Стратегия

      Америка устало выдыхает. Не то чтобы ему было безэмоционально, всё-таки жизнь Рашки была ему дорогой, но вставать ни свет, ни заря ради зависимого идиота не очень-то и хотелось. Впрочем, менять что-то сейчас было уже поздно.       Америка ещё раз проходит взглядом по поверхности горизонта. Тишь да гладь. — Перекати поля не хватает, — кратко озвучивает он, а после с тихим рыком присаживается поудобнее. Водитель немногословно кивает и нажимает на педаль газа. Секретарша, сидящая на заднем сидении, кашлянула, привлекая к себе внимание. — Я слышала ваш диалог с Казахстаном, — изрекает она. Штат хмурится, пытаясь вспомнить тот диалог, который он успел забыть. — Случайно или подслушивала? — Случайно. — Случайно? Не думаю. Кабинет был закрыт со всех сторон. — Тогда зачем спрашивать, если вы знаете ответ? — Америка пожимает плечами. — Впрочем, я не об этом хотела с вами поговор… — она не успевает закончить, как Америка перебивает её: — Не думаю, что это хорошая идея: обсуждать такое у всех на глазах.       Секретарша хмыкает и положительно кивает. Америка одаривает её доброжелательной улыбкой. — Поговорим об этом потом, а сейчас… Курс на территорию КНДР!

***

      Знаете смрадный запах гнили после битв? Разрушенные дома? Потресканный асфальт? Море крови? Нет? Что ж, Америка тоже видел такое впервые. Да, за свою жизнь он повидал многое, но только сейчас он видел всё в таких количествах. Он видел трупы людей, слышал карканье ворон, разрушенную дорогу, что была облита кровью, и много чего другого. Вся эта картина была похожа на вымысел. Это было кладбище на поверхности.       Размеренное потрескивание от гусениц танка. Машины не превышали скорость больше, чем 40 км в час. Хотя, даже со всеми этими новыми звуками, это место просто сочилось гнилью. Воздух был тяжелым, да солнечные лучи не могли пробиться из-за толстого слоя пыли. Казалось, что военные действия закончились совсем недавно, но черные клубы дыма вдалеке только развеивали эту теорию.       Америка приказал остановиться, когда услышал какие-то лязгающие звуки. А затем по всей оживленной улице пророкотал скрип. Первоначально он даже не понимал, что произошло, но вскоре махнул рукой, заставляя колонну двигаться вперед.

***

      Чем дальше, тем темнее, тем сильнее ветер. Там было пусто? Нет, там были люди, там громкие крики, что заставляли сражаться. Это придавало сил, заставляло кровь бурлить. Эти вскрики погибших и умирающих. Америка выдыхает. Появляется белое облачко дыма. Этот белый дымок всё, что было в этом черном мире. Он отчего-то вдохновлял надежду.       Штат молчит. Черные кучевые облака. Здесь идет дождь. Наверно, это единственное, что очищало землю от красного оттенка, раны умирающих. Вороны нетерпеливо каркали, желая скорого завершения. — Падальщики, — выбрасывает демократ. Меньше всего хочется видеть их. Эта гниль, эта земля, что тряслась от частых взрывов. Америка смотрит, как здание подрывают в основании и как красиво-ужасно оно падает к земле. Обгорелые листья клена, что кружились парадом в воздухе. Штат, подпрыгивая, ловит один из них. Тот догарает в его руке, оставляя после себя только черно-серую корочку.

