Двенадцать

* * * В последний их с Васькой совместный день Лесь встал раным-рано. Но гордиться тут, если честно, было нечем, потому что и не спал он нынче совсем. Встал, кашу варить поставил (ячневую, с тушенкой, что вчера от ужина осталась – пальчики оближешь), посмотрел жалостливо на спящего Ваську: «Кто же теперь тебе утром готовить-то будет?» И тут же себя одернул: «Кто-кто! Сам и будет. Как-то до меня ведь жил. Не мальчишка – боец Красной армии». Хотя сейчас сладко сопящий Васька был похож не на бойца, защитника, воина, а как раз на мальчишку: пухлые, алые от ночных поцелуев, приоткрытые во сне губы, беззащитно-расслабленное выражение невозможно юного лица. Ничего, вот проснется, сосредоточится на главном, вскинет, будто винтовку, себе на плечи все заботы и проблемы мировой революции и двинет на службу – дело делать, долг исполнять. Они еще накануне условились, что на вокзал Леся провожать Василий не пойдет. «Долгие проводы – лишние слезы». Да и не надышишься, как говорится, перед смертью-то. Лесь тряхнул головой, старательно изгоняя из нее глупые мысли о смерти. Для того ведь и уезжает, чтобы жить. И самому жить (Хотя это жизнь разве ж, без Васьки? Так, существование!), и любимому своему, единственному на весь мир, человеку шанс предоставить. Именно о том ему злобная, точно фурия, Варька и выдала прямо с порога: – Смерти его хочешь? Лесь даже сначала не понял ничего. К чему бы вдруг такое пылкое нападение? Варьку он не видел уже лет сто, успел ужасно соскучиться, о многом желал бы с ней переговорить, но… – Чьей смерти, Варенька? И это вместо: «Здравствуй!», «Как живешь?» – Васьки своего смерти хочешь? У Леся аж дыхание перехватило. Огромная библиотека сразу стала тесной, украшенный лепниной потолок читального зала буквально придавил к полу, формуляры картотечные из рук посыпались. Васька-то здесь при чем? Так и спросил, не мудрствуя лукаво. – Заходил он нынче ко мне, – вздохнула Варвара, усаживаясь за ближайший стол для чтения и складывая на нем руки, будто прилежная курсистка, явившаяся взять для учебы что-нибудь из особо редких трудов Иванова-Разумника. Леся точно кто-то в живот со всего разбега пнул. – Как приходил?! Куда?! Зачем?! – Не кричи. На работу ко мне приходил. О тебе пёкся. За жизнь твою драгоценную переживал. Зубы сами собой сжались так, что, казалось, сейчас в пыль разлетятся. Белую зубную пыль. – Вот же упрямец! Говорил я ему: нечего переживать! Все обойдется. – Обойдется, да? – Варвара зло сверкнула на него из-под отросшей ниже бровей челки своими ведьминскими глазами. – А про товарища – чтоб его! – комиссара ему привиделось, выходит? И прислышалось заодно? – Не боюсь я этого комиссара. Не так страшен черт… Варвара кивнула, дернув уголком рта, как почудилось Лесю, довольно саркастично. – А еще «есть упоение в бою, у бездны мрачной на краю»? Как же, помню! Решил в пылкого Ромео поиграть? Смерть за любовь? Ничего не боимся, да? А Васька? О нем ты подумал? – О нем как раз и подумал. Не могу без него. С ума сойду, дышать перестану. Понимаешь? – Понимаю. Но и ты понять попытайся… Впрочем… В другом месте надо об этом разговаривать. – Народу в читальном зале хоть и сидело человека полтора, но и те уже начали коситься и выразительно кривить рты. Еще бы! Громкие голоса здесь обычно были редкостью, разговоры не поощрялись. – Ты отпроситься можешь? Лесь вздохнул. Отделаться миром от подруги, когда та пребывала в настроении боевого стенобитного тарана, и раньше-то считалось практически невозможным, а уж теперь… – Лючия Альбертовна после обеда обещала выйти. К двум. Подождешь? Варя кивнула. – Погуляю пока пойду. Лесь не стал напоминать, что на улице с утра – дождь. После ухода подруги он чуть с ума не сошел. Все валилось из рук. Хотелось то ли Варьку с ее дурацкой манерой в чужие дела лезть убить, то ли Василия Степановича. То ли самому уже наконец убиться – вот хотя бы врезаться с размаху лбом в роскошную львиную задницу какого-нибудь каменного сфинкса. Так, чтобы череп – в осколки. Вдребезги. И мозги – всмятку. Или же, например, в Неву – вниз головой. Нынче утопленники в реке – обычное явление. Если повезет, даже тела не найдут. А найдут – не опознают. В итоге он так устал от собственных безрадостных дум, что, получив благословение начальницы на «пойти проветриться», из библиотеки на набережную, под дождь, выпал почти счастливым. Да и дождя того, по правде сказать, уже практически не осталось. Был с утра, но весь вышел. Так, одна морось. Варька, совершенно сухая и просто неимоверно свежая («как майская роза»: «Ди-итя, не тянися весною за розой!..»), уже ожидала его, облокотившись о гранитный парапет и вглядываясь в свинцово-серую воду реки. – Ну, пойдем… – обреченно вздохнул Лесь. – Коли уж мне в приказном порядке велели проветриваться. Ветра тут явно… хватает. И орать здесь можно от души, сколько хочешь – никому нет дела. Еще бы! От такой погоды, как нынче, даже вездесущие рыбаки попрятались. (И рыба, очевидно, ушла на дно, в теплый, пушистый ил.) Орать Варвара не стала. Заговорила ровно, сдержанно. То ли остыла за те пару часов, что Леся ждала, то ли вспомнила, что повышенные тона для него никогда не являлись весомым аргументом. Умница! Но и произнесенные спокойно слова