Огарок

Она лежала во тьме, раскинув руки. И пролитая кровь расцветала вокруг нее карминно-красной розой и цепью символов. Кровь шептала на сотни голосов — и билась толчками из вскрытых вен. Кровь пылала колдовским светом во мраке заброшенного храма мертвых богов. Чужих. И жестоких. Их тысячеглазые морды гнусно щерились со стен и из пыльных, темных ниш. И Блум гасла. Взывая к Небытию всем своим изломанным, чадящим существом. Растрепанные огненно-рыжие волосы разметались по щербатым плитам. В медных прядях бродили искры силы Великого Дракона. Но как ничтожно мало их, Блум. Он всё просчитал, этот твой похититель. Почти всё. Из-под древних камней с треском прорастали неведомые черные колючие стебли. Так, верно, выглядела бы сама Темная Магия, если бы могла обрести видимое воплощение.Черные бутоны с треском лопались, расцветая бледно-лиловыми, острыми, тускло светящимися колокольцами. Они дышат. Дышат с тобой в унисон, принцесса. На босой щиколотке мерцало ядовитой зеленью проклятое кандальное кольцо. Такими в глубокой древности мьюманы блокировали магию своих септарианских наложниц. Ящероподобный тюремщик был столь любезен, что сообщил это в первую же ночь. В первую же ночь, проведенную в этом проклятом месте. Правда, так и не удосужился разъяснить, ни кто такие мьюманы, ни кто такие септариане. Ветер бродил по руинам. Блум шептала пересохшими губами и бледные голубые глаза ее лихорадочно сияли в подступающей тьме: Черные птицы слетают с луны, Черные птицы — кошмарные сны. Кружатся, кружатся в синюю ночь Ищут повсюду мою дочь. Возьмите мое золото, Возьмите мое золото, Возьмите мое золото И улетайте обратно. Нам не нужно твое золото, Нам не нужно твое золото, Заржавело твое золото И повсюду на нем пятна. Проклятый гримуар лежал раскрытый где-то у ног. И с ветхих страниц его сочилась ожившая тьма. Осязаемая. Жаждущая сломить и наполнить. Она клубилась клочьями лилового тумана, пьянила и отравляла кровь презрением к самой себе. Какая же ты жалкая, Блум. Жалкая и слабая. Чтобы схватить тебя хватило одного единственного наемника. К тому же — монстра. Болотно-зеленая кожа его на ощупь как сухой пергамент. Прикосновения, которых впору стыдиться и желать. Как низко ты пала, принцесса. Блум дико ухмыльнулась и хрипло, страшно зашелестела, приветствуя холодное дыхание смерти: Черные птицы из детских глаз Выклюют черным клювом алмаз. Алмаз унесут в черных когтях, Оставив в глазах черный угольный страх. Возьмите мое царство, Возьмите мое царство, Возьмите мое царство И возьмите мою корону. Нам не нужно твое царство, Нам не нужно твое царство, Нам не нужно твое царство И корона твоя из клена. Скай. Моё небо. Мой мрак. Он предал. Он всё это время спал с ней. С Диаспро. У тебя за спиной, Блум. Милая рыжая фея с мощью аватара живого бога была послушной игрушкой, не так ли, мой принц? Доверчивая кукла, живущая, чтобы тешить твоё самолюбие. Жалкий слабак. В каждом бою ты просто стоял столбом и ждал, когда фея огня Дракона и ее смешные, наивные подруги в очередной раз всех спасут. Никчемный и лживый. Чужой. Почему тебя сразу не смутило, Блум, то, с какой легкостью он морочил голову, и тебе, и принцессе Диаспро? Забудь. Это уже не важно. Ты бросила его, о да. Но слишком поздно. Глупая девчонка. А потом, разрезая ткань миров, явился этот чертов септарианин. И с легкостью одолел тебя. Смотри же. Смотри, до чего мы дожили с твоей слепотой, глупая, наивная фея. Блум зажмурилась, вспоминая как ревело пламя, опаляя тело ящера, а он с хохотом все регенерировал и регенерировал. Он сражался с тобой как в последний раз. Рыжие блики лизали сталь его протезной руки. И в глазнице искрил и мерцал, жутко и неестественно, этот крупный багровый камень. Он явился убивать и почему-то не убил. Он сказал, что ты, Блум, слабая. Слишком слабая, чтобы пасть от руки сына Септарсиса. Его фиолетовый плащ был буро-багров от крови, когда ты рухнула изломанной, разбитой куклой. Просто забрал твое безвольное тело. Просто