***

      Пахнет медикаментами. Запах густой и насыщенный. Россия в отвращении кашляет. Снова. Федерация хватается за голову и кричит. Глотку нещадно рвет, во рту сухо, а в голове тишина. Он как при смерти. В мыслях туман. В комнату не попадает свет. Здесь темно, и кроме раздражительного, громкого писка ничего нет. Ах, да…мониторы забыли.       За дверью мельтешат медсестры. Сейчас не время. — Не сейчас, блять! — выкрикивает он, когда одна из них хватает его за руку, пытаясь вернуть в изначальное положение. В груди болит, парень почти хрипит, но идет. Твердо. С гордо поднятой головой.       На просторе сильный ветер. Российский флаг гордо рассекает воздух и ловит горящую пыль, которая, проникая в жесткое плетение, начинает сжигать родные цвета. Он почти сгорел, но стоит, и большую его часть видно. Он говорит о силе, о сражении, о упертости, о гордыне. — Я здесь не сдохну, только в твоем воображении, — выговаривает он и облокачивается на флагшток.       Они прошли в самый центр. Они возвели силки вокруг столицы. Почему он должен ждать? Почему граждане должны ждать, со слезами на глазах? Почему военные ждут с зажженной сигаретой между губ? Почему все ждут этого чертого окончания, когда оно так рядом?

***

— Сдавайся, мразь! — выкрикивает Федерация, стоя у штаб квартиры. Сверхдержава кричит, срывая горло, кричит, заставляя задуматься, а вокруг тишина. Такая мертвая и не щадящая никого. — У тебя ничего нет! — Прекрати прикрываться невиновными!

***

      Америка отчего-то не останавливает его, когда тот замахивается для удара. КНДР стоит на коленях. Америка ничего не чувствует, когда Россия поднимает руку вверх, давая команду для расстрела. Похоже, все его чувства к такому сожглись вместе с войной. Ему хочется смеяться, но зачем? Зачем смеяться, если надо наконец вытереть глаза от слез и взглянуть в чистое, невинное небо. Зачем, если всё закончилось. Здесь точка. Такая окончательная, без слов и черточек после. Только хорошая история рассказчика после. Штат заливается смехом и плачет, под выстрел из оружий. А дождь идет и пахнет чем-то железным, вперемешку с кислым.       Слезы соленые. Они стекают по его щекам, собираются на губах и стекают к подбородку, смешиваются с каплями дождя, а небо наверху чистое. Здесь уже нет того кучевого облака дыма с запахом смрада. Грудная клетка ходит ходуном, он почти задыхается, но… жить. Такое простое слово, но в этой ситуации оно значит намного больше, чем обычно.       Америка успокаивается. Дышит тяжело, но одаривает улыбкой Россию, который стоял так, будто это конец. Конец всему. Основательно. — Мы победили! — выкрикивает демократ, хватая русского за руку. Он пытается закружить с ним и у него даже получается. Информация доходит до России только в середине процесса. Тонкая линия губ вытягивается, а уголки губ поднимаются, оголяя белоснежные зубы.       На заднем плане слышится радостные выкрики, свист, даже салют. И всем плевать, что сейчас день, что сейчас идет дождь. Это может подождать. Россия смеётся. Искренне и счастливо.

Жизнь кипит

***

      Домой они едут сидя на передней части танка, справа от дула. Америка беззаботно откидывается назад и утягивает за собой бывшего коммуниста, который поначалу возмущается, но затем опрокидывает голову на плечо демократа. — Никогда, прежде не видел такого неба, — Америка запрокидывает голову, чтоб тоже взглянуть на голубой свод. — Раньше всегда в небе были какие-то белые кляксы. Удивительно, что сейчас их нет. Особенно после дождя. Дак, что ты будешь делать дальше? — То же, что и раньше. — Я в это не поверю. Чтоб война закончилась, и ты вернулся на круги своя? Да не в жизни! — Может и вернусь, — язвит Россия, Америка цокает языком.

