Love Crime.

All I do is damage, damage Я только и делаю, что причиняю вред, It's destroying me И это убивает меня. All I do is damage, damage Я только и делаю, что причиняю вред, I'm sick of the misery Я устал от этой мýки! Take this away Исправь это, It was just a mistake Это была просто ошибка. Save me Спаси меня. Red - “Damage”

Катсуки встретился с напарником во дворе школы. Тот стоял, скрестив руки на груди и устремив взгляд на фасад здания. - Рассказывай, что узнал про физруков. Особенно, меня интересует какой-то там Чатора, - Бакуго снова натянул на лицо недоброжелатеную гримасу. После разговора с Деку Катсуки ещё долго чувствовал, как пылало собственное лицо, но благо, что на улице было свежо и прохладный осенний ветер остудил все, что бурлило внутри. - Явара Чатора. Здоровяк, помешанный на дисциплине и котах. На самом деле рассказывать-то почти нечего, - Шото глубоко вздохнул. - Давай в машине? Если здесь на сегодня все, то хотелось бы поскорее закончить с работой и поехать домой. Момо не радуется, когда я сплю за столом среди мужиков вместо нашей с ней кровати. Бакуго хмыкнул. Момо Тодороки жена Дмурдого. Та ещё личность. Ревновала своего муженька к каждому столбу и несколько раз наведывалась в отдел, чтобы закатить истерику. И что только Половинчатый в ней нашёл? Буфера вместо мозгов да щенячьи глазки заместо речевого аппарата. Хотя надо было отдать ей должное - Шото она любила всей душой, сердцем и накаченными губами. Порой, когда Половинчатый подолгу не отвечал, Момо начинала строчить обеспокоенные сообщения Катсуки или же лично выясняла, где он находился, у лейтенанта, и приезжала прямо к мужу. Бакуго тогда только и делал, что насмехался над напарником, хоть где-то внутри него так и чесалась зависть. В служебную машину напарники сели молча, так же и двинулись с места. Не сговариваясь, Катсуки затормозил у придорожной забегаловки, купил себе и Двумордому по эспрессо и гамбургеру и все ещё в тишине уселся обратно на водительское место, передал половину купленного напарнику. Тот в благодарностях кивнул, и они одновременно сделали по укусу, и только после того, как первый кусок был успешно проглочен, Катсуки произнёс: - Начинай. Шото сделал глоток из стаканчика и уставился на свои колени, обтянутые в ткань темно-синих брюк. - Физруков двое: первая - Шино Сосаки, второй - Явара Чатора. Женщина преподаёт преимущественно у первых классов, а здоровяк-кошатник - у остальных. Я разговаривал с обоими и выяснил, что кабинет с инвентарём им в этом триместре без надобности, так что ключи с собой не таскают, а оставляют в общем кабинете при физкультурном зале. По расписанию вчера третий и четвёртый урок вёл Чатора. Кстати, он мне рассказал, что с мальчиком общался регулярно, так как он единственный из школы должен был поехать на соревнования по футболу. Очень им гордился. Слезно, - Тодороки немного поморщился, вспоминая, как взрослый мужик рыдал перед ним. - И, да, вчера Чатора как всегда ждал Моному, как раз после третьего урока, но тот так и не пришёл. Физрук подумал, что тот занят своими, как он выразился, «подростковыми делами», и не стал особо волноваться. В общем, это все. Катсуки тщательно переварил его речь. Картинка медленно складывалась у него в голове - не хватало лишь нескольких кусочков пазла. - Получается, Потрошитель каким-то образом проник в учительскую, забрал ключ и просто воспользовался случаем, дожидаясь жертву в подсобке. - Да, так и выходит. И если он без проблем смог забрать ключ, то скорее всего наш убийца - либо учитель, либо другой персонал школы. Но в любом случае, как я и говорил, Потрошитель все-таки совершил ошибку - убив в школе, он выдал место, где его нужно искать. - Осталось только его найти.

