Ангел не приходит, значит, он занят. Она смирилась с тем, что есть дела и люди куда важнее нее. Было больно, но она понимала, что у него нет причин бросать свои дела и идти к ней по первому же зову.        Все внутри холодело от одной только мысли обо всем том, через что проходит её Ангел… Рэй до сих пор знает лишь одно слово — «Апокалипсис», но слово такое страшное! А Кастиил, её Ангел, судя по всему, чуть ли не в эпицентре событий.       А с каких, собственно, пор он стал её? Это не обговаривалось. С самого первого дня, когда Рэйна еще не знала его имени, Кастиил был именно её ангелом. Ей тогда было шестнадцать.       Подавленная, она шла в тот день домой из школы. Прохожие — чужие, безликие, «здесь первые на последних похожи». И он. Он выделялся из всей этой массы, из той самой массы, к которой, по сути, принадлежала и сама Рэйна. Взгляд в нем цепляло всё: от бежевого плаща до ярко-голубых глаз и черных крыльев за спиной. Девушка, тогда ещё девочка, стояла и смотрела, быть может, куда дольше минуты. Она всё пыталась понять, не снится ли ей, не свихнулась ли она. Не понимала, почему все так спокойно проходят мимо. А потом поняла — они не видят. Рэй после засела перечитывать «Гарри Поттера». И рисовать. Все стены, увешанные до этого плакатами и красивыми картинками, теперь пестрели черно-белыми карандашными рисунками, только голубые глаза были раскрашены цветными карандашами. К рисованию этих глаз у неё вообще был особый подход, это было для неё чем-то вроде ритуала, для этих глаз у неё было шесть оттенков синего и голубого. Рэй так точно запомнила его лицо, что сама себе удивлялась. Но она, девочка-подросток, убедила себя в том, что это Ангел. А ещё в том, что он только её. Больше двух лет она искала его глаза в толпе, а потом отчаялась.       Не то чтобы она забыла про Кастиила, совсем наоборот. Чем больше времени с момента этой встречи проходило, тем сильнее она понимала, что хочет видеть в своей жизни только его. Она чувствовала себя кем-то особенным, хотя понимала, что была простой и совершенно обыкновенной. Никакого письма из Хогвартса, никакого Фарита Коженникова с идиотскими заданиями, даже летающего контрабаса нет.       Зато он был необыкновенным. И даже если бы он оказался плодом воспаленного подросткового мозга, Рэй все равно никто был не нужен.       — Эй, ты чего? Всё нормально? — мягкий мужской голос вывел ей из раздумий, вырвал из воспоминаний. И Рэйна задала самый тупой вопрос, который только можно было задать:       — Как Вы здесь оказались?       Взгляд её был слегка испуганным, но лишь на долю секунды. На лбу девушки красовалось красное пятно — она лежала головой на столе, подложив руки и, видимо, задремала.       Эрик, так звали того мужчину, лучезарно улыбнулся и тихонько рассмеялся, больших трудов ему стоило спрятать наконец улыбку.       — Кто-то заснул. Этого не стоит делать, милая, — он снова улыбнулся, на этот раз успокаивающе, — Во сне ты попросту отмахнешься от сигнала, если вдруг что-то случится.       Эрик Рид — мужчина лет сорока, с многодневной щетиной. Он был достаточно крупным, рослым, комплекция доброго мишки. И улыбка у него была такой искренней, причем всегда. Он готов был улыбаться всем и всегда, крайне редко этот мужчина находился в плохом расположении духа.       — Да, я понимаю. Извините… — медсестра в красивом белоснежном халате, цвет которого хорошо различался даже в тусклом свете лампочки, понурила голову, словно провинившаяся школьница. Она прекрасно понимала свою вину и была благодарна судьбе за то, что разбудил ее именно Рид, а не кто-то другой. Было бы ужасно, если бы это был заведующий отделением, главная медсестра или, не дай Бог, кто-то из пациентов.       — Выпей кофе. И постарайся больше не уснуть, — доктор Рид лучезарно улыбнулся и потопал в свой кабинет, находящийся в конце коридора. Шатенка подняла голову и с облегчением выдохнула. Она решила, во что бы то ни стало, не спать, но понимала, что чашка кофе тут не поможет. Ей было так странно смотреть на этого человека: вечно бодрого, улыбчивого. Этот добрый мишка работал в этой больнице меньше месяца, но уже полюбился всем коллегам и пациентам.       