Двенадцать

* * * Разбуженный Лесем раным-рано, а затем умывшийся и сделавший прочие утренние дела в совершенно роскошном отхожем месте (там даже вода из крана текла, правда, совсем ледяная) Василий Степанович сказал строго, пытаясь отгрызть кусок от того, что его добрый хозяин щедро поименовал «хлебом»: — Ты это… перебирайся давай ко мне жить. Сказал — и сам не поверил, что решился на такую наглость. Кто ему, в конце концов, Лесь? Не кум, не друг, не брат. По всему получалось, вполне себе посторонний человек. Но загнется ведь, как есть загнется на этаком «хлебе»! И да, кровать у Василия Степановича определенно больше. Все тело болит — так и проспал целую ночь на проклятом диване, скрутившись бубликом. Потолки тут, конечно, высокие, и днем, наверное, светло. Но это не дом. Очевидно же! А у Василия Степановича — дом. Хотя и подвал. Дворники же как-то выживали? А к книгам своим на работу Лесь сможет и со Столярного ходить. Не так и далеко оно при ближайшем рассмотрении оказалось. А к лету, хотелось бы надеяться, жизнь наладится. Не исключено, что и трамваи пустят. Лесь глянул на него так, словно бы Василий Степанович только что сделал нечто из рук вон странное. Не неприличное, нет, а именно странное. Огнем, например, дыхнул, будто тот фокусник на ярмарке, которого однажды, в незапамятном детстве, видел маленький Васька. Огонь… Нет, тут огонь нельзя. Книги. — Я подумаю. Прозвучало это как-то так, что Василий Степанович разом вспомнил и про папу Корецкого — знаменитого петербургского адвоката, и про всех этих поэтов с непроизносимыми именами, о которых ему вчера вещали, и о концерте, где они с Лесем познакомились. «Кто ты, а кто я?» И в самом деле. Не лез бы ты, Васька, со своим свиным рылом, да в калашный ряд. — Ладно. Тогда покедова. Авось еще встретимся. Где тут выход, забыть он не успел. И на лестнице, даже и без света, не боялся заблудиться. А калитка, небось, изнутри и вовсе без всякого ключа открывается… — Вась! Цепкие пальцы ухватили за рукав, когда Василий Степанович уже почти шагнул на лестницу. (Все та же тусклая лампочка горела над ней, едва помигивая. Зря он волновался.) «Да кто же тебя учил так тягать?! Оторвешь ведь к едрене фене рукав-то! Шинель уже не новая давно, на соплях все держится». Лесь стоял близко, переминался с ноги на ногу. Смешной. Всю обиду на него словно наводнением с души смыло. Смешной! — Вась, ну не могу я так… сразу. Мы только третьего дня с тобой познакомились и уже жить вместе собираемся. Неудобно как-то. — Неудобно с крысами жить, — серьезно глядя ему в глаза, отозвался Василий Степанович. — Или ты кошку оставлять одну боишься? Так бери с собой. Кошки Мильки он, кстати, так и не сподобился увидеть — та гуляла где-то по своим дико важным кошачьим делам. — Да при чем тут кошка? Не пропадет она. Как раз на ее кошачий век тут разнообразной живности вполне хватит. А общаться и отсыпаться в тепло она днем заявляется, когда народу много и печи большие топят. — Ну, значит, не в кошке проблема, а в тебе. Решайся тогда поскорее — и дело с концом. — Вась… ну правда. Давай я еще немножечко подумаю? — вышло просительно и отчего-то почти жалобно. — А я за ответом буду вечерами приходить и камешки тебе в окошко бросать? Мол, «выгляни в окошко — дам тебе горошка»? К тебе же в гости-то, чай, так просто и не заглянешь. — Вась… — Ладно. Ты это… в голову не бери. Спускались по лестнице молча. Лесь все же вызвался проводить до калитки. (Оказывается, та даже изнутри открывалась только ключом. Недавно замок сменили — опасались проникновения уголовных элементов. Мало ли!) Василий Степанович смотрел, как он, почти раздетый, лишь накинув на плечи свое несерьезное пальтишко, выходит на заснеженный двор, и сокрушался: «Пропадет ведь. Как есть пропадет! Вот дурак!» Но больше ничего не предлагал. Да и не говорил ничего. Хватит, наболтался! Впрочем, прощаясь, постарался обронить как можно небрежнее: — Бывай! Лесь в ответ кивнул. Так и расстались. * * * День выдался откровенно зряшный. Уже на утреннем построении, куда Василий Степанович успел тютелька в тютельку (от Леся было все-таки дальше, чем из дома), Михалыч бодрым голосом поставил всех в известность, что сегодня они идут в ночь. И даже не идут — стоят. — Склады продовольственные будем охранять. Повадилась тут какая-то контра налеты по ночам устраивать. Спекулянты проклятые! А трудовому народу жрать нечего. Приказано ночью охрану усилить. Так что сейчас — все по домам и спать. Спать впрок, чтобы ночью — ни-ни-ни — ни в одном глазу. А то знаю я вас: норовите уснуть на посту, как лошади — стоя. Сбор — в восемь часов. И поешьте как следует. Сытый солдат не мерзнет. С этим утверждением Василий