———

- Да что же за поебень с этим делом-то!? - Бакуго не просто вошёл в квартиру - он с ноги распахнул дверь (та глухо ударилась о стену) и, разъяренный донельзя, ввалился в прихожую, пнул стоящую тумбочку (вещи с неё повалились на пол), со всей силы размахнувшись, ударил сжатым кулаком по стене (кусок штукатурки упал ему под ноги). - Почему, блять, оно никак не хочет закрываться!? Блядский Потрошитель! Катсуки почувствовал неприятное, но привычное жжение на руке - все-таки костяшки у него были подбиты знатно - и его немного отпустило. Немного - главное слово. Он все ещё был очень зол, очень раздражён и очень взбешён - в нем бурлил кислотосодержащий раствор гнева. И причина всего этого была проста. Проста настолько, что всякий смог бы разгадать ее, хоть немного ознакомившись с делом серийного убийцы. Камеры ничего не дали. А если быть точнее, то запись дня убийства была удалена, а резервных копий, по закону подлости, не было. Хотя Катсуки понимал, что отсутсвие пленки уже являлось своеобразной зацепкой. Ведь кто-то же ее удалил. И этот «кто-то», а если точнее - Потрошитель, должен был лично проникнуть в место обитания охранников, чтобы удалить запись с камер, причём непременно в день убийства. Но вот была одна, так сказать, хуёвинка, которая мешала дальнейшему расследованию. Которая, собственно, и являлась причиной гнева Катсуки - запись была удалена, и, соответственно, они никак не могли узнать личность Потрошителя. А ведь, Катсуки признавался, он питал некоторые надежды на камеры, думал: раз убийство произошло не около школы, не где-нибудь поблизости, а непосредственно внутри нее, в одном из школьных кабинетов, то будет хоть одна запись, на которой будет изображён убийца. А получилось как всегда, блять. И из-за этого Катсуки снова придётся ехать завтра в школу, чтобы допросить охранников, ибо какого хрена записи, важные для дела, отсутствовали. Да, и это, конечно же, тоже было причиной его злости. Хотя, если смотреть на истоки его гнева с этой стороны, то скорее вовсе не охранники и не школа были виноваты. И если приглядеться вооруженным увеличительной линзой глазом, то можно было увидеть, что не столько яростный огонь полыхал в венах, раздражая изнутри кожу, отчего кулаки так и чесались, сколько нежелание лишний раз встречаться с определенным человеком непривычно скручивало внутренности. С очень определённым человеком, с которым у Катсуки была назначена встреча на предстоящее воскресенье. Бакуго оперся руками о стену, а после устало стукнулся о неё головой, пытаясь расслабиться, чтобы не разнести в порыве злости всю квартиру. Блондин никак не мог понять, что с ним происходило. Его чувства, как и мысли, раздвоились на два лагеря. В первом всё вопило о собственном бессилие и жаждало разрушений - рыдать, как девчонка, уж точно не было заложено в характере Катсуки. Ему безумно хотелось выкинуть что-нибудь из окна (Бакуго нравился звон разбиваемого стекла) и прокричать на весь мир, что Потрошитель - психованый, слетевший с катушек, мать его, пидорас. Почему у Катсуки создавалось ощущение, будто этот долбоеб просто-напросто игрался с ним? Каждый раз, как только Бакуго начинал думать, что он нашёл то, что непременно приведёт к личности Потрошителя, это оказывалось пустышкой. И Катсуки ничего не мог поделать - Потрошитель первоклассно заметал следы. И все, что оставалось делать, так это надеяться, что в следующем разе повезёт больше. И неважно, что следующий раз был равен убийству невинного человека. Второй лагерь был противоположен первому. Катсуки было сложно дышать - чувство, будто невидимая рука сдавила легкие. Вдох давался легко, но вот выдох выходил судорожным и отдавался странной щекоткой в животе. И в этом лагере Бакуго не думал о деле. Мысли его утопали в зеленом цвете и милой улыбке того самого определенного человека. А ещё в болоте вины. Катсуки вспоминал Деку «сегодняшнего» и Деку «прошлого». «Прошлый» постоянно ныл о справедливости и желании помочь всем и каждому, постоянно вставал у Бакуго на пути и сам же ходил за блондином хлипким прицепом. Он был жалок. Каждый раз, как Катсуки видел Деку, он вызывал только отвращение и, как следствие, желание выбить всю мерзость из него - отмахнуться, как от надоедливого жука. Но «сегодняшний» Деку держался гордо, смотрел свысока, был готов встать на защиту своих учеников, прикрывая собой. Он излучал уверенность, хоть и краснел, и съеживался, и прятал глаза. Катсуки все равно разглядел в нем силу, коей не было раньше. А сила всегда привлекала Бакуго. Он всю жизнь стрался окружать себя только сильными людьми, поэтому и пошёл в полицию, чтобы сажать порочных, неправильных, слабых за решетку. Не устоял перед искушением - значит, слаб. Но Катсуки понимал, что в детстве и сам не был лучше. Избивать того, кто хотел лишь подружиться, - непростительно. Он был мелким хулиганом, который плевать хотел на окружающее мнение, а если что-то шло не по его хотению, то взрывался не хуже человека, наступившего на мину. Будучи мелким пацаном, Катсуки был неуправляем и часто срывался на ближних. И Изуку всегда был первым в очереди. Просто потому что бесил, просто потому что пытался сопротивляться, вставлять своё слово поперёк его, Бакуго. И, в общем, Катсуки успел наломать много дров, а сколько он оставил шрамов Деку - не пересчитать. Катсуки глубоко вздохнул - насколько позволяла рука, удерживающая органы дыхания, - оторвался от стены, разулся, пошатываясь, направился