ее Лесю совсем не понравились. Вот ни капельки. – Я так поняла, ты все уже для себя решил. Лесь независимо дернул плечом: мол, раз поняла, чего спрашиваешь? Раньше он, кстати, непременно бы подруге руку галантно предложил, а сейчас просто шагал рядом, даже взглянуть в ее сторону не осмеливаясь. Тайная, но оттого не менее жгучая, обида на Варьку клокотала в нем, шипела и отчаянно плевалась, как чайник, не снятый вовремя с огня. – Жизни тебе своей ничуть не жаль – и ладно. А его? С Васькиной жизнью у тебя как? Тоже никакой ценности не представляет? (Шаг. Другой. Третий. Еще шаг. Стоп. Лесь осторожно перевел дыхание. О чем это она, а?) – Даже если меня арестуют, у него все в ажуре будет. Сам говорил: комиссар к нему благоволит. Не тронет. Варвара посмотрела грустно, точно на больного. – Ой, ну ты же вроде бы умный мужик. Книжки читаешь. Не голова – а целая библиотека! – она даже постучала для убедительности своим маленьким, но весьма твердым кулачком по той самой Лесевой голове. Удивительно, как в ответ еще гул не раздался. – А иногда такое ляпнешь – слушать стыдно. Ты вот как полагаешь: Вася, когда тебя арестовывать явятся, останется в сторонке стоять и взирать на это безобразие спокойно? Или отбивать своего драгоценного аманта кинется? И что ему после за это будет? Вежливое порицание? «Никогда так больше не делайте, пожалуйста, уважаемый Василий Степанович»? А если арестуют в его отсутствие? Думаешь, он не попытается перевернуть мир, чтобы невиновность твою доказать? Вот сам-то ты не попытался бы, а? Придет в «чрезвычайку», поклонится им в ноги, скажет: «Отпустите господина Корецкого, люди добрые! Ни в чем он не виноватый!» Так? А дальше? Поставят вас с ним к одной общей стеночке эти «добрые люди» да закопают затем в общем же рву. И не факт, что рядом. Ров-то огромный! Будете потом друг к другу прорастать розами, аки Изольда со своим Тристаном. Жаль только, никакие волшебные розы в здешнем климате не выживут. Лесь внимал страстному Варькиному монологу будто громом оглушенный. Не думал. И впрямь ничего такого не думал. Боже, какой дурак! О себе. Как всегда: исключительно о себе. «Я не смогу». А Васька? Вот как Варвара сейчас излагала? Васька сможет? Тут и размышлять долго не надо: вмешается Васька-Василек, пойдет за своего глупого Леся против родной советской власти, грудью встанет. И?.. Нет у этой сказки счастливого конца. Нет и не будет – сколько ни крути. Ветер налетел, швырнул в лицо неизвестно откуда взявшиеся в воздухе капли дождя. А может, это и не дождь вовсе оседал нынче на холодных щеках? Варвара стояла рядом, смотрела виновато, осторожно гладила лицо Леся теплой ладонью. – Не плачь, мой хороший, не плачь!.. А он и не плакал. Обыкновенный дождь. Потом шли медленно, говорили о разном, совсем пустом. Дореволюционные годы вспоминали. Без надрыва. Так, по-доброму. Варвара о деле расстрелянного Гумилева рассуждать не желала, зато смешными стишками за авторством Мандельштама под названием «Антология античной глупости» с удовольствием делилась: — Лесбия, где ты была? — Я лежала в объятьях Морфея. — Женщина, ты солгала: в них я покоился сам! Стихи Лесю понравились. Даже посмеяться получилось. Вот ведь жизнь! И смех, и слезы… и любовь, да? А хождение пешком всегда… помогает. Напротив Меншиковского дворца Варвара наконец замерла. Не просто сбила шаг, задумавшись о своем, не просто решила чуток передохнуть, а остановилась так, что Лесь мгновенно понял: не все важное еще сказано. – Поедем в Париж вместе? – Что? Куда? Почему именно в Париж? – от неожиданности Лесь вдруг начал частить и говорить короткими предложениями. – Ну, вдвоем дорожные тяготы куда легче. Да и на месте, если что, друг друга поддержим. – Если – что? – осторожно уточнил Лесь. Лицо Варвары на глазах прошло сразу несколько фаз изменения цвета: покраснело, побледнело, снова покраснело… В какой-то момент ее кожа приобрела ощутимо серый оттенок. Или Варькины щеки по-прежнему были розовыми, только как-то странно ложился на них свинцовый отблеск тяжелого питерского неба? – Если у тебя с родителями все-таки не выйдет. Ты ведь с ними так и не переписывался с тех пор. Если у меня не… – Варенька, почему именно в Париж? – Лесь, когда надо, становился очень настойчив. – Не в Варшаву, например, или в Краков? Изумительный город! Такая, знаешь ли, роскошная Рыночная площадь! А памятник Мицкевичу? Ты любишь Мицкевича? Во-от! Краков ничуть не хуже Парижа. Кстати, про «приедешь – угоришь» цитировать не стоит. Я и сам отлично помню. – Я письмо получила от Инны, – (новая волна краски метнулась по щекам), – из Парижа. Она с мужем развелась. Не вышло счастливой семейной жизни. Он в Нью-Йорке остался, а она… К Дягилеву, в Париж. «Русский балет». Говорят, за границей это теперь модно. С каждым последующим словом голос Варвары делался все тише, пока, наконец, совершенно не превратился даже не в шепот – в шелест сухих осенних листьев под ногами. Париж… Лесь почему-то до боли отчетливо вспомнил вдруг, как когда-то давно рассказывал Ваське (Василию Степановичу, ого-го!) про Великую французскую революцию и славный город на Сене. И Аполлинера зачем-то читал. Под мостом Мирабо тихо Сена течет И уносит нашу любовь... Я должен помнить: печаль пройдет