вырвал тебя из твоего розового мирка. Мутное сознание феи едва теплилось, когда Растикор прорубал бензопилой себе путь сквозь ряды королевских солдат. С нею на плече. Такое невозможно забыть. Блум много сражалась в прошлом. Но никогда не видела смерти. Такой. Настолько грязной и неприглядной в своем бесноватом великолепии. Это было по-настоящему страшно. Горячечный бред, кошмарный сон. Ты спишь, девочка. Спишь и не можешь проснуться. Блум никогда прежде не подумала бы, что смерть бывает такой. Грязной. Смрадной. Алым месивом и жадным воем стали. Смрадом опорожнившегося кишечника. Кровавой, бесноватой пляской без правил. Смерть всегда безобразна, принцесса. Кровь пела, убегая на темные плиты, и Блум обморочно шептала сквозь боль, слабость и подступающее ледяное Ничто: Возьмите тогда глаза мои, Возьмите тогда глаза мои, Возьмите тогда глаза мои, Чтоб они вас впредь не видали. Нам уже не нужны глаза твои, Нам уже не нужны глаза твои, Побывали уже в глазах твоих И все, что нам нужно, взяли. — Ты! Что ты творишь?! Глупая, рыжая девка… — а, ну да, наемник. И он в ярости. Вернулся, конечно. Поздно вернулся, ящер. Блум тихо, страшно смеется. А тело стремительно остывает. Наливается свинцом. Он уже на коленях, подле. С треском рвет ткань, перевязывает тонкие запястья, бесцеремонно хватает поперек туловища и тащит к себе на колени. У Блум нет сил даже вяло барахтаться. Она послушно глотает бурое зелье из склянки, оно странно горчит во рту и обжигает нутро. Нет. Прочь. Я просто хочу уйти. — Хочешь меня? — зло выплевывает она. И с ужасом осознает, что этот злобный шелест — все, на что она способна сейчас. Когтистые пальцы рассеянно скользят по щеке, линии губ, шее, ключице, ниже. Жестко, до боли, сжимают подбородок. — Нет, — голос Растикора охрип, наемник смотрит странно. Потерянно. Блум тихо, зло смеется в эту нечеловеческую, ящерообразную морду. Ящер не умеет лгать. Она сбивчиво шепчет проклятья, а ледяные, обветренные губы накрывают ее — сухие и горячие. Поцелуи больше похожи на укусы, наемник порывисто прижимает ее к земле, гибкий длинный хвост скользит куда-то под подол. Она тихо стонет, выгибаясь навстречу постыдным, откровенным ласкам. Плевать. Поцелуи с привкусом крови, уверенные, собственнические. Чужие руки скользящие под одеждой там, где не следует. Тело не слушается, тело — как чужое. Оно выгибается навстречу. И по венам бродит горячий, постыдный яд. Силы возвращаются, но Блум уже совершенно не соображает, что творит. Ее тело пылает, дыхание порывисто. А в горящем сознании лихорадочно бьется только одна единственная мысль: «Растикор. Его имя — Растикор». Платье давно на полу, она на коленях наемника, шепчет рвано его имя, жадно целуя, коленями сжимая его бедра. И ей уже глубоко плевать, как это все выглядит. Она трется, как кошка, — и септарианин, сминая сопротивление, прижимает ее к каменным плитам, нависает, тяжело дыша, сверху. — Это зелье. Побочный эффект, — хрипло шепчет ящер в шею, отстраняясь, — Я не должен. — А что должен? — Блум обвивает руками шею ящера, забирается на колени и шепчет жарко в самые губы, терзая пряжку на поясе, — я ненавижу тебя, Растикор. — Так и должно быть, — чужие сильные, грубые пальцы, скользящие по бедрам Блум и ниже, сбивчивое дыхание. Чего охрип, боец? Нет. Назад. Эта чертовка сведет с ума, Растикор, — мне заплатили за твою смерть, принцесса. — Имя, — о, эти властные нотки в голосе и жажда крови в ясных голубых глазах. — Принц Скай, — хрипло выдыхает наемник. И его опрокидывают навзничь. Магия феи сходит с ума, магия испепеляет проклятое кандальное кольцо на лодыжке. Волосы взметаются ввысь ярым пламенем высокого кострища. Мглисто-черные тончайшие острые, хищные крылья прорастают из нагой спины феи. Жажда мести, излившаяся через край. Блум не в себе. Блум целует жадно, а в глазах ее саднит тьма. И Растикор понимает, что пропал. Он не сможет оттолкнуть эту рыжую бестию. Он и не хочет, если разобраться. Да и не хотел прежде.