на кухню, открыл дверцу холодильника. На днях он ходил в магазин, поэтому, когда Бакуго заглянул внутрь прибора, удерживающего холод, он увидел настоящие съедобные продукты, а не один заплесневелый чёрный помидор да повесившегося на своей же паутине паука. Катсуки достал коробку яиц, решив приготовить яичницу перед сном. И ему было совершенно, абсолютно, точно все равно на то, что обычно ее употребляли только утром. Бакуго мог есть яичницу на завтрак, обед и ужин. А если приправить жгучим перцем, то и на полдник. Он решил все-таки отдаться первому лагерю - чувства не были его сильной стороной. И размышления нахлынули со скоростью цунами. Потрошитель был работником школы, предположительно, учителем. Катсуки закрыл холодильник. У него было продумано все: начиная с занятий по футболу жертвы и заканчивая скрытием за собой улик. Бакуго открыл коробку и посмотрел на два ряда белых яиц. Убийца тщательно готовился, он выжидал. Но убийство Нейто Мономы, ученика 3-В, не значило для него ничего. Ещё одна жертва, очередная, всего лишь преграда перед настоящей целью. Катсуки достал сковородку, поставил на плиту. Да, у Потрошителя была цель, она проглядывалась в самих оставляемых телах. Порезы, раны, раздробленные кости - это всего-навсего метод достижения. То, без чего он никак не мог обойтись, поэтому и продумывал все настолько тщательно, чтобы не попасться раньше времени. Бакуго достал одно яйцо, стукнул о сковороду и вылил желток с белком на раскалённую поверхность, уже смоченную маслом. У Потрошителя был какой-то план. Убийства не были спонтанными. Детская площадка, младшая школа, средняя школа - это определенные стадии, возможно, его жизни. Катсуки разбил второе яйцо. Нейто Монома был убит ударом режущего инструмента между уроками. Обычным кухонным ножом. Куда убийца спрятал нож? На нем должен был быть пиджак или сумка с собой, возможно, сам Нейто любил поиграться ножиками, что мало вероятно, судя по рассказам одноклассников. Бакуго взял третье яйцо, его рука так и зависла в воздухе. Жертва была распотрошена после уроков и запись удалена непременно тоже. - Блять, да это же очевидно! Похоже, это чертово дело убило его последние мозги, раз он не подумал об этом в самом начале.

———

Достал из сумки на плече ключи, вставил в замочную скважину. Щелчок - дверь открыта. Прошёл в прихожую, разулся, снял сумку, положил ее на тумбочку. Прокричал вгубь квартиры каждодневное: - Я дома! Прислушался. Обычно после этих слов со стороны гостиной слышались торопливые шаги, но сейчас тишина. Прошёл дальше и нашёл ее на кухне, сидящей за столом с опущенной головой и сложёнными на коленках руками. - Момо? - позвал Шото жену, та всхлипнула, хрупкие плечики поднялись и опустились. Тодороки замер в проходе. Не часто он видел, как она плакала. Обычно ее могло расстроить только что-то по-настоящему плохое. Шото взволновался. - Что случилось? - Я-я... - она выдавила из себя лишь пару звуков и сильнее ударилась в плачь. - Ну-ну, - Шото мигом очутился позади неё, обнял со спины, положил подбородок ей на макушку. - Расскажи, - его голос не поднимался выше шепота. - Я-я, Шото... Мы, мы... - она так и не смогла ни сформулировать свою мысль, ни выложить ее, поэтому просто положила на стол какую-то длинную белую палочку. Шото не решился взять ее в руки, но пригляделся. Это был прибор, на маленьком экранчике которого показывало две чёрные полоски. Тодороки показалось, что его сердце заледенело, приостанавливая все жизненные процессы, кровь застыла в жилах. Но после осознания оно забилось с такой силой, так быстро, что разбило лёд и воспламенилось. - У нас..? - Да, - женщина всхлипнула. - Я буду..? - Да. - Мы будем..? - Да. - У нас будет ребёнок? - с каждым вопросом голос Шото поднимался все выше и выше. - У нас будет ребёнок, Шото, мы станем родителями, - она скрыла лицо в ладошках. Ребёнок, их с Момо, сын или дочь. Боже, Шото даже не знал, как правильно на это реагировать. И есть ли на это вообще какая-нибудь «правильная реакция». Его трясло от переполняемого счастья. Оно разрывало органы, сочилось через поры, витало в воздухе. Счастье, безмерное и настолько живое, что его буквально можно было потрогать. Шото потянулся одной рукой к животу жены. Их ребёнок. Подумать только, он станет отцом. - Так почему же ты плачешь? - Шото наклонился, чтобы заглянуть ей в глаза. Те были красными, но все равно до безобразия красивыми. Любимыми. - Неужели, ты против... Момо поднялась и заключила мужа в объятия. - Нет, я счастлива, я так счастлива! Не знаю, что это на меня вдруг слезы накатили, - ее смешок прозвучал где-то в районе шеи Шото. - Мы так долго пытались и тут... У меня просто нет слов...Шото, я так счастлива, - Момо крепче прижалась к груди мужа и, не сдержавшись, снова заревела. - Пойдем, - Шото поцеловал ее в лоб, взял за руку и повел в сторону спальни. - Нам обоим нужно отдохнуть. - Н-но, Шото, - через каждый слог она делала глоток воздуха, - как же, ты же, наверн-ное, голод-дный, - Момо начала слабо сопротивляться. - Я не голоден, не переживай, - он повернулся к ней, подарил еще один поцелуй, но в щеку. - Я просто хочу спать и обнимать тебя всю ночь. Точнее, тебя и нашего малыша, - нежно улыбнулся, а после продолжил путь до спальни. Момо подумала в тот момент, что ей невероятно повезло с любимым человеком. Ведь несмотря на то, что на людях он спокоен и даже холоден, дома Тодороки дарил ей все свои теплые эмоции и любовь.

