Чистое побуждение

      — Завтра должно быть четырнадцатое.       Фраза донеслась сбоку, где должны были находиться длинный диван и стена, построенная из сейчас шумевших, как несколько барабанов, телевизоров.       Развернувшись к источнику почти неразборчивых звуков, он ожидаемо увидел Лео, который сидел на плоской подушке возле длинного столика между ящиками и мягкой мебелью; ухаживал за одним из своих карликовых деревьев. Вдобавок заметил торчавшего на диване Майки, который, зомбируя и так пустую голову, всё кивал и впихивал в себя попкорн.       Четырнадцатое число? А что такого должно было произойти?       — Точно-точно! — дёрнувшийся младший брат весело поддержал беседу, отчего несколько мелких кусков еды тут же упали на низкий столик. — Это же День святого Валентина!       День святого Валентина; День влюблённых или как там ещё эти надземные жители называли будущую дату — он сложил руки на груди.       А возлюбленный тем временем, срезав, наверное, последнюю, старую веточку, чуть отодвинулся от стола и, наклонившись вбок, внимательно рассматривая растение с разных углов. Неожиданно и несдержанно расплывался и дёрнул плечами из-за тихого смешка:       — Да, похоже, — казалось, что эти два слова чересчур шибко приглушили весь остальной шум, будто доносившийся из другой комнаты.       Несомненно почувствовав, что Рафаэль вошёл в гостиную, мастер меча колыхнул головой и с приоткрытым ртом взглянул в его сторону. Слабо улыбнулся. В следовавшее мгновение уже возвратился к ужасно излюбленному занятию, точно короткий момент вовсе не произошёл.       А он застыл, опустив плечи.       К чему было необходимо сиять настолько ослепительной — по крайней мере, для того — улыбкой? Это являлось знаком? Являлось знаком, что стоило уделить завтрашнему числу несколько минут размышлений?       Лишь теперь осознал, что Микеланджело, не особо изменив позу, с хитрой ухмылкой и прищуренными от азарта глазами пялился на него украдкой:       — Похо-оже.       Подарок? Тот ожидал от него какой-нибудь подарок? Или желал лишь скромного поздравления, которое и так могло получиться затруднительным делом? Или рассчитывал на совершенно редкое явление в жизни: поцелуя в щёку, от которого лидер порой не сдерживал лёгкий смех, что было ещё хуже? Как он мог осилить подобную белиберду?       Ведь этот находившийся не за горами праздник — чёртов День святого Валентина — являлся не чувственным, — что он бы пережил спокойно и даже с радостью — а попросту глупым. От фразы так и веяло насыщенным, розовым цветом, отчего горел острой жаждой до боли сморщить лицо, словно он съел не дольку, а целый лимон с кожурой.       Ведь такие вещи он вовсе недолюбливал, и Леонардо точно был обязан знать этот несложный факт.       Ведь тогда он бы выглядел... он же...       — Ра-аф, ау-у-у! — перед ним несколько раз пронеслось что-то резкое, и Раф невольно зажмурился.       Ещё пару раз похлопав веками, прямо уставился на Кейси, который, когда-то успев наклониться к нему, уже опустил закрытую красной варежкой ладонь и нахмурился, тихо цокнув:       — Опять тормозишь, — выпрямился, зорко всматриваясь, наверное, в его пустое выражение лица. — Это такое влияние зимы на хладнокровных?       Зажмурился от внезапно острого порыва, позволив себе слегка вникнуть в забытую обстановку и до конца почувствовать мерзкий холод сквозь плотную ткань. Скрестил руки:       — Задумался, — встряхнулся, тёрши подбородок о толстый, шерстяной шарф. — Что ты там говорил?       — О завтрашних соплях, — тот сделал шаг прочь, захрустев уже испачканным снегом, пожал плечами и, раскрутившись вбок, перевёл занудный или задумчиво-мечтательный взор на снежный город, — о чём же ещё?       Неужели и друг туда же?..       — День святого Валентина, — Раф мрачно пробубнил.       — О-о-о, — тот сразу же обратился к нему, развеселившись, — неужто ты, — наигранно удивился, подняв брови, — соизволил проявить интерес к этой дате? — вновь повернулся к нему; дышал, как паровоз. — Что, готовишься?       Качнувшись, он невольно закатил глаза и втянул голову в плечи. Уткнувшись в шерстяную ткань, отвернулся:       — Ну да, конечно, — сдавленно и невнятно пролепетал.       К тому же, разве можно было представить его — его, господи, его — готовившегося к подобному празднику? Размышлявшего о каких-нибудь там планах на вечер? Подарках? Рафаэля аж передёрнуло.       Послышалось цоканье, и он заметил, что приятель качал головой с досадной или разочарованной ухмылкой на лице:       — Ай-яй, бедный Лео, — точно издевался, — ничего не получит. А ведь это, — тот по́днял глаза на пасмурное небо, — между прочим, ваш первый день всех влюблённых.       До раздражения умные черты лица, скрытая насмешка в прищуренном взгляде — линчеватель просто умолял его хорошенько треснуть по роже. Почувствовал сквозь куртку и варежки, как пальцы вцепились в руки мёртвой хваткой.       Но Раф лишь отрывисто, совсем чуточку дрожащим от раздражения тоном фыркнул.       — А ещё, — тот упёрся кистями в бока. — Если бы ты не витал в облаках, услышал бы, что я как раз барабанил тебе о моих планах на завтра.       И он сделал вид, что ужасно удивился, хотя по большей части до сих пор чувствовал отстранённое недовольство: поднял надбровные дуги, но таращился на собеседника пустым, мало чего выражавшим взором. Даже повернулся к тому, и трением о кожу смутно ощутил, насколько холодная стала ткань штанов:       — И что же ты надумал? — воодушевлённо и фальшиво проговорил.       Друг закатил глаза, скорее всего, из-за того, что придётся повторять собственный план, — а, может, был смущён романтичной идеей — и опустил руки:       — Поход в кино, — перевёл нахмурившийся взор в сторону. — Вообще, я спрашивал у тебя, мол, стоит ли мне потом сводить Эйприл в какой-нибудь ресторан, но теперь подумываю, что обычная забегаловка будет куда лучше.       Наверное, потому что тот бы попросту не выдержал строгой, формальной обстановки, да и в чёрном костюме Кейси бы выглядел уж чрезмерно глупо и неестественно. В макушку постучалось забавное воспоминание о последнем, давнем моменте, когда все застали того в элегантном — даже звучит убийственно-потешно — смокинге, и он невольно издал резкий, точно задыхался, звук.       — Эй, чего смешного?       — Да-а, — снова несдержанно усмехнулся, дёрнув плечами, — вспомнил твоё недавнее свидание с Эйприл.       — Опять ты за своё! — несомненно обиженный тем, что смехотворная история всё ещё не была забыта, приятель высоко всплеснул руками. — Нормально я в нём выглядел!       — Тебе это мать сказала?       — Сейчас в сугробе валяться будешь.       Победил — Рафаэль сдавленно захохотал и несомненно услышал, как собеседник так же не сдержал смешка, ведь всё-таки оба знали, что сказанные фразы являлись, во-первых, правдой, во-вторых, просто забавным случаем.       Но тем не менее...       Уставившись туда, где никто не стоял, он неторопливо зашагал к дальнему краю крыши. Засунув ладони, всё равно замёрзшие, в карман куртки, трещал белым полотном. Со скукой, не чувствуя ничего, кроме замешательства и идиотизма, взирал на город, который нельзя было нормально рассмотреть из-за толстого слоя снега. Мерещилось, что оба стояли нигде или в воздухе; вверх тормашками.       Послышалось, как вслед за его манёвром сзади раздался ещё один хруст — молчаливый. Должно быть, недоумевавший собеседник подходил ближе.       Он открыл рот, и выдох уже превратился в пар:       — Серьёзно, — от появившегося негодования на́чал притоптывать, — как ты не чувствуешь себя дураком в таких случаях?       Линчеватель теперь стоял рядом, так же глядел вперёд:       — Почему же, чувствую, — пожал плечами и спрятал руки в карманы штанов, — но знаешь, когда...       Неожиданно умолк, недоговорив «ты» полностью. Он уже собирался спросить, какая муха укусила друга или что тот мог заметить вдалеке снежных улиц. Его успел перебить странный звук, исходивший от того:       — А-а-а, — причём пропел этот слог с неким восторгом, — вот оно что, вот оно что.       Он только и смог нахмуриться от странной фразы, чуток наклониться к тому:       — Чего?       — Ты маешься тем же, чем маялся и я, как погляжу, — приятель рассмеялся, небось, от каких-нибудь тёплых воспоминаний.       Его лоб, наверное, украшало уже немало морщин:       — Чего ты морозишь, чёрт тебя возьми?       — Раф, — тот неожиданно обратился к нему, и хоть лицо было по-прежнему весёлым, в самом голосе шибко звучала странная серьёзность, — просто посмотри ты на этот праздник с другой стороны.       Будучи ещё более озадаченным, он лишь хлопал веками:       — С другой стороны.       — Да, с другой стороны, — раскрутившись к белому кварталу, тот закивал, — перспективы.       — Перспективы? Ты выучил новое слово?       — Клянусь, Раф, ты оттуда не вылезешь, — собеседник помотал головой и повернулся к нему. — Я же тебе даю дельный совет.       Ну да. Рафаэль перестал пялиться на того и потупился, любовавшись пожарной лестницей, на которой весели маленькие сосульки. К чему были необходимы все эти ущербные шутки? Он понимал мысль, и линчеватель непременно понимал его. Однако о какой перспективе могла идти речь?       — Если передумаешь, звякни мне, — тот вдруг похлопал по плечу.       А передумает ли Раф? Кто знал.       