Степанович, конечно, мог бы и поспорить, однако не стал. Михалычу виднее — на то он и комвзвода. В подвале было пусто. Пусто и тихо. Даже потрескивание в печке мгновенно схватившихся дров, всегда вызывавшее у Василия Степановича самые теплые воспоминания о детстве и родительском доме, нынче не приносило радости и не успокаивало. Но, несмотря на внутренний, неясно откуда взявшийся раздрай, он все-таки заставил себя поесть (хлеба с кипятком — заварку невесть зачем сэкономил) и дисциплинированно лег спать. Спать в кои-то веки не хотелось. Похоже, ночью все-таки выдрыхался, хоть и на откровенно неудобном диване. Зато холодно не было. И одиноко тоже. Если честно, Василий Степанович с ранних лет считал, что выше одиночества. Что все эти буржуйские штучки — вообще не про него. Сильному человеку скучать некогда. Рабочие руки себе дело по-любому найдут. Помимо совсем уж близких, семьи, есть ведь еще друзья, товарищи по партии. (Василий Степанович в партию вступил еще в восемнадцатом. По глубоким личным убеждениям.) А оказалось… Оказалось, что требуется еще и кто-то, кто ждет дома. Кто дышит тебе в плечо, когда ты спишь. Причем, чтобы понять сию нехитрую истину, ему понадобилось… сколько там? Три дня? Три дня и две ночи, да. И теперь в одиночестве не спалось. Ко всему прочему, поражало, что вообразить на месте Леся… да кого угодно!.. хоть их отрядного скомороха и балагура Сеньку Смирнова никак не получалось. Сенька бы и говорил не так, и смеялся бы слишком громко, и заваривать ему доставшийся каким-то чудом чай совершенно не хотелось. Сам пусть себе заваривает! Хотя Сенька, согласно многолетним наблюдениям, всякому, даже самому лучшему чаю предпочитал самогон. «Спать! Командир велел спать!» Мысли в голове вертелись, словно кусаемые блохами щенки. Странно, но и бабу (не считая, само собой, мамы, будь та еще жива) или девушку он в своем подвале тоже представить никак не мог. Ни трепетной барышни благородного сословия (приходилось в прошлом заглядываться на курсисток-гимназисток), ни крепкой крестьянской девахи, ни партийного соратника вроде товарища Нади — гражданской жены их отрядного комиссара. Ни одна не вписывалась. «Принцессу ждешь? — подумалось ехидно. — Эту… как ее?.. Грезу. Как в пьесе французского драматурга. Мечту. Угу». Василий Степанович вспомнил, как Лесь рассказывал про эту принцессу, еще и стихи какие-то мудреные читал, как блестели его глаза, а голос из усталого и слабого внезапно делался глубоким и каким-то… мощным. В тот момент, пожалуй, Василию Степановичу впервые стало жаль, что он сроду не держал в руках книжек. Нет, конечно, худо-бедно, но грамоте был учен. Газеты вполне мог осилить, ежели не торопиться никуда. Даже однажды пытался ознакомиться с «Капиталом» Карла Маркса. Но ничего не понял, а потому забросил на пятой странице. А «Капитал» — книга полезная, революционная, комиссар от души советовал. Не то что всяческие буржуйские стихи… про принцесс. И все-таки если бы Лесь вдруг согласился жить в Васькином подвале, его можно было бы попросить почитать вслух что-нибудь… красивое. Наверняка он много всего знает. Василий Степанович бы послушал. А не допер бы чего — вопрос бы задал. А что? Он не гордый. Только вот Лесь, похоже, совсем наоборот. «Польская шляхта», — как сказал про него Михалыч после сбивчивого отчета Василия Степановича о состоянии здоровья студентика, свалившегося им на головы (то есть под ноги) на концерте поэта Блока. Василий Степанович знал, что значит «шляхта». Чай, не дурнее паровоза! Белая кость, голубая кровь, панский гонор — до небес. Правда, как раз особенного гонора у Леся не наблюдалось. Но ведь отшил Василия Степановича с его искренним предложением помощи. Отшил — и не поморщился. Ну и ладно! За этими грустными размышлениями Василий Степанович наконец задремал. Сон вышел неглубокий, какой-то тяжелый, мутный, словно несколько часов пробарахтался в сером овсяном киселе — без ягод и сахара. Проснулся неотдохнувшим, с гудящей колоколом головой. Долго думал: не отварить ли себе картохи в мундире? Не надумал. Ограничился, как и утром, кипятком с хлебом. Хлеба можно было не экономить — завтра новую продуктовую пайку обещались дать. И дрова. С Лесем они довольно много дров пожгли. Все же обычно Василий Степанович отсутствовал дома целыми днями. Но он бы о дровах даже и не заикнулся — только бы Лесь согласился на переезд. Что дрова? Дело наживное. Да и спать вместе оказалось куда теплее. (И спокойнее.) «Вот бы у меня брат вдруг появился. Или друг». Странные мысли. Никогда прежде Василий Степанович о братьях не жалел. Сначала мал был, а потом — не до того стало. Друг, кстати, у него имелся — настоящий, верный — Мишка Кочетов. Да его