———

Шото никак не мог сосоредоточиться на деле. Прошел уже час, как он засел за досье работников школы и открыл первую папку. Мысли его были далеко отсюда, примерно в созвездии "Я скоро стану отцом". Он никак не мог принять тот факт, что Момо беременна. Внутри нее развивалась маленькая жизнь. Как такое вообще было возможно? Разве всего лишь две клетки могли создать ребенка? Если углубиться в анатомию, то, да, конечно, - бывают и вовсе одноклеточные существа. Но то, что находилось внутри его жены, было настоящим чудом, хоть пока и не совсем оформенным - комочком клеток. И всего через каких-то девять месяцев у них будет сын или девочка - их малыш. Звонок телефона вырвал Шото из радужных размышлений, он еле заметно вздрогул и обратил внимание на звонившего. Как он и подумал, это был Катсуки. - Да? - Хей, Двумордый, слушай внимательно то, что я тебе сейчас скажу. Слушаешь, или ты опять думаешь о своем Ганнибале? - Слушаю, - Шото не закатил глаза и не порщился. Он привык к оскорбленям со стороны напарника. - Так вот, жертву убили после всех уроков. Это заняло, допустим, около сорока минут, возможно, даже больше. Время уже близилось к пяти вечера, но для учителей нормально уходить домой и после пяти, и после шести, да даже после семи - им никто ничего не скажет. Проверял домашнее задание, составлял контрольные и дальше в этом духе. То есть, никто бы не обратил внимания, если учитель ушел поздно вечером. Улавливаешь? - Да, кажется, я понимаю, о чем ты, - мысль была незакончена, несформирована до конца в голове, но Шото понимал, к чему клонил Катсуки. - То есть, Потрошитель-в-рот-его-ебитель мог дождаться момента, когда один из охранников покинет свой пост, чтобы сделать обход, и смоется второй. За камерами никто не следит, и он тут как тут. Удалить запись - пара нажатий мышки. - А к тому моменту, как вернется один из охранников, его уже не будет. - Да! - Возможно, так и было. Но... - Но не слишком ли просто? Я тоже сначала так подумал, но потом пришел к выводу, что в таком деле чем проще, тем лучше. - Наверное... - В общем, я опрошу охранников и проверю эту теорию. Он скинул трубку. Шото отложил телефон и посмотрел на лежащую перед ним папку. Звонок Катсуки отрезвил его, и Тодороки готов был заняться делом. Ведь ему нужно было поймать Потрошителя. Да, он планировал арестовать его лично. И не чтобы загробастать себе всю славу - она была ему не нужна, - а чтобы доказать своему отцу, что он не просто так пошёл в полицию. Взаимоотношения с отцом у Шото не ладились с самого детства. Тодороки Энджи был известным бизнесменом и открыл более ста магазинов техники по всей Японии. Он готовил Шото как своего преемника. Но Тодороки-младшему это не было нужно. Отсюда и все разногласия. Шото, как только появилась возможность, поступил в полицейскую академию и съехал от родителя (мама Тодороки умерла, когда тому было всего одиннадцать). И теперь поймать Потрошителя - чуть ли не единственный шанс доказать отцу, что его выбор правильный. Шото сосредоточился на тексте. В первой папке была учительница математики - Кашико Секигай. Серые волосы, серые глаза, очки на половину лица и скромная улыбка. Тодороки пробежался по данной о ней информации и вскоре вынес вердикт - не виновна. Ничего странного он не нашёл. У Секигай были дети, муж и сестра. Жила в съемной квартире, от зарплаты до зарплаты. Такая кандидатура точно не тянула на серийного убийцу, который хладнокровно убил четырнадцатилетнего подростка. Шото просмотрел ещё семь папок и остановился на одной. Он знал того, кто смотрел на него с информационного листа. Они были друзьями. Тодороки посмотрел на время. Девять тридцать семь утра. Должно быть, в школе сейчас перемена. Но все-таки человек мог работать, поэтому Тодороки написал ему короткое сообщение: «Есть разговор. Сможешь встретиться в 6 в кафе?» Он отложил телефон и попытался снова сосредоточиться на деле. Что было немного сложно: теперь им овладело приятное возбуждение будущей встречи с другом. Слишком уж давно они не виделись. К тому же, Шото было что ему рассказать, да и насчет дела его можно будет поспрашивать.