И снова радость придет. «Под Дворцовым мостом Нева тихо течет и уносит нашу любовь… Только наша любовь никогда не пройдет, пусть за годом год – то вода, то лед… Никогда любовь не умрет…» Хм… Так, пожалуй, поэтом на старости лет заделаешься. Хотя и не Аполлинер, точно… Размерчик хромает, строчку лишнюю зачем-то добавил… Зато к здешним реалиям как-то поближе. – Ты хочешь вернуться к ней? Вернуться к Инне? После всего? А вдруг она снова найдет что-то… более правильное? – Лесенька, – Варвара запрокинула лицо, глядя в небо – на несущиеся почти над самыми головами тяжелые, клочковатые тучи. Если не знать, что на дворе – сентябрь, можно было бы подумать, что стоит ждать снега. – Я так устала. Так устала. Без нее – не жизнь, понимаешь? Впрочем, что это я… – она виновато покосилась на Леся, – конечно, понимаешь. Лесь молча кивнул. О том и речь. Ладно. Какая ему, в сущности, теперь разница? Париж так Париж. Варька права: вдвоем в дороге веселей! * * * Вечером состоялся второй за этот день разговор – на сей раз с Васькой. Непростой разговор. Васька от сговора с Варварой не отнекивался, но на одном стоял твердо: всего-навсего просил помочь вразумить Леся. А уж чем именно вразумить – это Варвара решала сама. Подруга все-таки, должна была знать, что Леся сможет лучше убедить. (Уж она знала! И вразумила так вразумила! По полной. Правда, Ваське он о том единственном, который навылет – последнем – аргументе не скажет. Ни за что!) В начале разговора Лесю хотелось сорваться, накричать: «Как же ты мог?! Зачем?!» – а потом отпустило. Дни-то у них остались… считаные. Стоит ли их тратить на глупые обвинения и не менее глупые ссоры? «Только наша любовь никогда не умрет…» Это ведь исключительно в стихах все бывает так легко. Особенно – в плохих стихах. И Лесь с Васькой спорить не пожелал. Тем более что глаза у того были совсем не радостные (победа как-никак), а отчаянные. (Пиррова победа.) Как у кошки Мильки, когда в девятнадцатом Лючия Альбертовна, зажмурившись от ужаса, железной рукой топила ее котят. Лесь вот, хоть и мужик, не сумел. Заведующий библиотекой сказал тогда веско и строго: «Положение тяжелое. Ни одной лишней твари. Поразвели тут… дармоедов. В противном случае придется их всех... ядом!» Против начальства, как и против судьбы – не попрешь. Как и против любви. Лесь на склоки времени терять не стал: притянул к себе Ваську, обнял, принялся лицо родное целовать – запоминать губами. Васька не отставал. В тот вечер они впервые опробовали стол. И сделали это по инициативе Васьки, который всего нового в сфере телесной любви обычно поначалу стеснялся и даже по возможности старательно избегал. А тут Лесь смотрел в серый потолок и думал, что позже, пожалуй, потребуется выковыривать из спины занозы. Правда… недолго думал. Потому что мысли от Васькиных чутких пальцев моментально улетели вон, и после он уже не мог толком воскресить в памяти: висела ли там, в углу, паутина или нет? А вот след от укуса возле самого горла чувствовался долго – почти неделю. Лесь потирал его тайком через рубашку, когда стартовал его персональный ад хождения по инстанциям. Вспоминал и против воли улыбался, шокируя неприлично счастливым выражением лица суровых и ответственных бюрократических товарищей. Варька, кстати, тоже вместе с ним по инстанциям ходила, но вот это уже ничуть не добавляло радости. Практически сразу же выяснилось: оформлять документы Лесю нужно не в Париж, а в Польшу. Умные люди посоветовали: «Пишите: «Для воссоединения с родственниками». Так легче всего выпускают. Вот и фамилия у вас польская. Девушка? С девушкой будет сложнее. Разве что вы ее как свою супругу оформите». Сначала на такое Лесь даже рассмеялся. Но потом посмотрел на Варвару и перестал. В глазах у нее застыло самое настоящее отчаяние. – Меня не выпустят. Ни в Польшу, ни в Париж. Или выпустят, когда я совсем состарюсь, а Инна найдет себе другую, – похоже, она пыталась шутить. Пару дней Лесь думал. Затем обсудил создавшееся положение с Васькой. Правда, это была далеко не лучшая тема для обсуждения с любимым человеком, но с кем же еще такие вещи обсуждать? Тем более, как ни крути, а Ваську оно касалось непосредственно. Васька размышлял недолго. Нахмурился, судорожно сжал и разжал кулаки. Потом очень спокойным тоном, от которого у Леся болезненно заныло в районе правого виска, произнес: – Конечно. Варваре надо помочь. Ты же ей друг. Еще через неделю они с Варварой зарегистрировали свой брак в ЗАГСе ближайшей районной управы на Большой Подьяческой. Лесь после ничего не мог вспомнить – как провал какой в памяти образовался. Все разведывал-разузнавал на правах друга семьи Васька. Варвара на регистрации хоть и напрягалась, но актерствовала от души. А Лесь… Лесь только кивал в нужных моментах и ставил подпись. А получив заветную бумажку, машинально, зато крепко, пожал молодой жене руку. От ЗАГСа разбежались: он – в библиотеку, она – домой. Васька на регистрацию не пошел. Заявил: «Дел других у меня нет! Увидимся вечером». Но, уходя на службу, Леся, как у них было заведено, не поцеловал и хорошего дня не пожелал. Да и действительно: какой еще «хороший день» при таком раскладе? И не счастья же им желать… новобрачным. Ночью Васька как с цепи сорвался. Брал отнюдь