Вряд ли. Он знал, что изменить мнение о настолько розовом торжестве могло быть просто невозможным, непостижимым.       И дело касалось не только ценной всем гордости, но и о состоянии возлюбленного, который застал бы не самую уютную картину: нет, дальше размышлять о подобных делах не хотелось, иначе противные мурашки снова бы пробежали по плечам.       Выставлять себя дураком — причём полным — перед тем, кого он любил — как можно было называть подобный бред романтичным? И можно ли было говорить здесь о честности, об искренности? Тогда кому вообще от этой выходки стало бы приятно?       Явно не Рафу, однозначно не Лео.       — Ты рано вернулся.       Поморщившись от мерзкого трения шерсти, он почти содрал с шеи длинный шарф и бросил наждачную ткань свисать на спинке пустого стула:       — Холодно же, все отбитые попрятались в сугробах, — бормоча под нос, расстегнул куртку, в которой стоять уже становилось жарко, — вот и набивать морду было некому.       Мастер меча слышно листнул страничку:       — Обычная прогулка никогда не помешает.       — Ну да, с радостью, — Рафаэль усмехнулся, обратившись к собеседнику, — если бы температура была чуть повыше.       И в который раз без каких-либо слов в ответ раздался протяжный шелест бумаги. Означало это лишь то, что лидер шибко погрузился в очередное чтиво. Склонившись над тем, он ожидал увидеть новый, — или старый, ведь собеседник мог перечитывать книжки по пять раз, испытывая то же удовольствие, что и при первом чтении — философский трактат или роман, однако тот просто читал какой-то комикс.       — Комикс, — снимая толстые варежки, Раф отстранённо пролепетал, всматриваясь в маленькие панели, где были изображены какие-то космические корабли.       Устремив зоркость на один из кружков с довольно большим текстом, тот едва ли не пробормотал отклик в кулак, которым подпёр щёку:       — Майки дал, — в силу нехилой начитанности, уже обводил ровным взором следующую страничку, — сказал, что мне непременно должно понравиться, — подняв голову, прижмурился. — К слову, он был прав, — и вновь вернулся к занятию, — довольно интересная история.       И хоть он не читал эту графическую новеллу, — тем более и не знал о её существовании — судя по красивым рисункам, необычной архитектуре, что так подходило фантастическому жанру, и, разумеется, мнению Леонардо, которому он доверял со спокойной душой, небольшой томик и правду мог быть весьма стоящим произведением.       Тем не менее...       — Я и не догадывался, что в коллекции Майки можно будет откопать такое, — он пробормотал, всматриваясь в детали приборной панели корабля, показанного на новой странице.       Мастер меча коротко закивал:       — Я сам раньше считал, что он только коллекционирует «Войска Справедливости», но оказалось, — скорее всего, от долгих посиделок за столом и отсюда не очень хорошей осанке неспешно принялся разминать шею, — что он готов брать любой комикс, если обложка покажется ему красивой.       Впрочем, теперь узнавал всеядное животное, кем назывался младший брат.       Вцепившись прищуренным взором к фразе одного из героев, наклонился немножко ближе.       Леонардо мигом вздрогнул, отпустив краешек странички.       Он обратил внимание на возлюбленного, который сидел в неком напряжении: с поднятыми плечами, на которых были видны мурашки; оттопыренными пальцами. Тем не менее собеседник довольно быстро успокоился:       — Ты холодный, — всё равно не потупился обратно на комикс и взирал на него обеспокоено, нежно, сомнительно.       Видимо, в какое-то мгновение Рафаэль задел того холодной кожей щеки или, может, слегка стылыми руками, хоть и сам подобного прикосновения вовсе не ощутил. Воистину онемел.       Тем не менее Рафаэль только усмехнулся на сказанную фразу:       — А что, ты думал, я приду как из солярия?       Тот никак не ответил на вялую колкость, точно пропустил слова мимо ушей, и, не спуская с него никак не изменившегося взора, продолжил говорить о поднятой теме:       — Я недавно поставил чайник, — и кивнул на плиту, от которой исходило слабое тепло, но от которого пока что не доносился скрипучий свист, — будешь какао?       От заманчивого предложения острее почувствовал совершенно всю сухость во рту: шершавый язык, неопрятно проводивший по нёбу, как наждачная бумага, и озябшие пальцы на ногах, которые начинали гореть без особого движения, словно на них без остановки лили кипяток.       Рафаэль смутно и невольно наклонился к длинной столешнице. Пару раз цокнул, безуспешно пытавшись избавиться от мерзкого ощущения.       Зима — это было противное время года.       — Что угодно.       Понурив уже не выражавший ярких эмоций взгляд, Лео кивнул и зачем-то медленно разлепил губы, вобрал в себя воздух.       Но вдруг отвернулся.       — Лео? Ты здесь?       За выходом из кухни раздался голос Дона, который лишь после нескольких секунд с окончания фразы показался у преддверия. С ярко сиявшей улыбкой и спрятанной за панцирем рукой, тот сразу обратился к мастеру меча и загорелся:       — А-а, ты всё ещё читаешь тот комикс, — уставившись в цветные странички на недолгий момент, тот взглянул на него. — Ох, с возращением, Раф.       Он всего-то качнул головой. Невольно, но вовремя себя остановив, пошатнулся вбок, чтобы узреть хоть краешек таинственно сюрприза, который младший брат несомненно приготовил для мастера меча.       — Да, — а менее любопытный собеседник только оставил одну ладонь покоиться на графической новелле, — а что-то случилось?       — Нет-нет, — тот отмахнулся, причём резко; значит, испытывал дикое нетерпение, — вообще можешь перестать читать его, — и всплеснул предплечьем, и подошёл ближе к обоим, — потому что сейчас ты увидишь кое-что намного лучше.       Возлюбленный, склонил голову набок, под конец не сдержал обрывистого смеха:       — Что ты такого нашёл?       — Давай, не томи уже, — тряся поднятой рукой, он пробормотал через едва стиснутые зубы.       Наблюдал за выражением лица: немного хитрым, знавшим совершенно все тайны вселенной; прямо ощущал поток энергии, исходивший от Донни — следить за медленным обменом слов становилось муторнее.       Торжественно закрыв глаза, тот, наконец, вытащил сюрприз из укрытия.       Перед ними показалась какая-то книжка: потрепанная, имевшая страшные края, один из которых был едва ли не оторванный; обложка была тошнотно-зелёного цвета, подходивший занудным учебникам; большие, печатные буквы немного стёрлись от старости. Непонятное название лишь говорило о том, что немаленькая книжонка хранила в себе какие-то философские идеи.       Всё перечисленное описание ничего не говорило ему. Однако, повернувшись, увидел, как у возлюбленного уже сверкали округлившиеся глаза.       Безмолвно открыв рот, тот выхватил у мастера бо древний трактат и чересчур зорко рассматривал однотонную обложку:       — Быть, — и медленно расслабляясь, словно оттаивая, сдавленно рассмеялся, — не может, — мигом открыл книгу; не обращая внимания на пролистанную аннотацию, разглядывал текст, по бокам которого виднелись написанные от руки предложения. — Дон, — вскинув подбородок на мгновение, взирал на того, как на спасителя, — не верю, — и едва ли не уткнулся носом в странички.       И долго не останавливаясь, лидер всё продолжал обводить ужасно мягким, радостным и даже взволнованным взором страницы, содержавшие ничего, кроме сплошного текста, больших абзацев и длинных предложений.       Пока не дёрнул головой, отлипнув от книжки. Сначала глядел куда-то и вперёд. Потом обратился к нему с ещё большей радостью:       — Эта книга, — и развернул случайные странички к нему, — это самый первый философский трактат, который я прочитал.       Так вот откуда возник этот пылавший ярким пламенем трепет!       Тем не менее, невзирая на неожиданно милую реакцию, он не очень понимал безудержного счастья и лишь слегка нахмурился:       — Первый? — и перевёл взгляд со страничек на Лео. — И что мы имеем из этого?       Без особой злости или разочарования опустив надбровные дуги, но, не теряя широкой и слабой улыбки, тот продолжал глядеть на Рафа:       — Ну, — недолго рассмеявшись, скорее всего, от забавных воспоминаний, повернулся к открытой книжонке и принялся листать к началу. — Во-первых, сама история того, как я решил её читать, довольно забавная, — не опуская точно драгоценный камень из рук, уложил трактат на стол и раскрутился к нему. — Я попросил учителя Сплинтера дать мне прочитать «что-то из философии», — последние слова произнёс другим тоном, как-то задумчиво, уставившись в потолок на недолгий момент, — именно так я сказал, насколько я помню, — и, взглянув на него, уже который раз прыснул. — Тогда мне было... тринадцать лет? — несильно понурился. — Наверное...       И что же удивляло больше: хорошая память или чрезмерно ранний год для прочтения идей, которые не поддавались уму Микеланджело?       — Серьёзно?       — Совершенно, — издав смешок, тот качнул предплечьем.       Где-то сзади начинал раздаваться нараставший, скрипевший, как нож по меловой доске, свист.       — Лео, чайник закипел, — и вслед за этим раздался голос Донателло.       Собеседник тут же отвернулся от него — посмотрел на гения. Вокруг того так и витала ставшая вялой от внезапного отклика радость. Но, судя по заторможенности, не очень понял, о чём было сказано ранее:       — А-а, — и всё же как-то резво обернулся к, видимо, лишь теперь услышанному шуму на плите, — чайник, — промолвил медленно, будто находился в трансе.       