еще в шестнадцатом «испанка» унесла. С тех пор Василий Степанович старался ни с кем особенно не сближаться — берег то, что тогда от сердца осталось. Приятели — да. Товарищи, опять же. Что по отряду, что по партии. Михалыч — комвзвода, отец-командир. (И немножечко, наверное, просто отец.) Лесь, которого он знал… — Сколько? Всего-навсего три дня?.. — внезапно подходил. Расставаться с ним не хотелось. Хотелось… Да кто же Ваську спросит? * * * Дежурство выдалось муторным. На охраняемые ротой Михалыча склады никто так и не покусился, но стреляли близко, практически рядом. Душа рвалась наплевать на приказ и рвануть на подмогу. И не у одного Васьки рвалась. Михалыч запретил: «Нельзя. Приказ есть приказ, сукины дети!» Ругался он редко, вообще, мужик был крайне положительный, в партии – аж с пятого года, но тут, видать, даже его пробрало. Василий Степанович вместе с остальными не бузил, понимал: в армии главное — дисциплина, приказы командования не обсуждаются. А если и обсуждаются, то только так… абстрактно. (Подцепил-таки вчера словечко у польского умника!) А не вот так: «Плюем на приказы, бежим куда глаза глядят!» — Не горюйте! На ваш век сволочи хватит, — сказал Михалыч, когда часа через два выстрелы сначала участились, превратившись в натуральную перестрелку, а потом вовсе утихли. «На фронт, что ли, попроситься? — вяло подумал Василий Степанович, поглубже зарываясь носом в поднятый воротник шинели. — Там — настоящая война. А здесь…» На рассвете их сменили. Явилась рота товарища Тимофеева и сам товарищ комиссар с ними. Поспрашивать, поддержать боевой дух, напомнить, что враг не дремлет. Очень красиво говорил товарищ комиссар. Почти как Лесь. Хорошее слово «почти»… По дороге домой пришлось завернуть за пайком, постоять в очереди. Спать хотелось просто до полного одурения — так бы в сугробе и заснул. В сугробе тепло-о-о… До подвала своего дополз исключительно на силе воле и надежде на то, что может прийти Лесь. Василий Степанович его к себе звал, а сам дома не ночует. Мысли ворочались стылые, вялые. Дрова почему-то разжигались с трудом. Василий Степанович спроворил себе кипятка с хлебом и рухнул на кровать не раздеваясь, лишь ботинки снял да шинель. Шинелью и укрылся. Снов не было — как в колодец провалился, пустой и гулкий. Проснувшись, все-таки сварил себе кашу на воде. Помечтал немного о молоке и решительно бухнул в кипяток кусок заветного сахара. Отчего-то показалось, что жизнь стоит малёхо подсластить. Хотя, в сущности, чем вдруг стала плоха эта его жизнь? Вечером — опять тот же склад. Василий Степанович набрался наглости и осторожно поинтересовался у Михалыча: «А остальные склады тоже охраняют?» Тот ответил со своей всегдашней солидностью: «А то!» В эту ночь было совсем тихо — даже не стреляли. Хотя где-то далеко, на горизонте, алым по небу полыхало зарево. Утром их снова сменили, но на сей раз товарищ комиссар поднимать дух не пришел. И Лесь домой к Василию Степановичу не пришел тоже. Да кто ходит по гостям днем? Днем все работают. Только Василий Степанович спит. Нынче Михалыч сказал, что еще одна ночь — и их на обычный дневной режим переведут. А то, если постоянно ночами бодрствовать, внимание притупляется, реакции становятся хуже. Того и гляди не успеешь среагировать в нужный момент. Василий Степанович мог бы поспорить насчет реакций. Сам он себя усталым и измотанным вовсе не считал. Но… Наверное, действительно им, командирам, виднее. Наверное, на каких-то таких мыслях и должна строиться военная дисциплина. Уже привычно доплелся до дома, печь растопил, даже умыться себя ледяной бодрящей водичкой заставил. Ведро отхожее вынес. Кипяток с хлебом употребил, перед тем как спать завалиться. Снилось ему в тот раз что-то неожиданно хорошее, доброе, так что проснулся Василий Степанович, улыбаясь во весь рот, словно на собственных именинах. Картошечки себе отварил в мундире, обжигая пальцы, крупной солью присыпал и, блаженно урча, съел. Настроение было наипрекраснейшее! И впрямь: еще одну ночь простоять… Ох, недаром Василий Степанович с детства не любил число три. Хотя ему все твердили: мол, отличное число, божественное — в честь Троицы Святой. Или еще сказочное. Ну, там, всякие три богатыря, три медведя, тридевятое царство, тридесятое государство, за тридевять земель… Мама много сказок знала. Васька сказки любил. А число «три» отчего-то — нет. Вот и накрыли их аккурат на третью ночь. Сказочно накрыли. Налетели из вьюги и мрака соловьи-разбойники, загремели выстрелы, засвистели юркие пули-воробышки. Поганее всего было то, что стрелять в ответ приходилось как раз на эти самые выстрелы, в непроглядную тьму. Тогда как взвод, охранявший склады, бандиты в свете