не нежно, кусал, царапал, стискивал Леся до синяков, рычал отчаянно: «Мой! Мой!» И Лесь вместе с ним с ума сходил: захлебываясь, в ответ вышептывал: «Твой! Твой!» А потом тихо на висок взмокший дул, прижимал к груди дурную Васькину голову, говорил глухо: «Что ж ты ревнуешь-то, глупый? К кому? Разве в бумажках идиотских суть?» И еще какую-то ерунду горькую. Так и заснул Васька неудобно – у Леся на груди. А Лесь не спал – все обнимал да по плечу голому гладил. Словно память о Васькиной коже в кончики пальцев на веки вечные впечатать хотел. Со справкой из ЗАГСа дело пошло куда веселей. Даже в ГПУ на них смотрели уже вовсе не так подозрительно. Вот уж точно: романтические истории и на суровых ревнителей революционного порядка влияние имеют. А уж когда Варька о матушке Леся, умирающей в Варшаве, с дрожью в голосе вещать начала… Лесь и сам чуть не прослезился – настолько ситуацией проникся. До самых, можно сказать, пяток. Визы им с Варькой выдали одновременно (Вестимо: «Муж и жена – одна сатана».) через две с половиной недели. Заканчивался октябрь. Все чаще тянуло зимним холодом, иногда вместе с дождем сыпался из туч на землю отвратительный мокрый снег. Сколько ни прожил Лесь в Питере, вот этакую погоду ненавидел сильнее всего. И нередко именно на стыке осени и зимы его одолевали всевозможные болячки. Но нынче было не до болячек. Билеты на поезд, сбор вещей (которых внезапно оказалось несколько больше, чем он помнил по переезду к Ваське), а главное – медленные, страшно неуклюжие, честно признаться, попытки приучить свое глупое сердце к мысли об отъезде. Слово «навсегда», написанное огненными буквами, висело в воздухе где-то под потолком их вполне обжитой и даже, кажется, ставшей в последнее время довольно уютной дворницкой. В их с Васькой общем доме. Лесь понятия не имел, как теперь сможет называть «домом» любое из мест на, по идее, чрезвычайно просторном земном шарике, если там не окажется Васьки. Нигде уже не окажется. Никогда. Семнадцатое ноября было обведено красным в календаре. А может быть, черным. С Васькой они старательно вели себя как ни в чем не бывало. Ходили на службу. (Лесь так и не нашел в себе сил, чтобы рассказать о своем отъезде Лючии Альбертовне, у которой и без него было полно хлопот – тяжело болела любимая внучка. А уж до родной кафедры и вовсе не добрался.) Вечером вместе ужинали, если Ваське удавалось вырваться из казарм. Ночью укладывались в постель. И только тут отпускали себя, бесповоротно избавлялись от жалких ошметков самоконтроля, пропадали друг в друге, стирая привычную грань между «я» и «ты», между душой и телом. В такие минуты Лесю порой чудилось, что одна за другой обрываются нити, связывающие его с реальностью, чтобы он мог в конце концов взлететь куда-то ввысь, забыв обо всем, оставшемся на земле. Правда, медицинские справочники давным-давно окрестили это состояние простым и весомым термином «оргазм». Как происходит всегда, когда ты отчаянно пытаешься сдержать бег времени, дни летели стремительней, чем почтовые голуби к своей заветной цели. Обладай Лесь такой возможностью, он на каждого из этих голубей навесил бы стопудовые гири, которые даже силачу Ивану Поддубному ни за что не удалось бы оторвать от земли. Но где уж!.. Накануне отъезда Лесь все-таки решился на разговор с Лючией Альбертовной. Было бы крайне непорядочно бросить ее, ничего не объяснив, после того что она сделала для него в эти темные послереволюционные годы. – Надеюсь, Леслав, вы не будете мне врать, – сказала она с улыбкой, выставляя на стол коробочку «монпансье». «Можно подумать, у нее где-то целые подвалы, забитые этой вкуснятиной, – мысленно усмехнулся Лесь, невзирая на мрачную целостность наступившего момента. – Или начальница у меня вовсе не Лючия Альбертовна, а самая настоящая Фея Драже». – Конечно, не буду. За разгрызанием разноцветных леденцов Лесь и поведал начальнице (теперь уже, очевидно, бывшей) о своем весьма скором отъезде. Ну и о товарище комиссаре Константине Николаевиче Еланском, который страсть как не любит дворян и поляков. И о беспокойстве за Ваську, не умеющего стоять в стороне. И о Варькиной тоске по Парижу. И о своем фиктивном браке. Позволил себе единственное умолчание – об их с Васькой реальных взаимоотношениях. Не тема потому что для разговора. Дружба – тоже слово вполне хорошее. Подходящее. Лючия Альбертовна, кстати, если о чем-то в этом роде и подозревала, подозрения свои озвучивать не спешила, за что Лесь был ей бесконечно благодарен. Еще одного прилюдного сеанса обнажения его и без того изодранная в кровавые клочья душа могла бы не выдержать. – Когда поезд? – Завтра. Вот и все итоги. Лесь даже плечи на выдохе расправил – так легко и спокойно внезапно ему стало, как уже давно не было. Будто бы пусть и небольшой, пусть и не самый главный, но довольно весомый кусок неподъемной ноши с его плеч сейчас сняли. На прощание Лючия Альбертовна обняла с неожиданной силой, коснулась сухими старческими губами щеки. – Удачи. Я буду за вас молиться, Леслав. И коли там почему-либо… не получится… возвращайтесь. Слышите? Возвращайтесь! Лесь молча кивнул. Слов не осталось. Закончились слова, иссякли. – Ну… с Богом! Таким образом, непривычно для себя рано Лесь и вернулся в тот