***

      Домой они добираются ближе к ночи, когда дорога едва освещалась. Некоторые фонари почти не работали — мерцали, другие горели оранжевым. Они даже не уснули: гусеницы потрескивали, моторы машин то и дело порыкивали. Так себе поездка.       Россия тянет руки вверх. Прогибается в спине, заставляя позвонки хрустнуть. Америка просто уходит в особняк. На пороге его встречает прислуга, которая провожает его до комнаты и докладывает информацию про те дни, когда их не было.       В голове крутится нерешенный вопрос. Он хотел задать его России, но обстановка вечно была не та, так что, наверно, всё же стоит поднять этот вопрос утром.       Штат переодевается. Уже готовый ко сну, он слышит звук открывающейся двери. Оборачиваясь, он видит Федерацию. Хлопок и щелчок. Россия закрыл их в комнате. Возможно, вопрос все же будет поднят сейчас. — Добрый вечер, — с ноткой неловкости начинает Сверхдержава. — Добрый. У меня вопрос. — Ну, задавай. — Если это конец, то… что случилось с Южной Кореей? — Ты про это, — он отводит взгляд в сторону, будто в чем-то провинился: — Я его застрелил в самом начале.       Америка поднимает взгляд на русского. Если он не ошибается, то знает, что Юг был немым. А он не ошибается, потому что до войны они часто общались. Американец встает, подходит поближе на расстоянии вытянутой руки. — И? — спрашивает демократ, надеясь на продолжение. Слова России были слишком выжатыми, а этот виновный взгляд. Федерация чувствует сожаление? Горечь? Это возможно?