костров видели как на ладони. Хотя понятно, что костры у складов не просто так горели и в обычное время ох как пригождались! Михалыч еще в первую ночь сказал рассудительно: — Мелкую шушару мы таким макаром отпугнем, а от крупной сволочи и темнота не спасет. Зато мы без огня до утра не доживем — вымерзнем все, в ледышки превратимся. А какая боеспособность у ледышки? Нулевая. Разве что на башку кому свалится. Так что костры горели, метались тени, стреляли — кто во что горазд. Когда стало уже казаться, что отбиться не удастся, подоспела подмога. Нападавших кого постреляли, кого повязали, увезли куда-то. — Судить будут, — устало пояснил на Васькин вопросительный взгляд Михалыч. — По законам военного времени. Василий Степанович кивнул. — Так им и надо, контре. Ишь чего удумали: продукты у трудового народа отбирать! Михалыч почему-то улыбнулся, потрепал Василия Степановича по плечу. Тот зашипел от внезапно обнаружившейся в руке боли. — Эй! Да тебя, братец, зацепило! — удивился Михалыч. — В больницу тебе требуется, вот что. Васька при слове «больница» отчаянно замотал головой. Никогда в жизни по больницам не валялся и начинать не хотел. Михалыч с ним спорить не стал. Как вернулись в казармы, сам рану осмотрел, заявил с облегчением: «Царапина! Повезло тебе, парень!» Притащил откуда-то сурьезную бутыль с мутным содержимым, чистые белые тряпки. Самолично порвал их на бинты, плеснул на рану обжигающим спиртом (или, что верней, самогоном, но Василий Степанович особо не привередничал), перевязал руку возле плеча так, словно всю жизнь на фельдшера учился. Помог одеться. Василий Степанович изучил дырки в шинели и отчего-то вдруг ужасно расстроился. Собственную шкуру жалко не было: молодой еще, заживет как на собаке. А вот шинель… — Хочешь, супругу свою попрошу зашить? — осторожно поинтересовался у него Михалыч. — Так заштопает — даже следа не останется. — Сам заштопаю, — отмахнулся Василий Степанович. — С двенадцати лет — все сам. Уж с такой-то ерундой как-нибудь да справлюсь. Михалыч не обиделся, что его предложение помощи отвергли, улыбнулся по-доброму. — Да ты у нас мужик дюже самостоятельный! И как это я позабыл? Ладно, герой. Иди уже домой, отсыпайся. Послезавтра с утра — на построение. Считай, выходной вам всем положен в связи с удачно выполненной боевой задачей. И потерь — практически никаких. Только тебя вот… слегка приголубило. Можно сказать, боевое, брат, крещение. «Выходной — это хорошо, — почему-то обрадовался Василий Степанович. — Надо будет вечером к Лесю сходить, проведать, как он там». До дома дошагал, невзирая на раненое плечо, шустро. Похоже, горячка боя, про которую так часто любили поминать бывалые солдаты, еще гуляла в крови. Нет, в перестрелки Василию Степановичу попадать и до того, конечно, доводилось (не за красивые глаза ему приличный паек и дрова давали), но вот так… всерьез, что ли?.. вышло впервые. А самое странное, что он той пули, что ему шинель изгадила, даже и не заметил, не почувствовал, пока не закончилось все. Чудеса! Разжигая печку и водружая на нее чайник, бодро подумал: «Не засну». А когда чайник вскипел, уже с трудом сволок его с плиты. Иначе бы тот сгорел — в угольки. Глаза удавалось держать открытыми лишь каким-то чудовищным напряжением воли. Отпустило, видать. Да так отпустило… До стола не дошел — еле дотащился до постели. Как обмотки с ног стягивал — не запомнил. Прямо в шинели на кровать и упал, точно пьяный. Одна мысль в голове трепыхнулась: «Только не на раненую руку!» Василий Степанович извернулся на правый бок и уснул. Проснулся разом от двух вещей: было жарко (вольно же спать при хорошенько раскочегаренной печке да в шинели!) и кто-то нагло колотил в дверь. Василий Степанович глянул на окно: сумрак. То ли еще утро, то ли уже вечер, то ли просто день нынче выдался такой… нерасцвеченный: тучи едва ли не на крышах лежат, снегом сыплют. — Вась, ты дома?! «Бум-бум-бум!» Василий Степанович так с кровати подорвался, что чуть на пол не рухнул. Рванул босиком к двери — открывать. Впрочем, уже открывая, собрался. Удалил с лица восторженно-сияющее выражение, сказал с достоинством, даже, как ему показалось, слегка сурово: — Чего орешь? Люди спят. — Днем спят? — уточнил возникший на пороге Лесь. Бледный, явно замерзший во время пешего пробега от Васильевского до Столярного, занесенный с головы до ног снегом Лесь. — Кто ночью службу несет, у того днем — самый сон. Лесю хватило совести смутиться. — Прости, не подумал. Привык, что ты к вечеру только домой приходишь. — Да ладно, — попытался махнуть рукой Василий Степанович. Но зачем-то сделал это не правой, а левой и тут же скривился от боли. Рана, хоть и пустяковая, а порой давала о себе