день домой: с Богом и коробкой недоеденных леденцов «монпансье» в кармане. Леденцы ему в руки Лючия Альбертовна сунула и слушать возражений не пожелала: «Подсластите себе дорожку». Если бы все было так просто… Если бы можно было предстоящий отъезд подсластить конфетами! Или, например, медом. Прощальный ужин прошел по-царски. И, скорее, не ужин то был, а сказочный «пир на весь мир». Васька наконец-то исполнил свое давнее шутливое обещание – напек-таки блинов. Блины вышли золотые, кружевные. Сами собой во рту таяли. А еще он где-то меду раздобыл – пахучего, гречишного. Лесь ел и улыбался. Не плакать же, да? В чай – настоящий, черный – единственную оставшуюся веточку мяты кинули – гулять так гулять! Чай стоял на столе в роскошном заварочном чайнике Кузнецовского фарфора – белом с аляповатыми алыми розами. Лючия Альбертовна аж в феврале Лесю презентовала: «на новоселье» и как «коллеге по любви к чаю». «Берите-берите! У меня их дома еще не меньше десятка по шкафам пылится. Покойный супруг обожал кич». Лесь, любовно огладив ладонью золото и розы, понимающе улыбнулся в ответ: «Да ладно вам! Ахматовская «испанская шаль», воспетая Блоком, тоже, помнится, изначально павловопосадским платком была». А чайник смотрелся в их темном, практически нищем подвале дивно – этаким ярким праздничным аккордом. Даже и белую скатерть на стол можно не стелить. Тем более что не водилось у них в хозяйстве белой скатерти. Никакой не водилось. Зато кровать, слава богу, имелась крепкая. Мед с Васькиных губ Лесь в ту ночь сцеловывал долго и обстоятельно, будто бы не насытился этим ужином с кружевными солнечными блинчиками, будто бы для полного счастья требовалось что-то еще. А ведь и требовалось! Ох как требовалось-то! В эту последнюю ночь он позволил себе все то, чего по разным, казавшимся теперь глупыми и совершенно несущественными, причинам не позволял раньше. Например, раздевание. Прежде почему-то было немного стыдно: все эти несмелые расстегивания одежды друг на друге (пуговка – пуговка – еще пуговка… медленно, никуда не торопясь), осторожные ласки сквозь не снятое еще белье, трепетные, аккуратные поцелуи в обнажившиеся участки кожи – вещи совсем не современные: для маркизов и будуаров. Или для милых, нежных дам – ленточки там, крючочки, чулки, корсеты… Не то чтобы Лесь был большим знатоком по части чулок и корсетов, но в свое время шаловливую эротическую прозу читывал, что называется, в подходящем к случаю количестве, да и Кузьмина весьма уважал. Но никак не ожидал, что все это применимо и тогда, когда на объекте твоей страсти надеты старенькая гимнастерка и видавшие виды галифе, а на запрокинутой от поцелуев шее подрагивает острый кадык. Но… как понесло его тем тихим, спокойным, на первый взгляд, и неспешным течением, как двинулись Васькины пальцы по мелким пуговичкам Лесевой рубашки, словно пальцы музыканта-виртуоза по ладам золотой семиструнной гитары… Аж сердце на миг замерло. До кровати добрались уже полностью обнаженными. Свет приглушать не стали – смотрели друг на друга жадно, не могли насмотреться. Васька сел, губу прикусил, стараясь сдержать рвущееся из груди неровное дыхание. Лесь его колени оседлал: лицом к лицу, глаза в глаза, губы… Губы, конечно, к губам. А ведь прежде о подобном и думать не желал. Казалось, место на мужских коленях – опять же для хрупких дев. А Лесь категорически не согласен был считать себя хрупким, да и дева из него вряд ли бы вышла – хоть в платье одень, хоть в атласный корсет. Костлявый, высокий, ни капли не грациозный. Мужик мужиком. Но тут, с Васькой, сложилось не просто хорошо – идеально. Почему он, дурак, раньше этого не делал? Однако тратить нынче время на сожаления было бы еще большей глупостью. Он и не тратил. Обнимал, вжимался, вплавлялся всем собой в твердую, обжигающе-горячую Васькину грудь. Перебирал, лаская, позвонки, на всю грядущую вечность старался запомнить вздрагивающие под рукой лопатки – нераскрывшиеся голубиные крылья. Потом, когда уже совсем невмоготу сделалось, они все-таки легли. Да и не легли вовсе – рухнули. Перекатились, продолжая трогать, сжимать, оставляя следы на телах друг друга – ненадежные автографы, единственная реальная память об этой, уже последней из всех ночей. – Можно сегодня я?.. – Лесь своего голоса даже не узнал, так неправильно тот звучал: тяжело, хрипло, незнакомо. Васька, по-видимому, пребывавший в этот момент в абсолютно ином измерении, взглянул непонимающе. Лесю стало сильно не по себе. Вдруг он все испортил? Испортил эту дивную, волшебную… последнюю ночь? Но отступать было некуда – так ему казалось. Если не сейчас, то никогда. И значит… – Можно… сегодня я сверху? – вышло коряво, будто и не он отучился столько лет на словесном отделении Петербургского университета. Великий знаток литературы вообще и поэзии в частности! Смешно! Но Васька не засмеялся. И спорить не пожелал, не взялся изображать всем собой оскорбленное мужское достоинство, только что безжалостно и безнравственно втоптанное в грязь. Спокойно развел в стороны колени, посмотрел Лесю прямо в глаза и серьезно спросил: – Так? И Лесь, сглотнув слюну, ответил: – Да. И хотя после этого короткого слова, почти выдоха, все мыслительные способности Леся окончательно исчезли, уступив