У монстров тоже есть душа

      Россия набирает больше воздуха в легкие и, наклоняясь вперед, утыкается в изгиб шеи американца. — У него был ребенок, — Америка молчит. Россия тоже. Это трудно. — Сколько ребенку? — Ну, меньше года. Его родители мертвы, так что теперь мы никогда не узнаем.       Мыслей становится слишком много. Он не понимает, что чувствует. Они… кто?       Вроде бы они сделали правильно. Лучше так, чем когда-нибудь он захочет отомстить, а время перепадет на младших, которые ни в чем не виновны. — Почему дети должны унаследовать грехи родителей? Почему, Россия?! — Штат хватает его за грудки, требуя ответа на некорректный вопрос. Федерация молчит. Говорить не хочется, да и смысла уже мало. Это вдруг перестает иметь значение. — Надо решать, Росс. Не как дети, а как Сверхдержавы. — Я не знаю. — Что ты не знаешь?! Что?! Объясни мне! Мы угробили целую семью, которая даже войны, по сути, не хотела! Они просто жили рядом! Мы просто с ними граничили! Очнись, Федерация! Нельзя пускать всё на самотек! Так не может продолжаться больше! — Мы… -… — Америка пропускает свою реплику, вопросительно смотря на славянина, который сжимал руки в кулаки, тяжело дышал, пытаясь найти выход. — Я поговорил с младшими. — Что? Я тебе сейчас вообще про другое говорю! Ты меня вообще слушаешь? — демократ говорит это шепотом, смотрит в глаз Федерации, пытаясь найти там ответ, но кроме сомнения и боли там нет ничего. Оттенки красного, что больше походили на разрушенное прошлое, чем на счастливое будущее. — Когда мы только встретились, я не думал, что всё зайдет настолько далеко. Я имею в виду, что теперь никто не хочет расходится по две стороны баррикад. Твой отец почувствовал себя дедушкой, и это даже не роль. Я серьёзно. Мои младшие называют его дедушкой. А за нами следят, пытаясь понять, в каких мы отношениях. Все в этом доме боятся, что мы разойдемся. Мы все счастливы. Впервые за долгое время у меня наконец появилась настоящая семья. У меня появились люди, которые переживают за мою жизнь. Мне это дорого. Понимаешь? — Причем здесь это? Да, мы семья, но… что? К чему сейчас это? Объясни. — Мы можем стать полноценной семьей. Мы Сверхдержавы. Для нас нет ограничений. И…       Он подбирает слова, но всё безуспешно. Пытаясь найти нужные, он просто потерялся в потоке фраз. Америка кивает головой. Он, конечно, до сих пор не понимает, к чему ведет Россия, но соглашается с внутренним собой, со своими мыслями и чувствами.       Кивок головы Америки, а после… здравый смысл летит к чертям. Штат напирает. Заламывает руки славянина над головой, а затем вжимает русского в резную дверь и целует, словно в последний раз, с привкусом горечи и счастья. Мажет губами по подбородку, по уголкам губ. Россия почти задыхается, сплетаясь своим языком с чужим. Это слишком много даже для них. Они отрываются друг от друга, когда Америка отпускает руки русского и хватает его за ремень. Тянет на себя. Россия не удерживается, обнимает демократа за шею, а затем сгибает ногу в колене и поднимает. — Удержишь? — Посмотрим, — Россия кивает и подпрыгивает, одновременно с этим скрещивая ноги за спиной американца. Они бы упали, если бы Америка не спохватился. Стоять в такой позе было проблематично, особенно некоторые факторы немного мешали. Например, отсутствие второй руки очень затрудняло весь процесс. Впрочем, Штат не жалуется: проходит до кровати и опрокидывает русского на кровать. — Мы не договорили, — начинает было демократ, но Россия слишком быстро хватает его за ворот футболки и тянет на себя. Эти действия выбивают пол из-под ног Америки.       Они порыкивают друг на друга. Бесятся скорее от доминантности друг друга. У них различные пути решения задач, которые по смыслу даже не близки. России требуется мощный противовес насилию, а Америке, наоборот, противовес дружелюбию. Отдать немножко друг другу, чтобы получить уравновешенность. Вот только они не собираются обмениваться своими решениями, они собираются просто прислушиваться к голосу друг друга.       Федерация переворачивается, седлая бедра Америки. Стаскивает свою черную футболку через голову. Америка слишком ловко разбирается с ремнём. — Неплохо, — начинает он, наклоняясь вперёд, утыкаясь лбом в чужой лоб. Штат хмыкает и подается вперед, соприкасаясь своими губами с противоположными. Вкус горький, с примесью железа. У кого-то из них определенно порвана губа. Америка проводит языком по своим губам, но тут же натыкается на порез на губах Федерации.       Они оба тяжело дышат. Одеяло неприятно прилипало к телам. Россия поманивает Штата пальцем, заставляя принять сидячее положение, а после стягивает его футболку. В общем-то, теперь на демократе не осталось ничего, кроме, разве что, боксеров.       Россия с интересом сжимает бугорок. Америка давится стоном. — Подлец, — всё, что может выдавить второй из себя. Россия смеётся, касается пальцем подбородка и ведёт вниз. Испытывающее и увлеченно. Чуть нажимает на кадык, а после два пальца ложатся на бьющуюся жилку. Америка выдыхает.       