знать, зараза! Лесь его гримасу заметил и, надо полагать, оценил. Потому что бросил у порога какие-то вещи, решительно прошел в комнату, залез в печку поглядеть: как там дрова? Дрова прогорели, но угли еще теплились. Не так уж и долго удалось соснуть Василию Степановичу. Значит, еще день. — Чай будешь? Вроде бы это хозяин должен был у гостя спрашивать, а тут вышло совсем наоборот. Впрочем, Василий Степанович не возражал: Лесь, распоряжавшийся у него в доме, представлял собой правильное и даже на редкость умилительное зрелище. — Давай. Сам, покуда гость опять огонь разводил и чайник, уже остывший, на плиту ставил, успел стянуть с себя шинель, повесить ее на гвоздь в угол — рядом с Лесевым пальто. Стараясь как можно меньше шевелить раненой рукой, убрал с пола ботинки и обмотки, сунул ноги в домашние валяные чуни. Рука противно ныла. Не так чтобы на стенки кидаться, но довольно чувствительно. «Сейчас бы самогончику дерябнуть!» — подумал Василий Степанович, хотя и без особого энтузиазма: пример бати научил относиться к потреблению алкоголя крайне осторожно. Зябко поеживаясь (не то от сырости, неизменно большую часть времени все-таки ощущавшейся в его жилище, не то от внутреннего жара, сопровождающего даже не проблемные внешне ранения), он избавился от тоже требующей нешуточной починки гимнастерки, надел вторую, парадную: поновее и выглядящую, очевидно, гораздо пристойнее. Лесь краем глаза зацепил процесс переодевания. (Васька изо всех сил сжимал зубы, чтобы не шипеть, и морщился, особенно когда просовывал раненую руку в рукав). Впрочем, только сдержанно спросил: — Где это тебя? — Нынче ночью у Семеновских складов стрельба была, может, слышал? Под народные беспорядки маскировались, гады. А сами — бандиты-бандитами. Из тех, что провиант барыгам сдают и на чужом несчастье наживаются, кровопийцы. Иногда даже не знаешь, кто хуже: беляки всех мастей на фронтах и ихние проклятые благородия или же вот такие… наши. — Серьезная рана? — Ерунда! Руку поверхностно прихватило, кусок мяса вырвало. Шинели серьезнее досталось. — Не врешь? — А чего мне врать? Лесь непонятно вздохнул и отвернулся к столу. — Садись тогда… герой. Конфеты любишь? Мне начальница из своих личных запасов леденцов монпансье презентовала. Василий Степанович собственным глазам не поверил: и впрямь — монпансье! С десяток разноцветных круглых леденцов лежали на обрывке какой-то старой газеты и выглядели будто самое настоящее чудо — родом из детства. Пока он пялился, как деревенский дурачок на заезжего фокусника, Лесь успел заварить по кружкам чай, нарезать хлеб, вытащить откуда-то небольшую, отчетливо пахнущую подсолнечником и летом, бутылку постного масла. — Вот. Разжился по случаю. «Вороне где-то бог…» Гуляем! Соль-то у тебя где? Хлеб, политый сверху маслом, да еще и от души присыпанный крупной солью, показался оголодавшему со вчерашнего дня Василию Степановичу райской пищей, какой только божьим ангелам да благородным шляхтичам пристало питаться. (Хотя ангелов, как и Бога, безусловно, нет, а из шляхты в Петрограде, похоже, остался один лишь Лесь. И он, так сказать, «питался» от души, да.) Слегка насытившись, Василий Степанович перешел к карамелькам. Можно было бы, конечно, поизображать стеснение, поупираться, поотказываться… Но он не стал. Просто разделил кучку на две части, взял себе ту, что поменьше (в первой оказалось пять штук, во второй — целых шесть), и принялся по одной кидать их в рот. Вкус был непередаваемым, почти забытым, и с языка выстреливал сладко прямиком в мозг. Лесь свою часть тоже истреблял медленно, не торопясь, смаковал, полуприкрыв глаза. Правда, последнюю решительно сунул Ваське, пробормотав сурово: — Раненым — вместо лекарства. И не спорь. Василий Степанович и не спорил. Помнил, как сам совал подыхающему от голода Лесю отложенный на черный день сахар. А еще как однажды Михалыч, увидев, что его сын отдает свой кусок хлеба голодной и страшно ободранной уличной собаке (хотя, казалось, на улицах Питера таких уже совсем не осталось — всех съели), вздохнув, сказал: — Человеку нужно дать возможность хоть изредка чувствовать, что он человек. Иначе не новый, справедливый мир получится, а черт знает что. Когда конфеты кончились и даже послевкусие успело куда-то исчезнуть с языка, Василий Степанович подхватился было мыть посуду, но Лесь его опередил. Велел: — Сиди! А лучше — приляг. «Ишь, раскомандовался!» — попытался обидеться Василий Степанович, но ничего у него не вышло. В желудке было плотно и сыто, в душе — покой. Подумав, Васька переместился на кровать, подбил повыше подушку, улегся, привычно оберегая уже нывшую левую руку. (Хорошо — не правую. С правой все выглядело бы, пожалуй, гораздо