место чему-то грозному, практически звериному, каким-то особенным, шестым чувством он точно знал: сколько ни пройдет потом лет, сколько ни отпустит ему Бог памяти на том или этом свете, никогда он не сможет забыть ни впервые испытанного, сумасшедшего, сжигающего все вокруг восторга обладания, ни знакомого до последней мелочи, но от этого не менее пронзительного, счастья принадлежать тому, кого любишь. После лежали, переплетясь, как лианы в ботаническом саду. Сначала молчали, восстанавливая дыхание, затем целовались тихо, неспешно, мягкими прохладными губами. – Слушай, вот ты у нас умный, – сказал внезапно, слегка отстраняясь и пристально глядя на Леся, Василий, – как бы ты нас с тобой назвал? Ну… чтобы одним словом? Лесь улыбнулся ему в ответ. Не просто ртом – всем собой улыбнулся. Нашел тоже время для лингвистических исследований! Васька-Василек! Но отозвался вполне серьезно: – Совершенно очевидно, что здесь должна присутствовать связь с понятием «любовь». Влюбленные? Любовники? Возлюбленные? Какое тебе больше по вкусу? – Возлюбленные… красиво звучит, – одобрительно кивнул Васька. И в этот момент даже буквально вскормленному на романтических шедеврах мировой литературы и оттого успевшему обрасти с возрастом толстым слоем здорового цинизма Лесю нечего было ему возразить. «Возлюбленные» и впрямь звучало отлично! Под утро Васька все-таки заснул у Леся под боком. Возлюбленный. Коханый. А Лесь просто стерег его сон. Завтракали остатками вчерашних блинчиков, заботливо накрытых с вечера Васькой перевернутой металлической миской. Ели в молчании. Да и что мог сказать Лесь? «Посмотри: я сгораю в пепел и опадаю к твоим ногам. Когда ты уйдешь, на сером отпечатаются твои следы»? Кажется, нынче он был сыт литературой по горло. На всю оставшуюся жизнь. Прощание вышло скомканным. Короткие, почти дружеские объятия. Отчаянный, отдающий горечью поцелуй. Васька спросил: – Напишешь? Лесь отозвался: – А зачем? – И в самом деле… – вздохнул Васька. – У тебя поезд-то когда? – В два… с чем-то там. – Ну… бывай? – Бывай. Когда дверь за Васькой закрылась, Лесь честно продержался четыре минуты, которые были необходимы его возлюбленному, чтобы выйти из дома и покинуть двор через крутую арку. А потом сел на пол прямо возле двери и завыл, отчаянно и горько, как, согласно преданиям, воет волк над телом своей погибшей подруги. Может, конечно, врут. * * * Чтобы добраться до Царскосельского вокзала, откуда поезда уходили сперва на Брест, а затем – на Варшаву, извозчика Лесь нанимать не стал. Просто вышел из дома пораньше. Прогуляется пешочком, заодно и развеется. Вещей у него с собой было – смешное дело! Один заслуженный солдатский вещмешок, подаренный Васькой. (У Леся и собственный в хозяйстве имелся, но Василий его презрительно отверг, обозвав «древней гадостью». Лесь только хмыкнул: и впрямь, заплата на заплате.) «Зато солдатский в дороге лучше любого чемодана, ты уж мне поверь! При оказии и вместо подушки под голову приладить можно». Лесь и не спорил. Его не покидало ощущение, что там, за границей, жизни уже не будет. А если не будет жизни, на кой тогда нужны вещи? Плед и подушку он в новую жизнь не потащил. Глупо было бы, ей богу! Книги оставил Ваське. И хороший, когда-то презентованный отцом бритвенный прибор. Пусть бреется! Лесь ужасно любил чистые Васькины щеки: прижиматься губами, целовать, тереться носом о гладкую, пахнущую мылом кожу. Пару раз даже сам вызывался своего Василька ненаглядного брить. Васька ворчал, но сидел смирно, жмурился, когда Лесь кончиками пальцев проверял наличие щетины. И была во всем этом какая-то совершенно сумасшедшая смесь власти над другим человеком и абсолютного, практически запредельного доверия: ведь так легко, казалось бы, провести по напряженному горлу блестящей сталью смертоносного лезвия и молча глядеть, как белое мешается с красным. Никогда раньше Лесю не доводилось настолько буквально держать чужую жизнь в своих руках. И знать, что эту жизнь тебе доверяют – целиком и полностью. Васька от подарка отнекиваться не стал, но поинтересовался подозрительно: – А сам-то? Лесь ухмыльнулся: – Бороду отращу – на купеческий манер. Васька, представив, только вздохнул: – Тебе не пойдет… А нынче утром, перебирая-перекладывая на всякий случай в том самом вещмешке свои немудреные дорожные пожитки, Лесь обнаружил на дне часы работы знаменитого мастера Павла Буре. В изрядно поцарапанном металлическом корпусе, с отсутствующей цепочкой – заветная Васькина отцова память. Хотел было на столе, уходя, оставить (слишком уж дорогой презент получался), но не решился обидеть Ваську. Каждый волен дарить то, что у него есть. Особенно теперь, когда вещей вокруг – отнюдь не переизбыток. Следовательно, если что и дарится – так от полноты сердца. К вокзалу Лесь шел неспешно – прощался с городом. О том, что когда-нибудь удастся вернуться, не думал, не мечтал. Уехать сейчас из страны – это ведь как Харону в руку монету сунуть да на тот берег Стикса перебраться: сколько ни проси – обратно не пустят. А на роскошном фоне какого-нибудь ГПУ сам старик Харон добрым и мягкосердечным станет выглядеть. Погода Лесю благоволила. Тучи хоть и ходили мрачными табунами, вздымая мясистые свои бока, дождем или снегом сыпать