***

Шото Тодороки сидел в кафе "Теплый день" за самым дальним столиком. Вокруг царила, возможно, и приятная - для кого-нибудь, - но не самая успокаивающая обстановка - для самого Шото: где-то шумела большая компания подростков, где-то громко коментировал каждое слово своей девушки взбудораженный паренек, где-то одна официантка кричала на вторую, потому что та несколько минут назад разбила очередную, как понял полицейский, кружку. И Шото непременно бы ушел отсюда, если бы не ждал друга. Он посмотрел на свой телефон - за весь день ни одного сообщения от Катсуки, а ведь время было уже вечернее, и тот наверняка уже что-нибудь да откопал. Наверное, поэтому Бакуго и не звонил: хотел сам все проверить. Что ж, так тому и быть, все равно Катсуки расскажет ему все, что выяснил. А ведь он даже и не подозревал, что у Шото были свои теории насчет Потрошителя. Для начала, у Потрошителя точно было медицинское образование (может, Катсуки уже думал об этом, но Шото он ни разу не говорил). И это было довольно очевидно - Потрошитель не мог проделывать свою работу столь точно, если бы не разбирался в анатомии. Затем убийца относился к тому виду психопатов, которые вели обычную жизнь: у него была работа, коллеги, возможно, друзья и любимый человек. Он выбирал своих жертв, находясь в гуще общества. И, да, мысль про каннибализм у Шото возникла по самым рациональным вопросам и выводам. Зачем он вырезал сердца? Для чего они ему? Для забавы? Просто так? Это смешно! Потрошитель убивал неспроста. Ему нравилось то, что он делал с бездыханными телами. Мотив Потрошителя - удовлетворение голода. Как душевного, так и физического. Он регулярно находился среди людей, смотрел, наблюдал за ними, изучал их. Их эмоции, душу, поведение, строение тела. И ему становилось мало с каждым днем просто смотреть. Поэтому Потрошитель решился на убийство. А что до самих жертв, то у Тодороки была мысль, что убийца знал каждого из них, лично, и те знали его. Он предполагал, что Потрошитель был их знакомым, возможно, даже близким, поэтому убийства проходили так хорошо, без единой улики. Эту теорию подпитывало видео с камеры, когда флорист, Маширао Оджиро, свернул в парк. Катсуки не заметил того волнения, что буквально излучало тело мужчины. Так волнуются перед свиданием или другой встречей со знакомым тебе человеком. Бакуго глуп. Он не видел и половины того, что видел Шото. И хоть сам Тодороки был скуп на эмоции, но в этом деле работала простая психология. Движения рук, головы, мимика лица - разгадать их значение было не так уж и сложно. Но Катсуки этого не понимал: он был слишком импульсивен. - Привет, Тодороки-кун! - неожиданно голос над головой вырвал Шото из глубоких размышлений. Он вздрогнул, не заметив, когда стоящий перед ним человек подошел, и перевел на него взгляд. Мужчина был одет в темно-серые брюки, белую рубашку, заправленную в них, а поверх нее - черные подтяжки. Он был бледнокожим с мелкой россыпью веснушек на лице. Его черные волосы отливали зеленым в свете теплого желтого света кафе. Мужчина стоял ровно, держа двумя руками перед собой черную сумку, которая носилась через плечо, и приветливо улыбаясь. - Привет, Мидория-кун! Присаживайся, пожалуйста, - Шото не смог удержаться при виде друга и приподнял уголки губ в еле заметной улыбке, указывая на место перед собой. Изуку Мидория сел, снял с себя сумку, положил на стол и сложил руки на коленях, вытягиваясь по струнке. В его взгляде, направленном на Шото, было столько тепла, столько не скрытой радости встречи, что Тодороки невольно залюбовался его изумрудными глазами. - Как твои дела? - спросил Мидория, подаваясь немного вперед. - У меня все хорошо. Даже слишком, настолько, что и не верится, - Тодороки оперся о стол локтями, уложив подбородок на сцепленные ладони. - Момо, она... В общем, она беременна, - губы сами собой расползлись в маленькой улыбке. Говорить это вслух очень приятно. Глаза Изуку округлись, он улыбнулся широко-широко. - Я так рад за тебя, Тодороки-кун! Уверен: ты будешь отличным отцом! - Ну, поживем-увидим... - Передай мои поздравления своей жене! Когда ты узнал? - Вчера, когда вернулся с работы. - Оу, значит, мне еще рано предлагать тебе варианты имен? - Изуку мило усмехнулся, в уголках его глаз собрались маленькие лучики. - Можешь прислать весь список по почте. К ним подошла официантка в белом фартучке и с голубым блокнотиком в руках. Хоть она и отвлекла их от разговора, Шото решил, что она прервала их во время: Тодороки не знал, как сменить тему на нужную ему. Девушка, лет двадцати двух, мило поприветствовала Шото и Изуку, как клиентов, и приготовилась записывать. - Что