печальнее.) — А чего ты среди дня и не на работе? У тебя ведь ночных дежурств нет. Или тоже нынче ночью охранял библиотеку от крыс? — От крыс у нас главный защитник — Милька, — усмехнулся, усаживаясь рядом с ним на край кровати, Лесь. — Вот кто знатный воин! Принесла сегодня утром мышь — гордо положила мне на подушку. Судя по сытой усатой морде, мышь была далеко не последняя. А я у начальства специально отпросился, чтобы тебя как-нибудь все же поймать. Два вечера ходил, в темные окна заглядывал. Удовольствие еще то! Так что решил днем. — А начальство твое… не против? — Лючия Альбертовна — милейшая женщина. Она не против. Да и в библиотеке теперь отнюдь не аншлаг. Василий Степанович не знал, что такое «аншлаг», но общий смысл фразы до него дошел. К тому же, когда выяснилось, что три дня подряд Лесь Корецкий как проклятый таскался сюда со своего Васильевского, на сердце стало сразу до восторга хорошо, будто то ли весна в феврале нагрянула, то ли товарищ комиссар сообщил о повсеместной победе мировой революции. Но на всякий случай, не желая расстраиваться после, Василий Степанович уточнил: — А чего ты от меня хотел-то? Ну, кроме как карамельками угостить? Лесь улыбнулся в ответ открытой, светлой улыбкой. Васька подумал, что сам, похоже, уже давно не умеет так улыбаться. Вынула жизнь из него такие улыбки. — Так ты же звал к себе жить. Или я что-то напутал? — Не напутал. Все так и есть. То есть ты хочешь сказать?.. Лесь движением подбородка указал на небольшую кучу барахла, сваленного возле дверей. Василий Степанович вспомнил: точно! Лесь же с вещами пришел! — То есть ты… — голос отчего-то не слушался, срывался на хрип, — насовсем? — Пока не прогонишь. — Не прогоню. Пожитков, кстати, у Леся оказалось — кот наплакал. Тот самый клетчатый плед, под которым они однажды спали вместе на коротком диване при памятном внезапном набеге Василия Степановича на библиотеку. Забавный набор, красиво обозванный Лесем «дорожный несессер», содержавший в себе зубную щетку, помазок, измыленный почти до прозрачности, странно, будто дорогие духи, пахнущий кусочек мыла (Васька, страшно стесняясь, все-таки сунул в него нос. Лесь благородно притворился, что не заметил.), складная бритва, круглая расческа для волос с пожелтевшей от времени костяной ручкой и небольшое зеркало в такой же костяной оправе. Еще в дорожном мешке Леся обнаружилось несколько разной степени потрепанности книг, толстая, наполовину исписанная тетрадь, связка карандашей, тоненькая пачка белья и пара рубашек. Может, там водилось и что-то еще — уже по мелочи — но Василий Степанович в такие подробности вдаваться не стал. Захочет Лесь — покажет. Не захочет — его право. Для вещей Василий Степанович выделил Лесю ящик в стареньком, давно и безнадежно перекошенном от древности комоде. Собственно, ящиков было всего два, и один из них занимало Васькино барахло. Поделил, что называется, по-братски. Книги, тетрадь и карандаши Лесь разместил на верху того же комода. А несессер отправился в тумбочку под умывальник. Плед же, само собой, отлично уместился на кровати. «Теплее по ночам будет, — расслабленно заключил Василий Степанович, когда суета, связанная с заселением в бывшую дворницкую нового жильца, слегка утихла. — Даже если печка к утру совсем прогорит». Впрочем, и вовсе без пледа вдвоем им точно будет теплей. — Слушай, а чего вещей-то так мало? — все-таки задал он вопрос, который почему-то не давал ему покоя. — Ты же вроде практически коренной, питерский. Из семьи небедной. Поди, квартира своя до революции в приличном районе имелась. Как дошел до жизни такой, а? Лесь, валявшийся рядом с ним, плечом к плечу, на не самой широкой койке, вздохнул, немного помолчал, видимо, раздумывая: говорить али не говорить? Потом решился: — Квартира имелась. Весьма неплохая пятикомнатная квартира на Пряжке. В двух шагах от того дома, где живет Блок. Помнишь, мы на его концерте познакомились? Василий Степанович недовольно дернул щекой. Вот еще! Провалов в памяти у него пока, слава богу, не наблюдалось! Лесь в ответ понимающе хмыкнул. Иногда возникало странное чувство, будто еще чуть-чуть — и они научатся общаться совсем без слов. — Там прошло мое детство. Родители, уезжая, оформили все на меня. Я просил этого не делать, убеждал: «Вы же вернетесь!» Но меня не слушали. Впрочем, такое происходило не в первый раз. В смысле, меня редко в серьезных вещах слушали. Уезжали они словно бы навсегда. Было страшно. Ну хоть, спасибо, на улицу не выкинули. В воспитательных целях. Василий Степанович поглядел на него недоуменно. У него не получалось вообразить ситуацию, при которой успешный питерский адвокат выкинул бы своего сына на улицу, точно