В больничке городка в пригороде Орегона тоже были такие врачи. Но с одним отличием: каждого из них девушка с детства знала поименно. В маленьком районе маленького города часто так бывает, что почти все люди друг с другом знакомы. Все хмурые лица прохожих в таком случае становятся ещё более осточертевшими, потому что мало того, что они хмурые, так ещё и каждый день одинаковые. И если с врачами Хоуп была знакома потому, что её родители работали в больнице и Рэй часто бывала там не в качестве пациента, то прохожих она знала только потому, что видела их каждый день.       Прошло уже пять лет, и со временем девушка стала понимать, что скучает по этим хмурым лицам. На новом месте она каждое утро видела новых людей, но они все были такими незапоминающимися. Кроме её ангела.       Рэйна не заметила, как расплылась в улыбке. Она никогда не думала, почему видит его крылья, и даже сейчас этот вопрос волновал шатенку меньше всего. Мысли пролетали одна за одной, нескончаемым потоком. Девушка и не заметила, как от размышлений о том, что нельзя спать на работе, она снова перешла к своему ангелу, который и не её вовсе. Сколько времени она провела, копаясь у себя в голове, было неизвестно, но из раздумий её резко вырвал дикий, нечеловеческий крик. Такого девушка не слышала никогда. На секунду она оторопела, но вовремя вспомнила, что дежурная медсестра тут именно она, и первым делом она должна сорваться с места и побежать к источнику крика. Девушка быстро ринулась к палате 394, откуда и доносился ужасный рёв. Палата находилась в конце длиннющего коридора, и пока Рэй бежала, звуки уже стихли. Она застыла перед закрытой дверью в палату, а в голове вдруг закрутились леденящие душу мысли: неужели не успела? Было ужасно страшно заходить. Здесь, в онкологическом отделении, пациенты умирали часто. Но от болезни, а не из-за того, что медсестра не пришла вовремя. Хоуп с силой сжала ручку двери. Палата 394, напротив неё палата 395. И тут в душе поселился лучик надежды — напротив была не палата, а кабинет Эрика Рида. Уж наверняка он услышал крики первым, наверняка первым бросился в палату и уже помог бедняге. Девушка с облегчением выдохнула и, готовая получать от Рида заслуженные тумаки (всё-таки, её реакция была слишком медленной, так нельзя), дёрнула дверь на себя и зашла в палату.       Рэйна Хоуп лишь раз в жизни видела такую картину, в день аварии. В палате пахло свежей кровью, и уже от этого девушке хотелось кричать во всё горло. Она оцепенела от страха, усилием воли подняла глаза, и крик ужаса всё-таки вырвался из её груди. Ей показалось, что она сама кричит вовсе не как человек, а как дикое животное, не щадя связок. Медсестра захлопнула дверь и, обхватив плечи руками, осела на пол. Она зажмурилась, но перед глазами так ярко снова всплыла картина увиденного: в одиночной палате, на полу, окроплённом кровью, бездыханно лежал человек. Рэй хватило одного взгляда, чтобы в мозг ярко врезалась эта ужасающая сцена, словно из фильма ужасов — грудь этого мужчины была пробита, словно кто-то когтями вцепился в его сердце. Девушка вдруг почувствовала, словно за той дверью стоит сама Смерть, машет своей косой безжалостно, не щадя. Когтистая костлявая ручища бледной старухи вонзается в тело бедного мужчины и вырывает из груди сердце, Хоуп было страшно думать об этом, но догадки сами лезли в голову, обрисовывалось всё так подробно и красочно, как только может больное воображение.       Шатенка еле нашла в себе силы встать, она, шатаясь, прошла к соседней двери. Всё как в тумане, голова ужасно гудела, ноги отказывались слушаться, а коридор, как назло, всё норовил куда-то поплыть. Доктор Рид должен был помочь, хоть чем-то. Почему он не вышел? Рэй кричала, кричал, пока ещё был жив, тот бедный молодой человек, но доктор Рид не вышел. Девушка оперлась о дверной косяк и, собрав все силы, какие у неё были, дёрнула ручку двери. Закрыто.