А младший брат вяло отмахнулся:       — Ничего, — вслед за этим направился к столешнице, — я всё сделаю.       И Леонардо вновь засиял:       — Спасибо, Донни.       — Не стоит, — уже стоя у плиты, тот ещё раз помахал ладонью.       И мастер меча уже раскрутился обратно к столу, и еле слышно вобрал в себя наполненный трепетом воздух, пальцами проводя по засохшим чернилам, напоминавшие сноски автора. Взглянул на него и протянул какой-то длинный слог:       — И-и...       — А что ты хотел пить? — пока возобновление истории заново не приостановил Дон.       Застыв с улыбкой, не до конца всплывавшей, тот опустил глаза на пол или куда-то вперёд и, встряхнул головой, выпалил:       — Какао, — вновь обратился к книжонке, — две кружки.       — М-м, — мастер бо задумчиво, даже вопросительно протянул, — а у нас осталось какао?       И раздался скрип шкафчика, а дальше — шелест открывавшейся коробки и пакетиков, которые мимолётный собеседник как-то вяло перебирал.       Тем не менее, лидер продолжил негромко тараторить:       — В этот же день я начал читать её, — вроде померещилось, но фраза почему-то резала слух таинственной нескладностью, будто тот забыл что-то уточнить; однако Рафаэль предпочёл молчать в тряпочку, а то мало ли: заново потерял бы нить повествования. — И, — послышался сорвавшийся с губ, недолгий хохот; тот держал первую страничку предисловия за краешек, и, шебаршив тонкой бумагой, выдохнул, — и я почти не понимал каждое предложение.       Так аккуратно и почти невесомо проводил по собственному почерку и бегло, но с любовью созерцал мелко написанный текст с открытым ртом. Сделал небольшую паузу и, облизнувшись, с умильной мечтательностью в мягком голосе продолжил:       — И поэтому я придумал вкратце расписывать смысл каждого абзаца, — умолк, не спуская наблюдения с листа, словно пытался удостовериться в поспешно сказанной мысли; и даже щёки слегка порозовели, — без исключения, — под конец фразы тихо выдохнул со смехом, перелистывая страничку. — Боже, посмотри на это, — проводил по отступам со слабым нажимом, — какой же ужасный почерк.       Был скомканный, однозначно написанный в спешке; напоминавший смесь прописи и печатных букв, почерк. Стоило и учитывать возраст, в котором тот решил заняться философией, и совершенно мелкую отдачу урокам каллиграфии       Однако если всё же сравнивать...       — Я тебя умоляю, — качнувшись назад, он отмахнулся, — ты видел, как пишет Майки? Даже у десятилетнего почерк и то будет лучше, — склонившись над мастером меча, покосился на шумевшего кружками Дона, отчего собеседник сам с каким-то детским любопытством посмотрел на жертву незлобного осуждения. — А Донни? — и Рафаэль кивнул на того, — Он вообще пишет, как врач.       — Во-первых, Донни не врач, — не обращаясь к ним, мастер бо возвысил указательный палец, — Донни инженер, — опустил руки на стол. — И, вообще, — пробормотав как-то наигранно, всё же повернулся, — что насчёт твоего почерка?       Такой упрёк только вызвал гоготание:       — Про мой вообще говорить не стоит.       — Ну-у, — монотонно протянув, возлюбленный с едва сомкнутыми глазами не до конца прикрыл древний трактат и прислонил корешок к губам, — могу сказать, что почерк Майки прямо зависит от его настроения, — вслед за предположением взглянул на Донателло. — Дон пишет быстро, чтобы случайно не потерять мысль, — в ответ получил безмолвный кивок. — А ты, Раф, — прикрыв веки, неярко и нежно улыбнувшись, тот посмотрел на него, — чем больше ты стараешься писать аккуратнее, тем больше возрастает шанс, что результат будет небрежным.       Тут и поспорить не являлось возможным.       Отвернувшись и понурившись, тот рассматривал тёмную обложку, но складывалось впечатление, что внимание было зациклено на чём-то инородном и, наверное, невидимом.       Но продолжая блёкло сиять, тот с умиротворёнными чертами снова открыл книжонку:       — Всё-таки почерк может сказать многое о человеке.       Взамен он склонился ниже, приблизился всё ещё холодным лицом к голому плечу того, что уже можно было считать весьма опасным ходом. Встретился с добродушным взором Леонардо:       — Ну да, — низко промолвив, перестал щуриться и перевёл внимание на резво открытую книгу.       Однако, несмотря на страдание от молодости, каждая строчка была ровной, словно тот использовал линейку при разъяснении чересчур глубоких для ума ребёнка истин. Совершенно все отступы были исписаны чёрными чернилами, и даже у стыка двух бумаг разглядывались совершенно мелкие буквы, которые должны были входить в состав неких слов, но вместо этого не принимали никакого смысла.       Он принялся крепче сжимать край стола:       — Что там внизу написано?       — Сложно прочитать, — тот закивал. — Я тоже не могу разобрать последние строчки, — мешкотно задевал пальцами лист, чтобы натянуть его, и поднёс трактат ближе к себе; умолк, щурился. — Буквы слишком маленькие, — и опустил книжку на мебель; взялся за краешек бумаги. — Хотя, не то чтобы я потом перечитывал написанное, — вздрогнул плечами, и принялся неторопливо переворачивать странички. — Но я помню, что писал что-то ещё на отдельных листах, но они, видимо, выпали из книги.       Чем дальше заходил мастер меча, тем меньше становились растолковавшие суть вставки, из которых вполне возможно было напечатать собственную книгу.       Тот повернулся к нему:       — С каждой главой я реже разъясняю текст, правда? — и опять обратился к листам, чудившимся весьма пустыми без вклада возлюбленного, и, вовсе не вчитываясь и в те, и в другие абзацы, продолжал путь к концу трактата. — В последних главах я чаще писал о собственных взглядах на поднятые темы, — и улыбка того стала шире. — Можно сказать, что я рос вместе с этой книгой, — пальцы замерли, — поэтому я очень расстроился, когда подумал, что потерял её, — и лидер обернулся к гению. — Дон, где же ты её нашёл?       — Я нашёл её в своих старых коробках с учебниками, — только лишь после обращения к младшему брату с другого конца кухни чуялся лёгкий аромат горячего какао. — Помнишь? — тот развернулся к ним с двумя кружками, от которых исходил белый пар. — После того как маузеры Стокмана напали на наш старый дом, ты и Раф вернулись туда за уцелевшими вещами, — и, подойдя к обоим, оставил горячую, как лаву, посуду на столе, — Вот. И ты сложил все книги в одну коробку, — малость отвернувшись вбок, тот поднёс ладонь к подбородку. — Скорее всего, когда я разбирал их, я случайно взял и твою книгу.       Взирая вперёд, куда был направлен опущенный и виноватый взор собеседника, Лео с приоткрытым ртом пару раз кивнув:       — Вот оно что, — пролепетал больше самому себе, взглянул на Дона. — Ну, главное, что она нашлась. Спасибо.       Повернувшись к тому, мастер бо загорелся хорошим настроением отчётливее:       — Да пустяки.       И отошёл обратно к столешнице, чтобы прильнуть к собственной кружке, чей тёплый запах — на пару с какао на столе под самым носом — окружили всех членов семьи, находившихся в эпицентре. И теперь воздух в помещении, как мерещилось, полностью насытился горячим напитком.       Держа пальцами чутка согнутые странички, Леонардо взялся за ручку посуды, но поднимать доне́льзя полную кружку не спешил. Да и Раф особо не торопился — он принялся всё сильнее углубляться в маленькие строчки.       Тем не менее сознание витало где-то в облаках, и всему виной однозначно не являлся душистый пар.       Тот настолько мягко, но ужасно ярко сиял, что не один момент радости самого младшего брата не мог сравниться с подобным явлением. Нет, дело касалось не только в обаятельной улыбке — всё было в необычном трепете, сотрясавшим воздух, отчего любое движение получалось резким и энергичным. Банальное счастье от чувства ностальгии, вызывавшего тёплые воспоминания, которые тот передавал с особым увлечением и страстью.       Во всех перечисленных чертах присутствовал ни с чем не сравнимый шарм, который можно было застать не каждый день, а во время каких-то важных событий и неожиданных, хороших открытий.       Важных событий...       — Эй!       Раф двинул головой вверх, и попутно с этим вздрогнул вдруг окликнувший его мастер меча.       Держа края книжонки крепко, тот быстро выпрямился и обратился к нему: взирал хмуро, хотя вид всё равно не пребывал очень-то грозным. Кожа под синей маской была розоватой, точно тот момент назад стоял на прохладном ветру:       — Ты можешь прекратить так делать? — тон звучал несколько выше, чем при обычной речи. — Или ты делаешь это специально?       Значит, вновь коснулся того до сих пор ледяной кожей.       Тем не мене, такое выражение лица — обманчивое и всё ещё радостное от недавней находки — точно просило его повторить раннюю случайность:       — Нет, на самом деле нет, — вскинув надбровные дуги, он посмотрел в другую сторону и пролепетал убеждения невинным тоном, — но, если хочешь, я могу и специально.       И он снова покосился на лидера, который, в свою очередь, опустил плечи, отчего окружение лишь утихло сильнее. Не широко распахнув глаза, тот изумлённо таращился на него. Маленький слог «э-э» так и хотел слететь с приоткрытых губ того.       