шелудивого щенка. Правда, может, он чего-то не понимал в питерских адвокатах и прочей польской шляхте. — После их отъезда, — продолжал Лесь, уставившись в серый, основательно уже подзабывший, что такое побелка, потолок, — две комнаты просто закрыл. Оставил себе небольшую гостиную, выходящую окнами на реку, и спальню — окнами во двор. Ну и кухня, само собой. При кухне, в комнатке для прислуги, жила моя няня Ядвига. Родители ее звали в Париж с ними ехать. Она у нас уже давно за члена семьи считалась. Но Ядвига отказалась. Стара, говорит, стала. Лучше уж рядом с панычем молодым умру, чем не пойми где. Сначала она за мной ходила. Потом — я за ней. Предложил перебраться в комнату побольше – ни в какую! «Чай, не баре! Мне и тут хорошо». Гордая… была. Умерла уже в семнадцатом, после февральской. Не знаю отчего. Может, и впрямь — время ее настало. Однажды легла вечером, как обычно помолившись на ночь, и не проснулась. Пришлось мне отпевание заказывать, о похоронах договариваться. — Сколько тебе тогда стукнуло? — Девятнадцать уже. Не мальчик. Василий Степанович понимающе кивнул. — Хоронить всегда трудно. Особенно близких. Мне, можно сказать, повезло. Мать с сестренкой умерли — мал еще был. На отца похоронка с фронта прилетела. На тебя тяжелее легло. А где отпевали? — Собор Успения Пресвятой Девы Марии. Она туда еще при жизни ходила. Я ей: «Далеко ведь!» А она: «Бог поможет». До смерти Ядвиги я себя одиноким не чувствовал. Здорово, когда тебя любят. Сил прибавляется. После отъезда родителей она пыталась еще со мной прислугой держаться, да я не давал. Дрова колол, по хозяйству помогал. Ужинали мы с ней в гостиной за одним столом. Знаешь, как там летом хорошо! Балкон, бывало, открыт, ветерок… За окнами Пряжка синеет. С того берега доносятся обрывки песен. Медленно плывут баржи с дровами. Неподалеку на реке стирают прачки, поют «Яблочко». Тогда еще «Яблочко» даже прачки пели. Не только революционные матросы. Душевно рассказывал Лесь! Василию Степановичу показалось, что он сам сидит у распахнутого настежь балкона, вдыхает теплый летний воздух, слушает женское пение. Дремота накатывала тягучими волнами… Пришлось встряхнуться. А то неизвестно, когда снова удастся раскрутить Леся на рассказ о его прошлом. А Василию Степановичу почему-то хотелось знать о нем как можно больше. Хотелось знать все. Удивительно! Обычно Василий Степанович считал себя человеком степенным и не слишком любопытным до чужих жизней. — А потом? — А потом — ясное дело! — уплотнение. Отдавай, проклятый буржуй, свои лишние квадратные метры на пользу трудовому народу. — Ты против трудового народа? — на всякий случай уточнил, мгновенно просыпаясь, Василий Степанович. — Вовсе нет, — попытался в ответ улыбнуться Лесь. Даже в успевших уже поселиться в подвале сумерках, разбавленных только слабыми отблесками огня, поющего в печи, было заметно, что улыбка ему не далась. — Я же говорил: две комнаты стояли закрытыми. Разрешите личные вещи забрать и пользуйтесь на здоровье. Я бы и спальню свою уступил без вопросов, а сам бы в гостиную жить перебрался, если так надо для всеобщего блага. — Ну и?.. — Ну и им приглянулись все четыре комнаты. — Как четыре? — изумился Василий Степанович. — А ты куда? — А я в бывшую нянину — для прислуги. Четыре квадратных метра. При кухне. — Много народу вселилось? — Один. — Как один?! — у Василия Степановича от изумления аж брови на лоб полезли. Чего не ожидал, того не ожидал. — А зачем одному столько комнат? Лесь посмотрел на него искоса, а потом рассмеялся. Сухо, невесело. — Не быть тебе, Василий, буржуем! Понимающему человеку для счастья иногда целого дворца мало. — Так это же когда было — дворцы! Еще до революции! — Эх, Васька-Васька! А я полагал, тут лишь я со своими стишками — наивный мечтатель. При любой власти есть люди, которые любят жить во дворцах. А если им еще и сила перепала… Товарищу Ярченко, вон, явно перепала. Он у самого Зиновьева в аппарате какую-то важную роль играет. — Какую роль? — упавшим голосом спросил Василий Степанович. Чем дальше, тем отчетливей он осознавал, что история Леся ему в итоге напрочь не понравится. — Я не вдавался, — тихо отозвался Лесь. — Не успел с ним настолько тесно познакомиться — Бог миловал. Судя по характеру — мерзавца и палача. Хотя, может, он за снабжение отвечает. Кто знает… — А… потом? Комната при кухне в доме на Пряжке, пусть и маленькая, все равно представлялась много лучшим жильем, чем библиотека на Ваське. — А потом… Товарищ Ярченко, как въехал, сразу показал, кто тут главный, а кто — буржуй недорезанный. Вещи мне забрать не позволили. Осталось исключительно то, что до его вселения перетащил. В спальне родителей он спал, гад, на