не пытались. Так что метафора «даже погода оплакивала его отъезд» осталась невоплощенной. Ну и хорошо. Лесь, конечно, с детства помнил, что «и дым отечества нам сладок и приятен», но не мог того же сказать про дождь напополам с ледяной крупой. Хотя к выдувающим душу ветрам кое-как все же привык. В пути пришлось разрешить себе немножечко поэзии. Для снятия душевной боли. Лекарство – навроде опиума. Люблю тебя, Петра творенье, Люблю твой строгий, стройный вид, Невы державное теченье, Береговой ее гранит, Твоих оград узор чугунный, Твоих задумчивых ночей Прозрачный сумрак, блеск безлунный… Пока до вокзала добирался, исхитрился всего «Медного всадника» наизусть отбарабанить. И так было действительно гораздо лучше, чем вспоминать о том, о чем вспоминать нельзя, и жалеть о том, чего не исправить. Если вдуматься, чужие слова (тем более слова, написанные гением) – самый правильный способ прощаться. Китайцы вон на китайском свободно разговаривают, французы – на французском, поляки – на польском, обитателям какого-нибудь затерянного в южных морях острова Пасхи свой язык родней и ближе. А Лесю – так уж вышло – любую эмоцию требовалось через стихи пропустить. Можно, разумеется, и с немотой сосуществовать, но… недолго. И не от жизни хорошей. В принципе, идея со стихами оказалась дельной. Шаги выровнялись, дыхание перестало сбиваться, сердце заработало так, как ему было изначально положено Богом и матушкой-природой. Стихи вели за собой, точно дудочка гамельнского крысолова. Правда, Лесь никак не мог понять: то ли он здесь в роли детей, то ли крыс. Но зато будущее уже не виделось окутанным кромешным мраком. Просто жизнь. Позади – жизнь. Впереди – жизнь. Дойдя до набережной Фонтанки, он даже позволил себе на миг отвлечься от высокого и фальшиво (иначе не умел) насвистеть «Чижика-пыжика»: Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил. Выпил рюмку, выпил две — Закружилось в голове. Мама неизменно говорила строго: «Не свисти! Денег не будет». Впрочем, нынче их у Леся и не было. Разве что совсем чуток – на дорогу. Картошечки вареной на станции прикупить, яиц там, еще чего. Васька, конечно, ему с собой провианта сунул: три банки тушенки, булку хлеба, несколько яблок – твердых, зимних. И откуда достал? Ну и на Варвару имелась некоторая надежда. Женщины – существа запасливые и домовитые. Не даст, поди, законному супругу с голодухи в пути умереть. С Варькой они встретились в центральном зале, возле лестницы. Раньше Лесь, очутившись на Царскосельском вокзале, всегда с удовольствием рассматривал изысканные линии стиля модерн, любовался сказочной россыпью витражей, умилялся на бронзовые маски Меркурия, взирающего на суетящихся пассажиров сверху вниз, озадаченно и слегка жалостливо. Сегодня было не до искусства. Вот Варьку он узрел в толпе практически мгновенно: Варвара и ее три огроменных баула. Тряпки, что ли, с собой в Париж везет? Лесь на пару секунд почти застеснялся своего скромного дорожного скарба. Выглядела подруга по теперешним временам не просто прекрасно, а даже отчасти экзотично: идеально сидящее на ладной фигуре клетчатое дорожное пальто, крошечная шляпка со ставшей остро модной как раз накануне Германской вуалеткой. Нынче, конечно, моды поменялись, но не ехать же девушке в Париж в потертой комиссарской кожанке! – Дражайшей супруге – наше почтение! Задумчиво изучавшая до этой самой минуты пол у себя под ногами Варвара вскинула голову ему навстречу. (А глаза у нее были грустные – потухшие глаза. И губы бледные.) – Лесь! А я уже начала переживать. А Вася? Он… придет? Лесь вздохнул. Ну вот… только чуть-чуть отвлекся. Сразу сделалось не по себе: стыло и горько. Сколько ни беги – от себя самого не убежишь. – А твои… родители? Теперь настал черед Варвары закусить губу. Причинять боль подруге он не собирался, но… так получилось. Симметрично. – Заявили: «Ты нам больше не дочь! Ты предаешь свою родину!» Разве быть с тем, кого любишь – это обязательно преступление? Лесю немедленно захотелось обнять несчастную Варьку, погладить по плечам, утешить, согреть. Сдерживаться он не стал: обнял, погладил. А что такого? – Ты им про Инну исхитрилась рассказать? – Да нет. Что я, совсем дура, по-твоему? Выдала согласно официальной версии: «С любимым к его родителям в Польшу еду. Давайте я вас с ним познакомлю?» Чтобы не волновались. Ну а они… Лесь хмыкнул. Надо же! «Проблема отцов и детей» – во всей красе. А говорят: «Литература!» – Хорошо, мы поезд-то не пропустим? – Ой! Я узнавала же! Через пять минут – ко второму пути. Побежали? Лесь галантно ухватил два Варькиных чемодана и едва не рухнул под их весом. Как эта ненормальная подобную тяжесть самостоятельно до места дотащила? Ладно… Лирика все это. Вперед?.. «Почему чудеса случаются, когда они совершенно не нужны?» – грустно размышлял Лесь. Поезд прибыл практически вовремя, опоздав всего-то на какие-то жалкие двадцать минут. (А ведь пока оформляли визы да покупали билеты, успели наслушаться страшных рассказов о том, как пассажиры сутками просиживают на вокзалах в ожидании поездов.) Лесь бы точно с удовольствием еще посидел-подождал. Поезда – или чего-то другого? Просто еще чуток задержался на этой земле. В одном городе… с Васькой. Как будто сама возможность