И Рафаэль не смог более сдержать ухмылки. Понурившись и неумышленно цокнув ртом, лениво усмехнулся. Колыхнулся — щекой коснулся шеи возлюбленного.       И тело того вздрогнуло; и он почувствовал взмах спереди и услышал глухой стук — корешок трактата, видимо, ударился о стол. Дёрнувшимися плечами не больно задел его шею — пытался отпрянуть от него, холодного. Но, к сожалению, маленькая поверхность стула позволила отодвинуться всего-то на пару жалких миллиметров.       И он качнулся вслед.       Собственная кожа нагревалась, словно подставил лицо под горячую струю воды. И не только это являлось причиной. Прямо сейчас Раф осознал, как сильно успел соскучиться по дразнившим ласкам. И взглянул на того.       Лео так пристыжено поджал губы, что черты лица становились смутными. Взирал на точку, находившуюся сбоку полусогнутой книжонки. Не шевелил ничем, кроме взора, бегавшего по пустому месту в воздухе. Не знал, куда себя деть. Не спускал с того зоркости.       Забавное замешательство, вспыхнувшее перед ним, ещё не собиралось угасать. И возлюбленный, тёплый, томно выдохнул; и выдавил из себя тихие слова:       — Мы здесь не одни…       Мягкий был голос — мягко предупреждал.       И от него Рафаэль всё равно щерился и всё равно продолжал болтовню:       — Думаешь, это меня остановит? — всё ниже опускал голову.       Послышался слабый смех — послышался вдох.       Мягкий взгляд всё медленно устремлялся на чуть закрытый ранее трактат. Лицо украшал мало видный, красивый — его любимый — красный цвет, а лицо — явно не опущенный рот.       — У тебя и вправду нет стыда.       И щёки у него, самого чуть загорелись.       Тот еле-еле спас себя, не сказав ничего далее. А он, прыснув, понурился.       И прищурено созерцая сейчас текст и рассуждения в опять распахнувшейся книге, Раф уже полностью опустил голову на плечи того.       Где-то в далёком подсознании мелькнула идея дотянуться до стоявшего совсем близко стула. Однако ещё один запах, — хотя нет, стоило называть подобное явление ароматом — который, если сравнить с духом порошкового напитка, прибывал более едким и не слишком сладким уже легонько провёл по лицу. Поэтому он просто вздохнул и губами ощутил, как тонкая кожа покрылась мурашками.       Возможно, действительно гнул палку?       — Ле-ео? Ты ту-ут?       Голос ещё одного брата — самого младшего — раздался где-то сбоку, наверное, у выхода. Как же досадно это было: сегодня все, как назло, чего-то хотели от мастера меча. Но тот даже не пошевелился, точно не услышав надвигавшейся бури.       А читал ли тот причудливые строчки вообще?       — Ну, блин, ребята!       Раздражавшийся крик, полный чересчур выраженными осуждениями, вынудил его лениво уставиться на торчавшего у порога Майки.Тот несомненно наигранно дулся: упёршись руками в бока, ужасно хмуро пялился на них и даже придумал притоптывать:       — Вы тут как бы не одни живёте, — и кивнул на молчаливого Донателло. — Вы портите Дону психику!       — Ничего, я привык.       Леонардо отвёл от мастера нунчаку, делая вид, увлёкся чтением:       — А-а, — растерянно протянул, — прости.       И обратился к нему, едва задев его щёку носом — так близко находились их; смысл новой фразы или, точнее сказать, просьбы давно была понятна, но он всё равно ожидал услышать приглушённый смущением голос:       — Раф.       — Да-да.       Вслед за нудными словами он на мгновение потупился ниже, мягко врезавшись в плечо лидера. И так Рафаэль вяло встал во весь рост.       И тут же опустив грозные руки, Микеланджело снисходительнее, но всё ещё пылко любовался их кружками — с ярким удовольствием зажмурился, широко вздымая грудью, поднимая плечи, вобрал, казалось, слишком много воздуха в лёгкие.       И тут же пробудился от ступора:       — М-м-м, — и перевёл загоревшиеся, словно от долгого голода, глаза на тихо пившего горячий напиток Донни, — а какао ещё осталось?       Отлипнув от кружки, младший брат поднял сосуд, будто делая тост:       — Вполне, — и кивнул на маленькую, до сих пор открытую и не поставленную обратно на полку коробочку, — осталось пара пакетиков. Советую пить сейчас, пока их не нашёл учитель Сплинтер.       И мастер нунчаку бросился к столешнице. И странички открытого, опасно валявшегося рядом с кипевшими кружками комикса, и жёлтые листки трактата резво зашелестели, грозившись оторваться от переплёта. И кончики маски на мгновение поднялись в воздух, и даже Лео качнулся назад.       А Майки тем временем уже успел открыть все верхние шкафчики:       — А у нас не осталось пастилы? — взглянул на всё так же мирно облокотившегося на дерево Донателло, а потом и на них.       Тот, в свою очередь, поставив кружку на поверхность, развернулся к полкам:       — Разве ты не съел её позавчера? — и на пару с беглым взором обводил каждый открытый пакет, торчавший в дальних углах небольшой мебели.       И как только одна рука полезла к почти заполненной полочке, и как только раздался скрежет пластмассовых пакетов, как только что-то стукнулось об деревянную стенку шкафа; с мерзким шумом, точно безмолвным вечером некий полуночник наступал на каждую бумажку под ногами, начал нарастать красивый беспорядок.       Подперев кистью шею, развернувшись вбок, с взглядом, выражавшим смирённую обречённость, возлюбленный молча наблюдал за творившимся концом света. А он, не имея особых сил не насупливаться, цокнул.       Вдруг потупившись на несколько секунд, младший брат обернулся к обоим, а точнее — к Леонардо:       — А, точно, Лео, — и посмотрел на выход, — учитель хотел с тобой поговорить.       И мастер меча, засверкав любопытством, оторвал ладонь от шеи и еле заметно выпрямился:       — Да?       — Ага, — уже развернувшись, Майки схватился за чёрную ручку чайника. — Правда, я не знаю, чего именно он от тебя хочет, — и, двинувшись назад, обернулся, но взор на обоих всё равно не обратил, — но он сидит в своей комнате, если что.       Потупив чем-то озадаченный взгляд, возлюбленный в первые секунды после подробного разъяснения младшего брата умолк.       Ненадолго сомкнув глаза, развернулся к столу:       — Хорошо тогда, — и не очень низко склонившись над поверхностью мебели, тем самым перенося вес тела на ноги, поднялся.       Несколько хмуро — с привычным выражением лица — тот невесомо пальцами прочертил линию вдоль дерева, добравшись до открытой книги. Подняв трактат, не переворачивая страницы, на момент рассматривал старые листы, пока с глухим стуком книга не была захлопнута.       Держа её заботливо — аккуратно, будто от каждого прикосновения обложка сразу бы порвалась — зачем-то бегло осмотрев название философского учения, тот взглянул на него:       — Можешь сделать мне одолжение? — расслабив острые черты, легко улыбнувшись, протянул Рафу книжонку. — Зайди в мою комнату и поставь её на полку, которая висит над столом.       И он при́нял просьбу и сам уставился на скучную обложку:       — Без проблем, — и расплывчато промолвил; и уставился не без причины.       Чтобы подобная вещь — старая, исписанная и вызывавшее чувство радости лишь от внезапного появления — могла трепетать до несвязной речи и неуклюжести. Настолько банальной вещью была...       И по красочной реакции Лео она расценивалась как самый настоящий подарок, который так сильно любой бы ожидал увидеть под ёлкой.       — И не забудь убрать одежду со стула.       — Да знаю я, — он без недовольства отмахнулся.       На мгновение утих. Всматривался в материал обложки. Не дышал:       — Знаю.       А спереди слышалось молчание, и сбоку шумели пластмассой, беседой и кипятком.       Лёгкий и короткий — неопределённый — выдох даже не задел пальцы, крепко державшие книгу.       Непонятно когда начавшийся стук впереди отдалялся — лидер направился на какие-то переговоры с учителем или очередную, чайную церемонию. И, несмотря на прочий шелест, который до сих пор раздавался где-то сбоку; несмотря на обрывистый, будто звучавший за толстым стеклом, разговор, он стоял. Стоял посередине кухни, рядом с пустым столом, где пустой стул не был задвинут обратно за мебель.       Мерещилось, что стенки успели сблизиться: теснили его, как таракана. Рафаэль во второй раз устремил взгляд на философскую книжонку. Большим пальцем касался обложки. Воспоминания, до сих пор не отпускавшие, но казавшиеся уже такими отстранёнными, будто прошло несколько часов с момента взволнованной беседы — они почти невесомо касались макушки, как чья-то мягкая ладонь.       Куда-то протянув руку, повернув голову к монотонному полу. Не глядя на цель, он нащупал гладкую куртку с шерстяным шарфом.       Настолько счастливую улыбку Раф ненароком запечатлел сегодня…       И почти нетёплые рукава едва ощутимо тёрлись о штаны, и кожу кистей не очень приятно щекотала длинная, шерстенная лента. Он двинулся вперёд, всё ещё не спуская внимания с болотной книги.       В чистом выражении лица имелась некая деталь.       Мимо неузнаваемых комнат, посередине широкого коридора; туда, где свет становился темнее, — он шёл тихо или вовсе не слышал липкий звук собственных шагов.       Рафаэль хотел увидеть её ещё раз.       А ведь Леонардо, судя по неопровержимым доказательствам, взятым из утреннего разговора у телевизоров, как раз надеялся на некий сюрприз. Однако разве можно было назвать ожидаемый поступок приятной внезапностью?       