Немного тумана в холодной воде

      Туман стелился поверху. Не по низу, у земли, а, задевая голые пики деревьев, плыл над головой. В России все наоборот: туманы ходят вверх ногами. Ягер опасался, что туман приведет за собой партизан — точно также, как светлые ночи служили проводником для люфтваффе. Он приказал охране ходить только вдвоем, стрелять без предупреждения, и уж тем более никого не сметь подпускать к пантерам. Для танков вырыли капониры в три метра; конечно, хватило бы и двух, но он решил перестраховаться. Вода в медном тазу остыла, сам таз напоминал полый снаряд; вынимая ноги, Ягер отметил, как вздулись белые пузыри на ногах. Круглые и прозрачные, как спелые налитые виноградины, они возникали моментально, а затем лопались, причиняя дерганную боль. Из-за этого приходилось постоянно следить за лицом. Какая разница, что в крови ноги, когда здесь можно сдохнуть даже от случайного осколка?       — Господин Ягер, взяли! — солдат ввалился в дверь и впустил с собой холодный поток воздуха. — Двое: старик и подросток.       — Ждите.       — Есть ждать.       Вместо полотенца нашелся кусок жесткой матерчатой ткани. Набухшим пузырям возвращение в сапоги не понравилось, они кольнули его острой болью, которая докатилась до рук. Ягер накинул шинель. На улице он заметил серую тень: она резво метнулась к могильным холмам. Ягер шагнул за дом и направил пистолет на холм. Из-за него показалась лохматая морда. Пес принюхался к воздуху и резво побежал к нему. Он хотел прогнать его, но худая тень уже скользнула за дом и боязливо остановилась. Ягер присел к облезшей морде, и мокрый нос уткнулся в складки шинели; он поинтересовался у пса, есть в лесу партизаны. Но пес был русским и, конечно, по-немецки не понимал. Он потрепал его по загривку, и гость моментально усадил тощий зад на землю.       Допросную решили устроить в доме священника. Не из символичности — у русского мерзавца оказался укрепленный подвал. В подземной комнате уже горела керосиновая лампа, она коптила потолок и сжигала воздух. Ягер едва мог разглядеть лица пленных. Старик был наполовину слеп, один его глаз заплыл, а глазница вокруг почернела, как чернослив.       Допрос продолжался два часа. Для здорового человеческого тела это очень долго. Оба молчали. Офицер проколол подростку щеку штыком. У Ягера усилилась дергающая боль в ногах, лопнул один из пузырей, и в сапогах стало влажно и тесно; он подумал, что лучше убить партизан: кровь возбудила солдат, и они позабыли о допросе, превратив его в пытку. Старик, который понимал по-немецки, сыпал проклятьями, он был безумен. Ягеру казалось, что невидящий глаз старика неотступно следит за ним. Офицер предложил принесли раскалённое железо, его окровавленный штык уже не годился для пыток.       — Нет. Все равно ничего не добьемся. Расстрелять.       Офицер хотел возразить, солдаты были готовы исполнить его идею. Боль в ногах усилилась, и от этого лицо Клауса застыло в мерзкой гримасе, он отдал приказ. Приказы не обсуждаются.       Русских выволокли на мороз. Рыть могилу в твердой земле было пустым делом. Пленные с трудом держали лопаты и углубились всего на пару сантиметров. Солдаты построились в ряд, они хотели больше крови и не могли ждать, когда яма станет чуть глубже. Русские стояли на противоположном конце могилы, чтобы упасть в нее лицом, солдаты на другой стороне приняли стойку. Офицер целился подростку ниже пояса.       — Я сам, — Ягер встал перед солдатами, они ликовали, думая, что он охоч до смерти. Офицер думал, что Клаус хочет завоевать расположение солдат. Сначала он выстрелил в подростка. На старике пистолет дал осечку.       — Ваш пистолет, — Клаус протянул руку к офицеру, тот, помедлив, отдал пистолет. В старика он выстрелил, почти не целясь.       — Закопать, так чтобы не разрыли собаки.       — Есть закопать, — отозвался солдат, всегда повторяющий приказ.       В теплом доме Ягер снял сапоги; лечь в постель с окровавленными ногами он не мог, пришлось оттереть их снегом, который он набрал за хижиной. Вслед за ним в тепло метнулся пес — пробрался по стенке и посмотрел внимательными глазами.       — А что ты хотел. Война тут, — сказал псу и оторвал кусочек хлеба. — Возьми, ну, держи, это хлеб.       Пес трусливо поджал хвост. Ягер помахал перед ним хлебом, и псина приблизилась. Шершавый собачий язык лизнул пальцы, пожелтевшие зубы сомкнулись на мякише, и, взяв добычу, пес вернулся в угол, чтобы там съесть угощение.       Наутро пес издох.