будете заказывать? - она взглянула сначала на Шото, а потом на Мидорию. Глаза ее загорелись хитрым огоньком, накрашенные алые губы растянулись в соблазнительной улыбке. Тодороки удивила такая перемена: из милой девушки она за сотую долю секунды преобразилась, как-то даже вся подобралась, сосредотачивая все свои достоинства в озорном огоньке, пляшущем в тёмных глазах, и стала хищницей, увидевшей одинокого зверька посреди поля. Шото не мог сдержаться и незаметно для всех тихо усмехнулся: он сам однажды попался на точно такой же взгляд, не смея противостоять силе красивого существа. Тодороки никогда не жалел, что поддался. Он перевёл взгляд на Изуку, который изучал меню и ничего не замечал. - Я, честно говоря, не голоден, - он отложил папку с названиями блюд, сложил руки на столе и, взглянув, на официантку, мило улыбнулся. - Можно мне просто чёрный чай? Тодороки показалось, что девушка задержала дыхание, смотря на улыбку Мидории, бледная кожа ее щек налилась неровным розоватым цветом. Она кивнула - не смогла совладать с голосом - и нехотя перевела взгляд на Шото. - Эспрессо, - в отличие от Изуку, он бы съел чего-нибудь посыщнее, к примеру, рис или лапшу, но дома его ждала Момо, которая наверно приготовила уже ужин и ждала Шото с работы. Официантка чеканула пару записей в блокнотик, посмотрела напоследок на Изуку, подмигнула ему и ушла, старательно виляя бедрами, думая, что внимание Мидории приковано к ней. Но она ошиблась, Изуку, совершено не поняв намеков девушки, отстраненно смотрел в окно: на сгущавшиеся сумерки, прохожих, машины, загоравшиеся огни вывесок магазинов. - Мидория-кун, не мог ты мне немного помочь? - начал Шото, следя за лицом друга. Тот повернулся к нему. - Конечно! Все, что угодно. - Не мог ты мне в подробностях рассказать о каждом из твоих коллег в школе? Мне нужно по делу. Я уже прочитал досье на каждого из них, но решил, что из уст человека, который с ними почти регулярно общается, будет более понятно, что они за люди. - По делу? - Изуку опустил глаза в стол. - Это насчет Нейто Мономы? - Именно. - Пару дней назад ко мне подходил Бакуго-сан по поводу... ну, ты понял, - Изуку немного сконфузился - ему было трудно говорить об убийстве своего ученика, как понял Шото. - Надеюсь, он тебя не обижал. У него довольно скверный характер, - Мидория отрицательно покачал головой, еле заметно улыбаясь. Шото и не заметил. - В общем, ты мне поможешь? - Конечно, помогу, Тодороки-кун. - Отлично, тогда не мог бы ты начать с, - Шото достал сложенный в несколько раз листок бумаги из кармана штанов, на котором были записаны имена. - Эми Фукукадо. - Да, хорошо... Их разговор длился около полутора часов - намного дольше, чем рассчитывал Шото изначально. Изуку говорил много, но не всегда по делу, иногда отвлекаясь на какие-нибудь забавные истории из школьной жизни учителей или рассказы о проделках учеников на уроках. Но Шото не был против: они не виделись больше трех месяцев, и Тодороки был рад понаблюдать за столь эмоциональным другом. Но беседу приходиться прервать - Шото пришло сообщение от Катсуки. {20:29} Катсуки Бакуго: Не знаю, где ты. Но, надесь, ты не сдох где-нибудь на улице {20:29} Катсуки Бакуго: И сможешь рассказать все, что нарыл на Очако Урараку и Данджуро Тобита Тодороки с досадой вздохнул. Катсуки подобрался к ним быстрее Шото. Он уже отметил их как главных подозреваемых, судя по рассказу Изуку. Но Бакуго явно времени не терял, раз тоже приписал их к подозреваемым. - Слушай, Мидория-кун, - Шото убрал телефон в карман. - Я думаю: пора закругляться. Спасибо за информацию, она очень помогла мне и всему делу. Очень помогла. Но мне уже пора идти. Надеюсь, ты понимаешь и не станешь обижаться... - Тодороки-кун, - Изуку остановил сливающиеся в однородную массу поток слов Шото и понимающе кивнул. - Конечно, нет проблем. Я все понимаю и был рад помочь. - Да, спасибо, - Шото поднялся с места и вышел изо стола. Он достал пару купюр и положил на стол, - Я оплачу. - Не стоит, я и сам... - Мидория слегка нахмурился, смотря то на друга, то на деньги. - Нет-нет, все в порядке. До встречи, Мидория-кун, - Шото ушел из кафе, сел в машину, вставил ключ в замок зажигания и вскоре выехал на дорогу, полную цветастых автомобилей. Тодороки было совестно, что он так резко покинул Изуку. Но на самом деле далеко не сообщения Катсуки заставили его уйти, - Шото безумно соскучился по своей жене. Он никак не мог объяснить, что с ним происходило. Не мог подобрать нужное название чувству, что поселилось в его душе. Шото словно заново влюбился: он не мог думать ни о чем, кроме Момо и их будущего ребёнка. Даже дело отошло на задний