Тем не менее последствия — та самая реакция, которую он желал самостоятельно, без чьей-либо помощи, пробудить в мастере меча — присутствовали бы в любом случае. Стало так интересно: как бы тот ответил на скромный подарок, вполне способный обрадовать ничем ни лучше трактата детства? Встретила бы его такая же улыбка? Услышал бы он отча́сти нескладную речь?       Всё же, да, подобный праздник нельзя было сравнить с другими днями календаря из-за чрезмерного количества милой романтики, распространявшуюся на каждую миллисекунду. Ни Рождество, ни День рождения, ни одно другое событие — подобный день не сопоставлялся с прочими торжествами. Реакция должна была являться иной. Непременно.       Испытал бы стыд? Бесспорно. Руки, пальцы, в которых он в скором времени был обязан держать большую, розовую коробку с сюрпризом, уже начинали зудеть. Вместо идей для милых пожеланий, в горле чувствовался липкий комок соплей.       Но если тому на самом деле не будет неловко, как с неприязнью предполагалось, если он застанет то раннее выражение лица во второй раз, — ясно, отчётливо и на все времена — это будет того стоить. Без преувеличений.       Любовался расслабленными чертами, которые сквозь узкую щель освещал блёклый свет; блаженно сомкнутыми глазами, капельку распахнутый рот. Наблюдал прикрытую одеялом, тихо вздымавшуюся грудь. Видел воздушность подушки, которая выглядела так от пальцев, сжимавших пух; тонувших в белой ткани. Замечал воздушность одеяла, шелестевшего от тихого дыхания, которое можно было почувствовать даже на таком большом расстоянии.       Лео уже мирно спал.       Уставился на пустое место немаленькой кровати, где в полном одиночестве лежала вторая, холодная подушка. То, как в эту секунду возлюбленный поёрзал по простыне́, отчего кровать протяжно, но не противно заскрипела; то, как тот совсем чуть-чуть повернул туловище кверху, точно приглашал его — всё завлекало присоединиться к совместному отдыху.       Тем не менее белый экран, ослеплявший чрезмерной яркостью зрение сбоку, говорил о совершенно обратном.       Аккуратно, чтобы вознёй ненароком не разбудить до жути чуткого лидера, он замкнул дверь. Держался за металлическую ручку.       Открыл маленький список контактов, где на втором месте стояла его цель.       Он отошёл прочь: туда, где ни свет, ни чувствительный слух братьев — особенно Леонардо — не достигнул бы начала тайной беседы.       Дверь в собственную комнату распахнулась — ржавые или испорченные от редкого использования крепления затрещали. Люстра освещала каждую пылинку, летевшую вокруг него; монотонный цвет пола.       В горле пересохло от сухощавых кирпичей стен.       Гудок пронзил каждый угол помещения.       Мерещилось, что звук отдавался слабым эхом.       — О-о, привет полуночному! — но это был лишь протяжный голос приятеля. — Ну что, поменял своё мнение, да?       Раф устремил взгляд на стенку, но лишь для того, чтобы с нараставшим раздражением закатить глаза.       Убрав предплечье на мгновение, вскинув голову к всевышнему в надежде найти желанное успокоение, шумно вдохнул носом и обратился к молчаливой трубке, по ту сторону которой собеседник непременно с ехидным оскалом ждал продолжение разговора:       — Замолчи по-хорошему, — низко пробормотал; умолк, выпрямился; смиренно выдыхнул, опустив плечи, — и помоги мне с идеей.       Тот промычал смешок или задорно хмыкнул:       — Запросто, друг, — на фоне раздался приглушённый скрип. — Говори, что тебе надо, и я достану.       Вроде как собирался что-то сказать, но вместо этого лишь пару раз дёрнул открытым ртом, потом и вовсе поджал его. Кисть, державшая телефон, двинулась вниз, и сам Раф качнулся назад. Выпрямился. Таращился в пустые кирпичи.       Вещь, которую тот должен был достать... Подарок...       — Ты-хы-хы, — из трубки раздался неразборчивый хохот Кейси, — ты что-хо, ещё не придумал, какой подарок будешь дари-ить? — под конец тон стал выше пустого потолка, с которого он никак не сводил взгляда.       Всё это время размышлял над глубокой и почти непостижимой сутью романтического праздника, который уже хотел всем сердцем проклинать… а о главной части торжества вспомнил лишь сейчас.       В полночь.       Когда он до сих пор ничего не придумал:       — Твою мать, — только и смог монотонно пролепетать.       И гогот на том конце провода раздался на всю комнату, и Рафаэль уже серьёзно начинал опасаться, что другие члены семьи могли услышать этот противный гам даже через толстые преграды.       Краем глаз увидел чью-то тень — развернулся к выходу.       К счастью, его всего лишь испугала нараставшая в голове суматоха и это чёртово гоготание всё ещё не угомонившегося друга.       Притоптывая, до боли закатывая глаза, безуспешно ждал, когда звонкий шум, наконец, угаснет.       И случилось это весьма быстро:       — Л-а-ха-адно, лад-дно, — тот сглотнул, заслуженно подавившись сжатым смешком, — я-ха понимаю-ю тебя, п-понимаю, — глубоко вздохнул и всё-таки заговорил по-человечески, — просто я тоже один раз оказался в таком положении, ха-а, — всё старался успокоиться, — извиняй,вот правда рассмешил.       И он грубо выдохнул; низко и приглушённо прорычал:       — Сейчас твоя тупость — не самая главная проблема.       — Ну спасибо.       Рафаэль на благодарность никак не отозвался. Слепо передвигаясь, подошёл к дряхлому гамаку — уселся на плотную ткань. Качнулся, но тут же упёрся ступнями в пол.        Сидел. Сутулился.       — Да-а, конечно, — приятель негромко, явно сам задумавшись над возникшим казусом, протянул спустя вековое молчание, — День святого Валентина — праздник, который ну прям вообще нельзя сравнивать с остальными.       Раф опустил взгляд на землю. Усмехнулся:       — Розовый и сопливый.       — В точку, — на фоне раздался щелчок, — поэтому ты тут книжками и билетами на выставку точно не отделаешься.       На мгновение в комнате стало тихо, ведь когда нынешний собеседник стремился донести неопровержимые и ужасно умные истины, стоило просто прикусить язык.       — Тебе ну-ужно что-то-о, — сделал ещё одну паузу, и мерещилось, как тот дёргал ладонью в поисках нужных слов, — что-то чертовски! Романтичное, — вдруг дыхание линчевателя стало обрывистым; опять засмеялся. — Чёрт, «романтика» и «Раф» — это два несовместимых слова-ха-ха. Ты-хы как воо-обще это предстовляеш-шь-то, а?       Подняв плечи, стуча по ноге, он разжал губы:       — Знаешь, я никогда не мог представить тебя в смокинге, пока ты его не надел.       Смех тут же оборвался.        — Вот именно, — а Рафаэль спокойно продолжил, — так что лучше займись делом.       — Ладно, понял, — угрюмый ответ донёсся до слуха, — тогда-а, — недолго протянув, Кейси перевёл дух, может, вспоминая фразу, на котором оборвалось рассуждение. — У тебя, по сути, есть четыре варианта.       От настолько хорошей для нынешней обстановки новости он мигом выпрямился:       — Четыре? — и так невольно и торжественно пролепетал. — Значит, не всё ещё потеряно.       — Смотри, — друг, судя по чуть высокому тону, подхватил хороший настрой.       Пока пауза не начала длиться больше мгновения.        Раф, как представилось, на пару с тем хлопал глазами. Из трубки доносилось только лишь отстранённое шипение, которое будто было громче обычного голоса собеседника.       Молчание начинало затягиваться.       — Так, неважно, — вернувшийся на землю друг сдавленно пробарабанил, — первый вариант сразу исключаем, — из трубки послышался топот или стук по дереву. — Тогда-а как насчёт шокол?..       — Нет, к чёрту, — не прослушав предложения до конца, тут же отрезал. — Это слишком банально.       — Ладно, вычёркиваем, — прозвучала ещё одна пауза. — Тогда алкоголь?       Раф замер. И даже затёкшая рука не двигалась:       — Алкоголь?       — Ну да, — и тот говорил каждое слово так, будто это являлось совершенно обычной и простой идеей, — Лео же совершеннолетний. К тому же, насколько я помню, ему очень понравилось красное вино. Так чего бы и нет?       Разжав зубы, слишком рано открыв пасть, Рафаэль насупился:       — Ты за кого меня принимаешь? — низко пролопотал. — Я не собираюсь его спаивать, — качнувшись назад, отмахнулся. — Дальше.       Собеседник цокнул, чем-то зашелестев:       — Ну ладно. Тогда последнее — это цветы.       Вместо язвительного ответа или слабых возражений, он выдохнул в трубку. Закрыл рот. Испрямился, вглядываясь в пустую темноту.       На фоне доносились резвые стуки, очевидно, по дереву.        — Цветы? — он повторил.       — Ага, цветы, — тот произнёс каким-то расслабленным, лёгким, нет, насмешливым тоном, — потому что все остальные варианты ты уже отклонил.       И очередное, последнее предложение, сильно зачёркнутое несколько раз и скомканное в уродливый шар, на пару с остальными идеями красиво улетит в корзину и будет навсегда забыто, потому что даже мысль о настолько до жути миленьком подарке звучала намного хуже задумки с красным вином.       Цветы? Букетик? Который был обязан смотреться роскошно и пышно?        — Вот отбрось все мысли; сейчас же, — поставив ударение на последние два слова, ночной собеседник едва ли не пропел странную просьбу, — и вот просто представь...       Ломкими словами пытался настроить его на нужный лад или отправить в страну грёз — он обратился к потолку, всматриваясь в бок комнаты.       Предчувствовал продолжения некой терапии.       — Красные розы. Вот точно нам нужно красные розы, — однако тот заговорил более твёрдо, чем ожидалось. — У тебя будет просто громадный букет этих роз. Не боись, я всё устрою — знаю, где можно будет такое купить. Так вот, — на момент умолк, — представил? — немного повысил голос, но Раф не успел никак отозваться, потому что приятель мигом продолжил. — А теперь представь, как ты с этим букет приходишь, значит, к Лео.        Молча во время паузы, медленно и, можно было сказать, невольно прижмурился.       — И как он отреагирует, — тон поднялся, — на такое! — тот лепетал с вдруг возникшим энтузиазмом или смехом от собственных воображений. — Ты представь, какое выражение лица у него будет!       Может, застал бы удивление и недолгий ступор; устремление всего внимания на чрезмерно душистые цветы.       — Он будет пр-росто в шоке! И знаешь почему? Потому что ни-икто бы и не подумал, что ты-ы — будто линчеватель тыкал в него пальцем, — ты-ы! — ещё и возвысил. — Сможешь додуматься подарить тако-ое!       Да, этот довод являлся полностью правдивым — тут ничего нельзя было сказать.       — И дальше смотри: потом, — тот на секунду умолк, еле слышно сглотнув, — вот сто-о процентов, — и на фоне донёсся шорох, — он будет просто ужа-асно смущён. Давай-давай! Включай своё воображение!       Для чего стоило напрягать извилины, когда подобная картина была яснее неба?       Губы дёрнулись — Рафаэль перестал шибко хмуриться.       Застал бы… наверное… самую малость красные щёки; неуклюжую улыбку, которую возлюбленный старался опустить иприня́ть свой обыкновенный вид. Или, возможно, тот был бы, наоборот, растерян и пытался бы отвести либо округлённый, либо прищуренный взгляд куда-то прочь.       — Но это ещё не всё, Раф. Самое главное — это то, насколько счастливым он будет.       Мало ощутимо разинув рот, не спускал взора с невидимой точки.       Застал бы счастье: чистое и трепетное — то самое явление, которое он хотел застать ещё раз: широкая улыбка, полная расслабленность и беспечность; постоянно заплетавшийся язык.       — Ну как, ещё фантазируешь?       — Значит, достанешь?       — Разумеется, дружище! — послышался топот; видимо, поднялся с места. — Могу всё достать к утру. Ну, знаешь, чтобы у Лео потом весь день было хорошее настроение.       Не считая нужным как-либо отвечать, он попросту кивнул.       — Во сколько он обычно просыпается?       Рафаэль непроизвольно направил взгляд влево, уже привыкнув, что календарь в комнате мастера меча всегда висел в той части помещения. Таращившись на пустую стенку, открыл рот:       — Завтра же среда?       — Ну-у, — собеседник недолго протянул, — ну да.       Понурившись, раскрутился вперёд, косо глядя вбок:       — В девять.       — О-о, тогда мы точно успеем.        Он опять кивнул.       — Я постараюсь завести его к тебе где-то в без пяти девятого. Надеюсь, все остальные будут ещё спать к этому времени?       Вновь потупился, медленно вздрогнув ртом:       — Вполне.       — Значит, всё шикарно, — Кейси протянул с весельем; на момент замолчал. — Ну, тогда отбой? Потому что мне всё-таки придётся рано вставать.       Обратившись к трубке, он качнулся:       — Да, давай.       — Я тебе ещё утром звякну. Будь на связи. Давай.       И спустя один, приглушённый щелчок экран вновь загорелся белым цветом, на миг болезненно ослепив, отчего Раф наморщился — трубка была сброшена.       Заблокировав устройство, зажмурился, нажав на переносицу гладким углом пластмассового прибора.        Развернулся и откинулся на жёсткую ткань гамака. Свободную руку сложил за голову, опустил второе предплечье, которое отныне свисало, медленно двигаясь из стороны в сторону. Открыл глаза.       Неторопливо покачивался, и потолок качался вместе с ним. И опять несильно зажмурился.       К тому же, когда ещё лидер мог получить подобный подарок — огромный, по словам друга, комплект пышных роз? Нельзя было представить ни один случай, когда такое событие могло произойти. Да и не то чтобы Рафаэль сильно горел желанием созерцать картину, в которой тот принимает цветы от какой-нибудь левой личности, но тем не менее...       Да и складывалось впечатление, — хотя эта мысль и являлась действительность — что не каждый день, особенно ему, можно будет совершать подобные выходки. Получалось, что на весь год имелась только одна возможность прийти к Лео с необычным подарком.       Однако если Рафаэлю и вправду удастся застать то, что пролепетал друг, и то, что успел напридумывать себе он сам...       Наступить себе на горло хотя бы один раз в году никогда не помешало бы.       — Вот же дрянь такая, — приглушённо раздалось из шлема, покрытого большими, скапливавшимися у самого края стекла снежинками.       Вцепившись коричневыми, кожаными перчатками в убор, тот дёрнул руками, освободив лохматую башку из пластмассы. Оставив шлем покоиться на сидении рядом, резко встряхнувшись, Кейси уложил волосы назад. Почесал темя и взялся за руль:       — Как только выехал, — слез с мотоцикла, — бах! — двинул руками вверх. — Пошёл снег.       И выпрямившись, качнувшись туловищем назад, тот развернул голову к туннелю, из которого только что при́был. Шмыгнул носом.       А Рафаэль, скрестив руки и прищурившись, уделил внимание присобаченной к мотоциклу коляске: весьма большой, старой, не очень ржавой, потерявший прежний, насыщенный цвет. Там покоилось огромное полотно тонкой, белой и негладкой бумаги.       На чёрной коже сиденья отчётливо заметил маленькое, красное пятно — это оказался лепесток.       Краем зрения уловил, как друг снова обратился к нему:       — Уже приглядываешься к подарку? — пролепетал наигранно любопытным тоном и двинулся к сырой коляске. — Сейчас получишь его в руки, — и стоя над предметом, который несомненно должен был удивить возлюбленного, склонился. — Видно, что от снега бумага чутка намокла, — с шумом, напоминавшим приглушённое трещание сухого, толстого картона, тот до неуклюжести осторожно схватился за основание громадного веника, — но думаю, она быстро высохнет.       И тошный шелест шикал на весь пустошный гараж эхом.       В следующее мгновение он смотрел на ужасно пышный букетище роз: пушистых; мокрых от растаявшего снега, отчего казались свежими; горько пахнувшие, своим едким ароматом напоминавшие один из причудливых сортов чая, который учитель Сплинтер пил с особым удовольствием.       — Ну? — тот ухмыльнулся. — Как тебе? — и потупившись на недолгий момент, сам поглядел на красный круг. — Шика-а-р-рный букет, — торжественно поя, опять посмотрел на него, — да?       Настолько резкий запах вынудил невольно скорчить нос.       А приятель только и принялся идти вперёд, всё приближая к нему эту груду красных и бордовых лепестков.       Собственные руки уже потянулись навстречу:       — На, — с громким шорохом цветов, зелёных листков и белой, сырой бумаги тот уложил громадину в его широко расставленные предплечья, которые Раф уже не видел, — держи.       Весьма тяжёлая для каких-то миленьких цветочков была туша, и грезилось, что этот веник был ужасно хрупким, и каждый шелест заставлял неуверенно и подозрительно хмуриться. Тем не менее все эти детали листков, неровная падавшая на цветы тень как-то странно завлекала, и он невольно присматривался к любой, кривой линии.       Впереди послышалось несколько тихих шагов — собеседник отстранился от него:       — Ну что, — того всё ещё не отпускал гадкий пыл, — вылитый Ромео.       — Ну да, — усмехнувшись, он вяло шевельнул головой, — Ромео не очень хорошо закончил, если что.       — Видишь? — тот уселся на мотоцикл, закинув голень на колено. — Тебе немного осталось.       Упёршись в чёрный корпус, наклонился вбок и непрестанно пялился на него, пока не вскинул головой:       — Ну что ты стоишь на месте? Часы уже пробили девять, — и, кивнув на вход в дом, отмахнулся. — Ступай, — хлопнув по колену, тот осмотрел рабочее место младшего брата. — А я тут подожду, — вновь ощерился, — уж о-очень хочется узнать, чем всё закончиться. А время свободное у меня пока есть, — и под конец просипев последнее слово, зациклив интерес, скорее всего, на открытом ящике, где покоились всякие отвёртки, резко успокоился, — мне даже есть чем заняться.       И видимо, тот больше не обращал на него внимания.       И так было намного лучше.       Медленно, хрипло шипев, вобрав в себя побольше воздуха. Ещё раз хорошенько почувствовал витавший в помещении аромат чистой романтики.       И ушёл прочь.       От бумаги замёрзли и намокли пальцы. Цветочная пышка шелестела, и собственное биение сердца, как мерещилось, попадало в ритм каждому, чужому звуку. И всё это так распаляло.       А ведь Рафаэль всё-таки не придумал особенную речь. Не то чтобы заранее сочинённый в сознании план мог умиротворить нынешнюю обстановку, но теперь он слегка жалел, что не продумывал мелкие детали, как Леонардо и Донателло.       Воздух, как уверенно кричали рекламы и глупые фильмы, ничем не был наполнен, если не считался непонятный трепет, заставлявший его двигаться к цели всё быстрее.       А ещё витало некое нетерпение, которое нынче испытывал: может, вызванное банальной неизвестностью последствий, а, может, вызванное ещё более примитивным страхом стремглав совершить неловкую ошибку.       Впрочем, дороги назад не имелось.       Пальцы всё крепче сминали бумагу. Колючки едва касались кожи. Непременно стоило расслабить черты.       