Маяковский нахмурился, скользнул рукой в карман монолитно-черного, пеплом и снегом пропахшего пальто. — Бери, — говорит. Сергей обернулся и тупо, безжизненно уставился на морозно-розовое яблоко, зажатое в чужой ладони. Бескровные губы вымолвили: — Не хочу. — Хочешь, — раздраженно произнес Владимир, насильно впихивая яблоко в безвольную руку: выпало, прокатилось и затихло где-то под столом.

«Я любила заниматься любовью с Осей. Мы тогда запирали Володю на кухне. Он рвался, хотел к нам, царапался в дверь и плакал». (с) Лиля Брик

Он, впрочем, и сейчас так же сидел. Только заместо овальной люстры с пыльными каплями хрусталя над головой у него болтался кусок кабеля, на коем Маяковский тщетно пытался повеситься.

Александр гордо вскинул голову, буквально прожигая взглядом застывшего против него корсиканца: бесспорно, Наполеон был красив. Однако теперь, в алых всполохах охваченной пламенем столицы, пляшущих на стенах дворцовой палаты, лицо его до странного походило на застывшую маску Цезаря и казалось зловещим. Что-то роковое, предвещавшее скорую бурю, читалось в нем.

Он поглядел пред собой с тенью затаенного интереса, а после тихо, в лучших традициях этого бала, ответил: «Тогда-то я и узнал вас, маска. Вот только срывать вам давно уж нечего». Яков Петрович легким, естественным жестом протянул Гоголю обе руки, но сдвинуться с места оказался не в силах: так и стоял, всматриваясь в бледное, точно мукою выбеленное лицо с почти болезненной, нескрываемой жадностью, и следы былой нежности, что тенью покрывали черты его, исчезали, неумолимо тая в ночном сумраке.