их постельном белье. Мамину одежду своим девицам дарил. Девицы у него, почитай, каждую неделю — новая. Обедал — в гостиной. Работал — в отцовском кабинете. Денщик его (или как там у власти нынче?) в моей спальне обосновался. Он же и готовил. Продукты всегда были и неплохие. Вряд ли товарищ Ярченко в курсе, что в Питере — голод. — А потом? — Потом… — голос Леся совсем потускнел, почти потух, превратился в шепот. — Потом он однажды ночью пьяным домой пришел. Денщика накануне отпустил. Всегда так поступал, когда девку притащить собирался. Моральный облик свой в глазах подчиненных блюл, что ли? Пришел пьяный как сапожник. Стал орать, что все бабы — бляди. Прости, Вася! Что раз ему одна не дала, то он другую тварь, подходящую для этого дела, знает. И давай ко мне в дверь ломиться. Я еще, едва лишь он поселился у нас, замок на дверь свою такой… основательный поставил. И то струхнул: вдруг выбьет? Не выбил. Но наслушался я тогда… И что он со мной непременно сотворит, коли достанет. И на что подобные мне паны — голубая кровь — годны. Сначала — выдрать от души, а потом — на фонарь. Короче, где-то часам к трем ночи только угомонился. А я вещи собрал — и деру. Все боялся, что он проснется. Понимал: ни за что, гад, не простит того, что я ночью слышал. Отомстит. А так… С глаз долой — из сердца вон. Дело в мае было. Тепло уже. Не в шубе же бежать… Надеялся, вернусь как-нибудь. Не смог. До сих пор страшно. Что из ценного с собой было — в первые же месяцы проел. Спасибо, Лючия Альбертовна — заведующая художественным фондом — разрешила в библиотеке жить. А то сдох бы от голода и холода. Василий Степанович аж подскочил на кровати. — Слушай, но это же несправедливо! Пойдем на прием к товарищу Зиновьеву. Пускай он эту контру, которая честное имя революционера порочит, к стенке поставит! Рука Леся осторожно легла ему на спину, невесомо погладила между лопатками, словно успокаивая. — Вась, пусть каждый занимается своим делом, а? Товарищ Зиновьев мировую революцию вместе с товарищем Лениным двигает. Ты — людей и склады охраняешь. Я — книги. В конечном итоге все к лучшему. — Но это ведь неправильно! — Его слово — против моего слова. Как ты думаешь, кому поверят? Сыну польского адвоката, сбежавшего в Париж, или ответственному партийцу, члену партии с бог знает какого года? Василий Степанович чувствовал себя странно: точно вынимали из него душу — медленно-медленно — и наматывали, не торопясь, на раскаленный стержень. И она корчилась, подыхала в муках. А он еще смеялся над попами, когда они говорили, что у человека имеется эта самая душа. До того в жизни его все было хотя и непросто, но ясно: белые — красные, богатые — бедные, правда — ложь. И одна великая мечта — для всех, кто «наши». И тут – рассказ Леся. Отчаянно хотелось закричать: «Врешь ты все! На честного человека клевещешь!» Хотелось и… не моглось. Потому что внезапно понял, что верит Лесю как себе. Откуда вдруг? Почему? Кто ответит? Василий Степанович мысленно дал себе клятву разобраться в случившейся с Лесем несправедливости. Может, с Михалычем как-нибудь аккуратно посоветоваться. Вот только… один вопрос все же покоя не давал. — А чего этот гад от тебя-то добивался? Ну не получилось у него с… — Василий Степанович помялся, но выбрал все-таки нейтральное. Конечно, Лесь нынче в запале много чего наговорил, но было видно, что вообще-то он грубые слова не слишком одобряет, — с барышней. А ты-то здесь при чем? Ты же парень. Лесь посмотрел на него пристально и неожиданно отвел глаза. — Знаешь… Есть такие, которым что барышня, что парень… для плотских утех. Василий Степанович понял: привычный мир окончательно рушится. Разлетается в осколки, в пыль, будто хрупкое стекло под тяжелым солдатским сапогом. Нет, естественно, жил-то Васька не на райском облаке и всякого-разного наслушался. И вот об этом… тоже. Но не верил. Считал грязными выдумками больных людей. А оно оказалось… Бедный Лесь! Внезапно представилось, как он сидит в своей крохотной комнатке (два на два), а за дверями беснуется наделенное почти абсолютной властью пьяное животное. Захотелось немедленно сказать что-нибудь утешительное. Что-нибудь весомое. Как в тех книгах, которые так любит Лесь. Наверняка там все слова построены в нужном порядке и бьют прямо в цель. Но то писатели, а то — Васька. У него и с ненаписанными-то словами всегда получалось не ахти. С минуту или две (показалось: очень долго) он молчал. Маялся. А потом сказал единственное, что смог придумать: — Слушай, может, картошки нажарим? Масло есть, картоха есть. Сковородка хорошая, чугунная. Лесь просиял, словно Василий Степанович выдал бог весть какую правильную мысль, и моментально отозвался: — Дело! Давай.