Огарок

Прокуренный голос сипел за стеной, и гитара рыдала ему в унисон: Ты не умрешь Раньше чем я. Ты проживешь Тысячу лет, Сердце мое, Рана моя, Девочка-яд, Девочка-смерть. Но где-то там, внутри себя Боишься ты меня, меня. И любишь ты меня, меня, Как я тебя, как я тебя. — Ты не посмеешь, — наёмник скрестил руки на груди, — это глупо, Блум. — Мм, да ну? И кто меня остановит? Ты? — девушка хищно потянулась всем телом и закинула ноги на стол, её базовое превращение дробно сияло мглисто-черным. Растикор невольно залюбовался ее хрупкой, ладной фигурой, бледной, гладкой кожей, разбитыми румяными коленями. Мотель грязен и комнаты в нем не лучше. Но она даже здесь умудряется оставаться хрупким цветком. Порочным, мстительным, безумным и диким. Но все же прекрасным. Прости, девочка. Я не из тех, кто спасает. Я всегда был тем ещё засранцем. Я хочу обладать тобой, запереть тебя в моем личном аду. И, клянусь прахом Септарсиса, я это сделаю. Где-то за стеной прокуренный сиплый голос рыдал под гитару: Девочка-яд, Девочка-смерть. Если бы взять — И посмотреть, Что там внутри, С той стороны, С той стороны, Где твои сны. Ведь где-то там внутри себя Боишься ты меня, меня. И любишь ты меня, меня, Как я тебя, как я тебя. Лениво дрогнуло хищное, тёмное кружево острых крыльев. Блум с грохотом стащила со столешницы пузатую бутыль и присосалась к горлу. Растикор перехватил руку феи, поймал шипящую проклятья вздорную девку за подбородок и накрыл её губы своими. Да пошло оно всё к чертовой матери. Ты никуда не уйдёшь, девочка. Ни этой ночью, ни следующей. Пусть твоего принца потрошит кто-то другой. — Отпусти, Растикор, — в голубых глазах плещется хмельной яд, в голубых глазах туманно, на губах — привкус паршивого портового вина, губы улыбаются холодно и жестко, — я должна платить по счетам. — Я пойду с тобой, — ложь звучит так честно, что Растикор и сам был бы непрочь поверить в неё, ящер поспешно открывает новую бутылку. Наверное, слишком поспешно, но она не видит. Она встает и уходит к окну. Достает кисет и медленно набивает длинную черную трубку этим проклятым моряцким зельем лишь по ошибке именуемым табаком. Щелчком пальцев зажигает огонь, раскуривает трубку. В затяг, жадно глотает едкий сизый дым. Наемник ненавидит эту дымную вонь. Растикор ненавидит видеть ее такой, но, в тоже время, почти болезненно желает ее. Любую. Холодную. Темную. Циничную. Дышащую этим едким ядом. Ее огненно-рыжие волосы растрепаны — и в них бродят юркие медные искры. Коснись — и они опалят тебя, Растикор. Проклятое зелье на миг меняет цвет вина на голубой. Всего на миг — но и этого хватает, чтобы в сердце наемника забрался страх. Липкий. Ледяной. Горчащий бессилием. Не заметила? Нет. Хрупкая рыжая стрекоза с черными крыльями. Его стрекоза. Улетит — и ей конец, Растикор. Останется — сгинешь ты. Он наливает вина — ей и себе, он пьёт — и сознание стремительно мутнеет. Это лучше, чем выискивать потом эту чертову валькирию по всем сраным дырам вулканического Синопсиса-5. Или морозить задницу во льдах измерения Омега. Живого аватара Бога-Дракона убить не посмеют. Да и кишка тонка. А вот пленить и заточить в ледяной тюрьме — вполне. А голос за стеной всё рыдал, трагично и отрешенно: Где-то там, внутри себя, Боишься ты меня, меня. И любишь ты меня, меня, Как я тебя, как я тебя. Люби меня, как я тебя. Как любит ангела змея, Как любит ангела змея, Как я тебя, как я тебя. Люби меня, как я тебя, Как любит ангела змея, Как любит ангела змея, Как я тебя, как я тебя. Она перебирается к нему на колени, сбрасывая иллюзорные одежды трансформации, стягивая через голову черную майку, стаскивая потертые джинсы. И наёмник совсем не против. Эта чертовка принадлежит ему. Остальное не так важно. — Я ненавижу тебя, — порывистый шепот в самые губы. Нагое девичье тело в кольце рук, полумрак грязного номера, жадные, рваные поцелуи. Путанное, нелепое путешествие до спальни. Тихий смех, гибкий хвост септарианина, обвивший талию рыжей бестии. Снова поцелуи. Жадные, собственнические. Тонкие руки, скользящие по его спине. Взвывшие надсадно пружины продавленной постели. Медные пряди рассыпаны по плечам, по подушке, тихий воркующий смех. Слишком человеческие, пронзительно-голубые глаза и желание в них. И плевать, что фея не в себе. Что утром его ждет безобразная истерика. Сегодня она не уйдёт. Никуда не сбежит, не растворится в одном из бесчисленных миров, одержимая местью.