план. И то, что Бакуго «просил» встречи, было совершенно не важно для Тодороки в данный момент. И он вдруг неожиданно понял, что и доказывать его отцу, что не зря поступил в полицию - устроил свою жизнь по-своему, вовсе не требовалось от него. Его жизнь и безо всяких доказательств уже была намного лучше, чем у Энджи Тодороки. И эта мысль - это открытие - словно окрылила Шото. Словно он начал жить с новой точки отсчета. Это было приятно. Тепло осознания, что все намного легче, чем казалось на первый взгляд, разливалось по венам Тодороки. Шото ощущал, как расслаблялось тело, будто бы он скинул с себя тяжелый груз и наконец смог вдохнуть полной грудью. И тут Шото с улыбкой на губах подумал: «Неужели, ребёнок, даже ещё совсем-совсем маленький, совсем незаметный и неощущаемый, который, по сути своей, существует пока ещё только в мыслях, и правда способен менять людей вокруг?» Эта мысль ему очень понравилась, и он начал развивать ее: «То есть, до того, как я знал, что стану отцом, меня волновало только достижение цели - показать отцу свою правду. Да и Момо... Нет, я любил ее и до этого, но настолько привык к ее обществу, что считал неотъемлемой частью своей жизни, то, без чего нельзя обойтись, как без еды или воды. Но, словно пищу, я принимал ее больше за должное, чем за человека, которому обязан всем. Но теперь, когда у нас будет ребёнок, во мне будто заново расцвело что-то. Что-то, что я никак не могу понять. Это чувство не осязаемо - оно лишь заставляет неведомым образом отключать разум и заводить сердце. И благодарность, и радость, и любовь - все самые светлые чувства были заключены в этом «что-то». И это было словно чудо. Именно. Со мной случилось самое настоящее чудо». Шото смотрел на дорогу, держался за руль, пока мысли его витали вокруг беременности жены. Глаза Тодороки наполнились прозрачными слезами того счастья, что поселилось в его душе, а губы тронула по-настоящему тёплая улыбка. Он ехал домой.

———

Катсуки просидел в участке полтора часа. Он ждал своего напарника, чтобы обменяться с ним информацией. Но. Тот не пришёл. И Катсуки спокоен не был, и, нет, он никогда не являлся тем самым понимающим напарником, который и простит, и улыбнётся, и ещё сам же и извинится за беспокойство. О не-ет. Скорее Катсуки был тем самым напарником, который не просто наорет, но и хорошенько врежет по морде. Что он и собирался сделать завтра. Домой он приехал не то что в растроенных чувствах, но в озлобленных. Снова хотелось орать, метать и выбрасывать вещи изо окна. Катсуки еле сдерживался от последнего. Он, конечно же, мог написать Половинчатому СМС, позвонить или лично заявиться к нему домой. Но Бакуго ни в коем случае не желал показывать, что, да, его реально ебет, где пропадает этот придурок, ибо тот даже не соизволил написать ответ на сообщения Катсуки. Нет, уж лучше на следующий день они все обоюдно обсудят при встрече, чем сейчас Бакуго будет принуждать (раз Половинчатый настолько не хотел его видить, что умотал куда-то, не сказав) его против воли. Похуй. Пошел он в болото. Пусть увязнет где-нибудь или и вовсе потонет, желательно в чем-нибудь вонючем и вязком, - чтобы не выбрался. И, нет, Катсуки Бакуго не был королевой драмы - просто его нереально бесил собственный напарник. Он переоделся в домашние спортивные штаны и старую майку, которая была ему немного мала, - все однотонного черного цвета - и завалился на диван, положив голову на мягкий подлокотник, скрестив ноги и закрыв глаза локтем. Фоном телек гонял неизвестный Бакуго фильм, где главный персонаж постоянно выкрикивал: либо "Прости меня!", либо "Я люблю тебя!" - сюжет был до головной боли и подергивающегося глаза банален, так что блондин даже не предпринял попытки вникнуть в него. В данный момент Катсуки думал, что дальше размышлять о Тодороки - только нервы коротать, поэтому решил отвлечься непосредственно на дело. День, проведенный в школе, не был потрачен впустую - Катсуки узнал много интересного о школьной жизни учителей и других сотрудников из уст детей, самих учителей и обслужащего персонала. Но самое главное - он выяснил, что в день убийства проводились многочисленные родительские собрания (какого хуя им не сообщили об этом с самого начала - неизвестно), а также что Очако Урарака, преподователь по химии, находилась в школе до поздна и ушла как раз перед тем, как приехала полиция. Женщина обучалась в медицинском институте и вполне могла знать, как и куда необходимо было наносить ранения, чтобы они оказывались смертельными. Бакуго слышал о ней от ее коллег и самолично видел Очако Урараку. Эта была низкорослая женщина-пышечка с милыми чертами лица и