Федерация чуть поднимает бедра. Ведёт ими вперед, назад и даже по кругу, наблюдая за тем как меняется мимика Америки. Это стоит того. Штат тянет бегунок вниз. — Я так понимаю, теперь мы квиты, — неловко подмечает славянин, понимая, что теперь придется вставать, а сделать это слишком лень. Он даже испускает смешок, смеясь скорее над своей ленью. — Стяни, — не задумываясь, приказным голосом выдает Россия. Америка сводит брови к переносице, буравя взглядом русского. — Ну раз так, — демократ смотрит из-под полуопущенных ресниц, но затем резко хватает русского за тоненькую веревочку на шеи. Тянет вниз, заставляя наклонить голову. Федерация поначалу противится, но затем покорно опускается. Америка лукаво улыбается. — Ты носишь крестик, но сколько грехов совершил? — неожиданно даже для себя спрашивает Штат. Россия тупит взгляд, но отвечает: прерывисто, жадно вдыхающе воздух. — Мне плевать сколько на меня повесят, сколько предстоит за это покаяться. Это всего лишь правила, которые даже смысла не имеют. Кто знает, рабочие ли они? Да к тому же, некоторые люди просто хотят возвышаться над другими, это один из способов. Нужно ведь внести свою лепту в эту жизнь. — Ты ж мой грешник. — Ты тоже не невинен, — подмечает славянин, а затем стаскивает с себя лишние предметы гардероба.       Америка дергается. Приподнимается на локте и, отталкиваясь, садится. Россия опускает голову набок, наблюдая за действиями партнера. Меньше всего хочется ощущать на себе этот взгляд. Россия, чуть ли не сканирует. Штат цокает. Наклоняется вперёд, ловко цепляется за тюбик, что стоял на самом видном месте тумбочки. Россия кивает, вытягивая губы в тонкую линию. От такого России, который смущается, отводит взгляд и тихо молчит, в легких неприятно щиплется, и хочется смеяться.       Но Россия петушится. Измученно оттягивает скорый «грех». И Штату хочется почти рычать от этой безысходности. Что, впрочем, он и делает.       Федерация опирается на чужое плечо одной рукой, а другой недоверчиво берёт тюбик смазки. — Я не такой беспомощный, — косясь в сторону славянина, выдает демократ. — Да, да, да. Мы это уже слышали, — передразнивая, отвечает русский. Америка откидывает голову на подушки, потому что видеть такое уже нет сил. Беспомощность угнетает. Вроде можешь, а вроде и нет.       Воздух выходит из легких со свистом. Америка чувствует, как на низ его живота что-то капает. Он пытается набрать в легкие воздух, но чувствует мускусный запах. На ощупь сначала натыкается на колено, а после ведет вверх, к бедру и выше. Лишь на талии он сжимает руку и тянет вниз.       Хватка у Америки сильная, и Федерация почти хрипит. — Ты, блять, подождать можешь? — Это издевательство, — он отдергивает руку, как ошпаренный, а затем ловко подцепляет веревочку. — Знаю я твои фокусы, — говорит русский, одновременно с этим наклоняясь вперёд. Америка целует неспешно. Так же, как и делал до этого Россия, но теперь Федерация мычит от предвкушения. Коленки дрожат.       Федерация выгибается в спине до хруста. Оттягивает колечко мышц в сторону и насаживается, прикусив губу. Наверное, не стоило так оттягивать. Этот момент - лучшее за прошедшее время.       Они тяжело дышат. России требуется передышка, но останавливаться не очень хочется. Вниз, вверх и снова. Ничего лишнего до тех пор, пока Штат не зажимает крестик между зубов. Федерации приходится менять угол и темп, чтобы свыкнуться. Первоначально он горбится и сдает назад, а, привыкнув, выгибается. Лопатки сводятся к позвоночнику. Становится до одури больно, но из-за ощущения удовольствия другие чувства просто меркнут.       Они натянуты, как струны. Америка чуть сжимает бедро, хотя это не чуть-чуть. Россия чувствует, как каждое его движение начинает подчиняться грубой силой. Хочется быстро и нещадно, а Америка тянет: чересчур жгуче. Кровь кипит, сердце загнано. Россия ничего не слышит, кроме, разве что, собственного пульса, что эхом отдается в голове. Темные вспышки перед глазами, после четкая картинка со всеми контурами. Всё это кажется таким правильным, но таким противоречащим, и он теряется. Теряется по-настоящему, а не формально.       Хочется кричать, сорвать горло к чертям, но не получается: лишь хрипы, вперемешку со стонами. Голос давно сорвался. Штат порыкивает, насаживает сильнее, а этот крестик меж зубов ведёт. Россия подается бедрами назад, стонет, запрокидывая голову, и кончает. И всё на секунду становится белым-белым, легкие вдруг спирает и дышать не получается.

***

— Мы не договорили вчера, — начинает было Штат, но Россия быстро отворачивается и натягивает одеяло на голову. Америка ворчит, пытаясь достать славянина из-под ткани. Россия хрипит, но возмущенно отвечает: — Я не хочу ломать жизнь ни в чем не повинной страны, так что предлагаю забрать его себе.       Штат молчит. Такого поворота он точно не ожидал.