Потому что он уже приближался к необходимой комнате.Нет, уже стоял перед тёмно-коричневой дверью. Да, мастер меча находился за этой деревяшкой — шестое чувство никогда не обмануло бы.       Без стука? Без стука.       А почему он вообще спрашивал себя об этом?       Наклонившись назад, придерживая острую основу проклятого веника коленом, он протянул ладонь, как мерещилось, к ужасно маленькой ручке.Железка дёрнулась, крепления затрещали, и вот уже Рафаэль видел щель.       Двинувшись вперёд, он поднятой ногой оттолкнул дверцу в сторону. Неуклюже зашёл в тихую комнату.       — Доброе утро, Раф.       Не заметил?       Выпрямившись, опустив букет хотя бы ниже подбородка, Раф застал возлюбленного, который, наклонившись и понурившись, с опущенной головой явно не увидел его с цветочной тушей. Поставив ногу на кровать, как-то протяжно надевал наколенник.       — Утра, — он низко выпалил в ответ, как последний дурак.       — Уж слишком ты, — тот, до странности естественно на́чал подмечать обоснованные подозрения; пока не повернулся к нему, — рано...       И тут же умолк.       Оставив ладони покоиться на поднятой ноге, с открытым после оборванной фразы ртом тот опустил изумлённый, долгий и тут же застывший взгляд на красочный букет. И окаменел, и даже не моргал.       Только губы сомкнулись, а Лео вдруг приспичило закончить прервавшуюся речь последним словом:       — Проснулся...       Бросив на Рафа быстрый, до сих пор не изменившийся, озадаченный взор, тот выпрямился в продолжительном ступоре. Убрал ногу с матраса и полностью раскрутился.       Чем больше он созерцал необычное удивление, тем больше нарастала нужда сгореть от мучительного стыда. Однако, несмотря на ужасное смущение, он продолжал пялиться на того, чтобы ненароком не пропустить ни одной детали в ошарашенном лице.       А Леонардо, верно не замечая его смущения, лишь неторопливо зашагал к нему. Слегка наклонившись вбок, точно разглядывая цветы с нового угла, опять распахнул губы:       — Розы, — по монотонному слову совершенно нельзя было понять: являлось ли короткое слово вопросом или мыслей вслух; тем более, судя по недоуменному блеску в зрачках, мастер меча действительно ещё не понял, что за предмет предстал перед тем.       Нет, господи, такое уже было невозможно терпеть — Рафаэль понурился вбок, нахмурился. На секунду стиснул зубы.       Вобрал воздух через нос:       — Розы-розы.       Теперь лидер стоял рядом, и созерцание красивых цветочков для того до сих пор не являлось скучным и примитивным. С другой стороны, подобную озадаченность он полностью понимал — ведь, когда в последний раз тот мог застать глупое и несуразное зрелище?       — Для меня?       Это уже начинало заходить за грань.        Рафаэль обратился к собеседнику, который, к его удивлению, таращился на него настолько зорко, что прошлое любование красной тушей можно было считать беглым осмотром:       — Лео, — невольно качнулся назад, — кому я ещё могу подарить, — на секунду замявшись, несильно потряс букет, — это?       Должно быть, он слегка отчитал возлюбленного за необычно медленную сообразительность. Но даже от немного грубого вопроса тот ни дёрнулся, ни нахмурился, а попросту продолжал пялиться вниз.       Но вдруг перевёл взор вдаль, взирал на пол; вновь уставился уже куда-то в стену, пока ещё раз не сосредоточил интерес на бедной туше:       — Этот букет, — промямлил и наконец выпрямил шею, уставился на него, — это подарок на День святого Валентина?       Веко дёрнулось:       — Лео...       — П-прости, — будто очнувшись от его низкого тона, тот, вдруг зажмурившись, судорожно встряхнул головой и резко отмахнулся, — просто…       Подняв одну руку и держа её на поясе, прислонил к своей щеке другую. Задевая приоткрытые губы, отчего рта почти нельзя было увидеть, тот, казалось, хотел укусить собственный палец. Скорее всего, старался спрятать медленно появлявшийся румянец.       Отвёл взгляд.       Потом и вовсе слегка развернул туловище вбок:       — Я-я, —недолго протянул; малость прищурился, — я, честно сказать, не ожидал получить от тебя подарка...       Вот нынче подобная реакция ему нравилась, однако...       Рафаэль вскинул надбровные дуги:       — Не ожидал?       — Ну да, — а тот продолжал как ни в чём не бывало: немного нахмурился, скорее всего, от не пропавшей озадаченности, — ведь по каким-то причинам тебе не очень нравятся такие праздники, — и заново смотрел на розы, — поэтому я не ждал от тебя какого-либо подарка.       Чуть ли не выронил букетище; он всё хлопал веками — и вправду как последний дурак:       — Но тогда тот разговор? — шагнул вперёд, к собеседнику.       А тот, убрав кисть со щеки, но не опустив руки, по́днял голову и устремил на Рафаэля чистый, недоуменный взор:       — Разговор?       — Да, разговор, — и наклонился к тому, громко зашелестев цветами, отчего Лео качнулся назад. — С Майки, — и двинулся ещё дальше. — Когда ты сказал, что сегодня должно быть четырнадцатое число.       Едва раскрутившись прочь, тот ладонью провёл до подбородка и, неторопливо тыкая указательным пальцем по коже, с круглыми глазами таращился на точку, находившуюся вдали. Пока не дёрнул головой назад, распахнув рот:       — А-а, тот разговор, — и несколько раз кивнул, — так, — и в следующий момент обратился к нему, — Майки просто спросил меня, какое сегодня должно было быть число.       Рафаэль выпрямился. Видимо, такое противное явление, как ступор, передавалось воздушно-капельным путём, потому что нынче ранее напавшая на Леонардо окаменелость настигла и его.       Он не мог поверить собственным ушам.       Но ведь... существовал ещё один довод; неопровержимый довод... но...       — А улыбка?       — Улыбка? — и своим чрезмерно вопросительным тоном тот будто разрушал его представления обо всём живом мире. — То есть, когда я улыбнулся тебе? — опустил ладонь на шею, пальцами обрывисто елозил по коже. — Я улыбнулся, потому что увидел тебя, — и, слегка повысив тон на последнем слове, показал на него. — У меня и в мыслях не было делать какие-то намёки.       Значит, забавный казус за несколько секунд не слишком подробных объяснений при́нял совершенно другой облик.       Получалось, что всё это долгое время — день бесконечных размышлений, который он уже точно никогда не забыл бы — Раф попросту стал жертвой одной маленькой, гадкой манипуляции. Хитрая ухмылка, прищуренные от азарта глаза, протяжный голос и более высокий, чем обычно тон — чёртов Майки всё подстроил. Другого объяснения не имелось: тот определённо знал, что он придёт в гостиную — как ни крути, учитель Сплинтер весьма хорошо развил интуицию подлого сорванца — и нарочно задал ничего не подозревавшему собеседнику вопрос с подвохом.       Пользовался их отношениями.       Пользовался его неприязнью к сопливым праздникам.       И сегодня в качестве благодарности Раф непременно использует мелкого гада вместо боксёрской груши.       Он ощутил тёплое прикосновение к затёкшим рукам.       Бумага затрещала, листья роз зашуршали, будто сквозь них просовывалась чья-то ладонь или какой-то прочий, толстый предмет.       Внезапно громадина начала казаться лёгкой.       А в следующее мгновение — невесомой.       — Всё же, — а мягкая, раздавшаяся чересчур близко речь разбудила его, заставила вновь обратить внимание на мастера меча, который аккуратно забирал красный букет из его рук, — я принимаю твой подарок.       И он тут же опустил предплечья, хотя довольно сильно хотелось за что-то ухватиться — ремень, тупой кончик сай, собственные пальцы — и всё монотонно перебирать.       Но стоило держать себя в руках; держать себя в руках.       Почти что прислонив цветы к пластрону, незначительно приподняв букет, немного понурившись, беглым взглядом так зорко всматриваясь, как мерещилось, в каждый мелкий лепесток, тот некрепко зажмурился. Не шумно, но ясно вздымая грудью, вдохнул— вбирал в себя слегка горький аромат: так блаженно и умиротворённо, словно сидел в тренировочном зале среди любимых, восковых свечей или странных масел.       И неторопливо, будто спускаясь с небес на землю, возлюбленный посмотрел на Рафа:       — Ты очень взволнован, — и, разумеется, видел его насквозь; нежно улыбнувшись, слегка наклонил голову вбок, — неужели ты настолько сильно боялся подарить мне эти цветы?       Дёрнувшись, он лишний раз назло самому себе подтверждал заметку того.       Господи, это уже было слишком...       Отвернувшись в сторону, нахмурился так резко, что нос тут же заболел, и лоб начал ныть. Спешно возвысил руку, но лишь для того, чтобы схватиться за шею и напряжённо, медленно, точно пытался втереть какую-то мазь, без остановки проводил по нагревавшейся коже. Устремил взор на пустую стенку — да куда угодно:       — Чёрт, — щёки противно горели, — а ты как думал?..       — А-а...       Тот протянул как-то отстранённо, будто вовсе не услышал его лепет или не обратил совершенно никакого внимания на изменение его черт и неловкого от гнусной правды положения.       Косо взглянув на лидера, просто увидел, как тот всматривался в потолок или в угол комнаты с привычной скукой и невыразительностью; еле прикрытыми глазами:       — Возможно ли, — не поворачивая головы, вообще не двигаясь, взглянул на него, — ты боялся, что я посчитаю твой поступок глупым? — и перевёл взгляд вниз, сощурился. — Или, — обратился к нему, — сопливым, как ты говоришь?       