карэ каштановых волос. Катсуки она показалась похожей на хомяка: маленький аккуратный носик, пухленькие розовые губки, тонкие бровки, узенький разрез карих глаз и пухлые, словно наполненные водой, щеки. Одета она была в обтягивающие ее маленькие толстенькие ножки темно-синие брючки, черненькие башмачечки, а сверху - в легонькую белоснежную блузочку. Когда она говорила, щечки ее будто бы сдувались, но стоило женщина замолчать, как они снова надувались. Очако Урарака показалась Катсуки довольно забавной и, как бы он ни ругал себя за такие мысли, милой. У нее было очаровательно личико, которое принимало яростное выражение, когда она что-то пыталась доказать. Пообщавшись с ней около десяти минут, Катсуки принял решение, что несмотря на все ее анатомические знания, Очако Урарака не могла быть Потрошителем. Она была слишком мягка характером и слаба физически. Также ото всюду Катсуки только и слышал о скверном характере одного из учителей - Данджуро Тобита, - который вел физику. Жалобы на него сыпались, словно мука сквозь ситце. Мужчина обладал вспыльчивым характером и частенько не только орал нелестные слова своим ученикам, но и не боялся поднять руку. Запугивал всех вокруг себя, угрожал расправой и учителям. Эту информацию - про насилие к детям - Бакуго рассказал педагок по этике, Иида Тенья, после которого Бакуго пришел к выводу, что в этой школе преподавали исключительно ебанутые люди. Здоровый такой мужик - выше Катсуки - с очками на носу и в прилежном ультрамириновом кастюме с красным галустуком не просто поведал ужасные истории о физике, но и после того, как Бакуго вслух проматерился, выражая тем самым свое отношение к Тобита, все оставшееся от перемены время читал лекцию о поведении в общественных местах, особенно в нахождении среди детей, сопроваждая свой монолог резкими размахиваниями руками во все стороны. И, когда Бакуго достало слушать его надоевливый басистый голос, а учитель чуть не заехал своей рукой ему по лицу, Катсуки не выдержал и наорал на него. О чем непременно пожалел: Иида Тенья только больше располился, его глаза сузились, очки блеснули, плечи напряглись. Он вдохнул побольше воздуха и с новой силой продолжил пилить Катсуки мозги: - КАК ВЫ МОЖЕТЕ ТАК ГОВОРИТЬ? ТУТ ЖЕ ДЕТИ. ДА ПОСЛЕ ТАКИХ, КАК ВЫ, ОНИ И НАЧИНАЮТ ГОВОРИТЬ ГАДОСТИ УЧИТЕЛЯМ, ДЕРЗИТЬ СВОИМ РОДИТЕЛЯМ, КОТОРЫЕ ИХ ВЫРАСТИЛИ И ОБУЧИЛИ ВСЕМУ, ЧТО ОНИ СЕЙЧАС ЗНАЮТ. ВАМ ДОЛЖНО БЫТЬ СТЫДНО. ВЫ ЖЕ ВЗРОСЛЫЙ ЧЕЛОВЕК. ВЫ ДОЛЖНЫ ПОДАВАТЬ ПРИМЕР ДЕТЯМ... - дальше Катсуки не стал слушать, он, яростно закатив глаза и не сказав ни слова, развернулся и ушел. Поговорить с самим учителем физики лицом к лицу не удалось - тот со вторника сидел дома на больничном. Что уже было подозрительно - словно Данджуро хотел спрятаться, залечь на дно на время расследования. Но Катсуки не даст ему долго прятать голову в песок - завтра же, после того, как растрясет Половинчатого, забежит к учителю да распросит обо всем. После дня, проведённого в средней образовательной школе, Катсуки сильно устал, но был довольно удовлетворён проделанной работой. У него было двое подозреваемых, чего ещё ни разу не встречалось за все время ведения дела о Потрошителе. И уже только из-за этого душа Бакуго немного успокоилась. Хотя и не совсем. У Катсуки все ещё оставалось одно дело. За все те часы, что он провёл в обществе учителей и мелких засранцев, которые так и мельтешили перед глазами, словно муравьи при разорении их жилища, Катсуки столько раз слышал об Изуку. Все как один считали Мидорию спокойным, добродушным, но немного замкнутым и наивным мужчиной, который, не жалея собственных сил и денег, готов был выручить в любой ситуации, заступиться за своих учеников, когда те шалили. Изуку, по словам сотрудников, обедал исключительно в кабинете, был одержим порядком и не старался подружиться с кем-нибудь из коллег, казалось, даже наоборот - прятался от них в своей лаборантской. Но несмотря на эту его особенность, Мидория был замечательным учителем и давал первоклассные знания. Катсуки слушал Очако Урараку, Ииду Тенью и других сотрудников школы, чьи имена он не запомнил, и не знал, что думать об Изуку. Вроде бы, с одной стороны, Мидория ничуть не изменился с времён средней школы и ничего нового Бакуго не услышал. Но с другой стороны - Изуку был теперь взрослым человеком со своим устоявшимся мировоззрением и возмужавшим не только телом, но и разумом. И последнее как раз и пугало большей всего: Изуку больше не тот Деку - мальчик, который бегал за Катсуки с радостными и восхищенными возгласами. Нет, теперь Изуку что-то неизведанное, новое, повзрослевшее, что непременно надо было изучить.