Попал в яблочко. Отрицать очевидную действительность являлось бессмысленным — всё-таки порой Леонардо был слишком умным и догадливым для его блага.       Рафаэль, убрав руку с шеи, до сих пор насуплено уставился на край кровати:       — Так очевидно, да?       В ответ раздался тихий, полностью незлобный смех:       — Конечно, — пышка вновь зашелестела, что заставило его устремить менее мрачный взор на собеседника, — но Раф, — и тот с такой широкой улыбкой на лице, сияв с ощутимым даже в воздухе счастьем, рассматривал розы. — Получается, что всё это время ты размышлял над подарком: дарить его или нет, — понурившись, немного украдкой смотрел на самый край белой бумаги.— В конце концов ты сделал свой выбор, — и на миг поднял цветы, может, от того, что руки затекли или для того, чтобы лишний раз ненавязчиво преподнести доказательство. — И ты сделал это не потому, что считал это своей обязанностью, — посмотрел на него, — верно? — с лёгким выдохом издал смешок. — То есть, — и потупился, — ты бы никогда не делал что-либо насильно.       Он был поражён. Мерещилось, будто Лео беспрерывно читал его мысли: на протяжении каждых, долгих размышлений и язвительных подколов друга.       Рафаэль лишь один раз кивнул, и тот, явно заметив движение сверху, продолжил:       — Ты бы мог по праву считать себя дураком, если бы ты сделал что-либо не по своей настоящей воле, желая угодить мне; неважно даже, кому: получувственное угождение всегда приводит к сомнениям и мнимому счастью, — прищурившись от явного веселья, опять усмехнулся. — А ты, как я говорил ранее, действовал из своих чистых побуждений, — отвёл взор, — иначе ты бы так не вёл себя сейчас, передо мной. Для тебя же такое тоже в новинку, верно?       Нет — он расслабил плечи, выдохнул от тяжёлой судьбы. Ненавязчивая, сначала казавшаяся пустым местом попытка смутить сразу после красноречивых фраз не прошла мимо даже мастера меча, таким бессознательным.       С этим прекрасным явлением Раф будет сталкиваться до конца жизни.       — И в итоге...       Голос того стал ещё мягче — полностью отличался от ярко-трепетного тона, который ему довелось услышать вчера. Тем не менее этот внезапный случай являлся таким же редким, как и чрезмерно радостное волнение.       Тёплый взор до сих пор полуоткрытых глаз, где мелькал смутный блеск; слабая, но такая широкая и выразительная улыбка; умиротворённые черты, словно тот мгновение назад проснулся после великолепного сна; далёкая мечтательность; витавшее вокруг умиротворение — возлюбленный не пристально, а протяжно смотрел на него:       — Я очень рад, — мерещилось, что окончание каждого слова тот едва ли не шептал с еле слышным выдохом, — спасибо.       Это. Это было самое то. Бесспорно, получившийся ответ на нескромные розы оказался не таким энергичным, как Рафаэль предполагал, — и хотел, — однако. Однако! Подобное выражение лица, настолько невесомый и нежный тон — господи — было несравнимо ни с чем. Это являлось красивым зрелищем. Можно было наблюдать за безотчётно успокаивавшей мягкостью без остановки, и приятная картина никогда бы не наскучила.       Но медленно нарастало знакомое чувство: чего-то недоставало — некой детали, которая должна была ярко и незабываемо закончить сегодняшнее поздравление.       Взор упал на губы лидера — Раф шевельнул рукой.       А тот, в свою очередь, развернулся в сторону, немного прищурившись, но всё равно не теряя прежнего сияния:       — Хотя я...       Расскажет возникшую в макушке мысль потом — он прикоснулся к подбородку того. Кончиком большого пальца, касавшегося нижней губы, несильно нажал на кожу.       Лео мигом остолбенел. На момент рассредоточил взор, несколько раз поморгал. Разлепил губы.       Он наклонился вперёд, пластроном ощутил тонкую, немного сырую бумагу. Свободной рукой взялся за предплечье, не вздрогнувшее от быстрого прикосновения.Букет сжался, цветы зашумели.       Медленно — на мгновение уставившись на дальнюю стену помещения — Леонардо обратился к нему: смотрел капельку изумлённо, но легко; бегло, иногда останавливаясь, разглядывал его лицо ужасно зорко. Шевельнув головой вверх, опять улыбнулся, отчего палец провёл вдоль губ.       И Раф сам приоткрыл рот. Наклонялся всё ближе и ближе. И Лео потянулся, пока дрянные листочки вновь не затрещали; расслабленно и прямо взирая на него в последний раз, сомкнул глаза.Вяло дёрнув согнутым пальцем вниз, ещё больше приоткрыл губы того. Мастер меча уже давно знал последовательность; наивно знал, чего стоило ожидать от него — совершенно не подозревал тайный замысел.       На этот раз планы поменялись.       Пройдя мимо несомненно манивших губ, коротко ощутив тёплое и лёгкое дыхание на лице, Рафаэль прилип к щеке того.       Возлюбленный вздрогнул, и белое, наждачное полотно между ними двинулось вверх. Пальцем ощутил, что тот резко разинул рот; предплечье дёрнулось — тот напряг плечи.       А Раф уже отстранился. Разомкнувшимися глазами косо наблюдал за изменившимся лицом.       Тот не рассмеялся, как обычно. Поднятые, надбровные дуги; ошарашенный взгляд, почти круглый рот — лидер смотрел в упор. Красный румянец вспыхивал на щеках. Стылое удивление превратилось в растерянность. Плечи дёрнулись.       Захлопнув рот, Леонардо тут же отвернулся.       Бумага лихо шелестела — видимо, хотел спрятать лицо за ладонями, но, к великому сожалению, руки были заняты милым подарком:       — Ты… — тот сдавленно выдавил из себя, однако фраза осталась незаконченной; тот поджал губы.       Лица уже не было видно.       И снова Лео играл не по правилам.       Раф сделал шаг вперёд, поднял руки, будто являлся неким преступником из старого мультфильма, хотевшим напасть на очередную, беспомощную жертву.       — Я…       Опустив сощуренный взгляд, вцепился в бока того.       Возлюбленный едва ли не подпрыгнул, — видимо, его пальцы были холодными — и его кисть дёрнулись вверх по коже вместе с резким движением.       — Э… эй, — раздался обрывистый лепет, пока он притягивал того к себе.       — Ну? — а Рафаэль лишь опустил подбородок на тёплое плечо, ощутив мелкие мурашки. — Я тебя вроде как перебил, не? — упёршись в тонкую кожу щекой, ухмыльнулся и расслабил взор. — Что ты там хотел сказать?       Бороться с настырность являлось бесполезным, и тот однозначно понимал печальную — но не для него, конечно — действительность.       Плечи на секунду поднялись — послышался выдох:       — Я… я хотел сказать, что у меня тоже есть подарок… для тебя.        Он тут же колыхнулся.       — То есть, — почти сипел, всё как-то ёрзал, — на самом деле, я хотел удивить тебя, но, — начинал втягивать голову в плечи, однозначно стеснённый, — получилось так, что ты опередил меня.       Так вот какой поворот судьба подарила за милость!       — Серьёзно? — он быстро и высоко пробормотал.       Радостным изумлением обвёл всю видную мебель в помещении: вверх закрытого шкафа, рабочий стол, на котором покоились какие-то учебники; книжные полки.       Однако ни одной маленькой коробочки, ни одного какого-нибудь подозрительного конверта не нашёл. Но всё равно торопился терять чувство интриги и вновь обратился к молчавшему собеседнику:       — И что это?       А тот не только не сделал даже маленькой подсказки, но и не подал виду.       Наклонившись вперёд, он заметил, что взор мастера меча был направлен на пустую стену.       — Ну?       Наконец, тот заговорил:       — Это подождёт.       — Что? — Рафаэль резко нахмурился. — Это ещё...       — Раф, — тот повернул голову к нему, — ты знаешь, что такое «Белый день»?       Умолкнув, он похлопал веками.       Как бы ни перебирал в сознание все едва запомнившиеся, важные числа календаря, ничего, кроме Рождества, не приходило на ум:       — Нет, — нахмурился, опустив тон, — а должен?       — Х-м-м, — а лидер лишь легко протянул, словно со скукой ожидал подобный ответ. — Ну, не вдаваясь в подробности, — и ответ звучал слишком спокойно, — в Белый день мужчины, которые получили подарок на День святого Валентина, должны отблагодарить женщин за их благосклонность.       Внимательно, слабо двигаясь, слушая разъяснение, Раф нахмурился. Только женщинам дарили, что ли?       — Так что, если учитывать этот праздник, было бы разумнее отблагодарить тебя в Белый день, — тот качнул головой, привлекая его, — не думаешь?       Устремив угрюмую задумчивость на пол, он на секунду поджал рот, дёргая губами. Необычное было предложение. К тому же о белом торжестве он, такой необразованный, узнал лишь впервые в жизни.       Но, всё же…       Неспешно подняв глаза, сжато выдохнул:       — И когда будет этот твой «Белый день»?       — Ровно через месяц.       Вот это уже совершенно не являлось честной сделкой!        — Подожди, — дёрнул головой назад, — ты что, хочешь, чтобы я ждал твой подарок целый месяц?! — двинул кистями, прижимая наглую жертву ближе к себе. — С чего бы?!       — Не переживай, Раф, — а Леонардо в ответ слабо улыбнулся, — я обязательно отблагодарю тебя соразмерно.        Он округлил глаза, чуть отстранился.       Конечно, улыбка того была и вправду доброй, но слишком спокойный тон и странное построение слов начинали вызывать некое подозрение.       А возлюбленный всё таращился на него с бесконечной заботой:       — Троекратно.