дышать одним и тем же воздухом делала их хоть немного да ближе. Глупости всё… Вагон им достался, по дореволюционным меркам, «третьего класса». Ни купе, ни уединения. «Молчали желтые и синие, в зеленых плакали и пели…» Шум, гам, щиплющий глаза табачный дым. Впрочем, похоже, нынче иного и не водилось. А ежели и водилось, приобрести туда билеты оказалось для них с Варькой попросту нереально. Ну ничего… Доберутся как-нибудь. Зато потом будет Париж. Будут папа с мамой. Будут ведь? А Васька… О Ваське думать не надо. Ни к чему. «Вперед и только вперед!» – Лесь, ты чайник-то захватил? Чтобы на станции за кипятком сбегать? Вот и не думай тут! – А как же! Мне Василий вчера всю плешь проел. Дескать: «Не забудь!» Вон, гляди, к мешку каким-то хитрым специальным узлом примотал, чтобы не потерялся. И кружку заодно выделил. (И ложку. И нож. Замечательный нож, складной. Самое то – в дорогу.) Чтобы хоть как-то отвлечься от нахлынувших проклятым кипятком мыслей, Лесь старательно развязал узел, поставил чайник рядом с собой на полку. Руки не слушались, вели себя словно чужие. В глазах – в который уже раз! – противно защипало. Лесь зло сморгнул и отвернулся к окну. Не хватало еще сейчас, при Варваре, как это говорил Васька?.. Разнюниться! Поезд запыхтел, зафырчал. Дернулся. – Ну, с Богом! – чуть слышно уронила Варвара, судорожно сжимая в руках железнодорожный билет. – С Богом. Лесь не слишком-то верил, что Богу захочется всерьез участвовать в их весьма сомнительном мероприятии. Но вера в принципе штука крайне сложная. «Господи, сделай, чтобы дважды два не было четыре!» Так, кажется, у Тургенева? – Лесь! Лесь! Смотри! Это не?.. Поезд еще раз дернулся и не спеша пополз по рельсам. Обычно звонкий голос Варвары почему-то удивленно сорвался и смолк. Лесь приник к окну. Не может быть! Васька… Васька, Василий Степанович собственной персоной, стоял на перроне и вертел головой, отчаянно вглядываясь в медленно двигающиеся мимо вагонные окна. «В зеленых плакали и пели». – Лесь, ты же сказал, что он не придет? Вид у Васьки был загнанный и слегка безумный. Новенькая буденовка, подаренная Лесем на годовщину революции, смешно сбилась на сторону и мешала смотреть. А Васька даже не удосужился ее поправить. (Лесь эту буденовку еще тогда купил, когда Васька с тифом боролся. Вместе с жизненно необходимым: едой и лекарствами. Будто залог того, что будет кому дарить. И закрутился как-то. Только недавно… вспомнил. И подарил. Хотел на именины, но Васькины на январь приходились. В январе из Парижа уже дарить несподручно станет. Пришлось такой вот странный повод изобретать. Да и ладно! Главное, имелась теперь у Васьки настоящая буденовка. Все, как он мечтал.) – Вася! Васенька! – Варвара бросилась открывать окно – то упрямо не поддавалось. Хоть стекло разбивай! Поезд тяжело набирал ход. Сердце грохотало в ушах не хуже вагонных колес – отсчитывало мгновения. «Вася – Васенька – Василек!..» – Варька! Ты… напиши мне, как доедешь, хорошо? И… прости! Иногда, чтобы перевернуть жизнь, довольно одного мига. Лесь ухватил мешок и метнулся к выходу. Поезд все еще медленно полз вдоль перрона, но Васька уже остался где-то там, вне зоны видимости. – Молодой человек, что вы?! – по ушам резанул возмущенный крик проводника. Не обращая на него внимания, Лесь, от души мысленно благословив нынешние безалаберность и разруху, рванул державшуюся натурально на одном честном слове дверь вагона – и выпрыгнул наружу. Перрон ударил по ногам болезненно-жестко, попытался уронить, ткнуть носом в родную землю. Но Лесь не поддался: некогда ему было в грязи валяться. Правда, боль резко прострелила правую руку, которую он, падая, выставил перед собой, а плечо вошло в безжалостное столкновение с поддерживающей вокзальный свод колонной, но… К черту! «Васька. Васенька!» Глянул туда, где приметил Ваську в последний раз. Есть? Нет? Есть! Васька уходил с перрона медленно, опустив голову, не глядя по сторонам. Лесь бежал так, как никогда не бегал. Бежал так, словно от этого зависела его жизнь. А может, и впрямь зависела. – Вася! Вась! Тот вздрогнул, обернулся, посмотрел неверяще. – Лесь? Леська! Да ты!.. Почему не уехал?! – Не могу без тебя. Не хочу. Будь что будет! Я куда-нибудь на окраину съеду… Или в деревню… Фамилию с именем поменяю… Сейчас ведь легко новые документы сделать… Работу найду… Никто не догадается… Васька ухватил его за плечи, стиснул, тряхнул изо всех своих немаленьких сил. – Лесь! Леська! Вот же чумной! А я только в казармы… а там Сенька… Говорит: «Комиссара нашего… в Приморье кинули… боевой дух в армии товарища Блюхера поднимать…» – А вас? – едва сумел испуганно вклиниться в сумбурный Васькин монолог Лесь. Васька, весь, по самую маковку, занятый собственными сногсшибательными новостями, лишь глазами непонимающе в ответ захлопал. – Что нас? – Вас тоже… к товарищу Блюхеру в Приморье посылают? – Нас? – наконец-то уразумел, чего от него хотят, Васька. – Нас пока нет... – Лесь про себя ужаснулся обыденности этого «пока», но вслух ничего озвучивать не стал. А в ухо лилось горячим, даже каким-то горячечным потоком, напрочь смывающим любые мысли: – Вот Сенька мне и говорит: «Беги, говорит, к своему… я прикрою…» Ну я и побежал… Домой сначала… А там… Ушел ты… Ну я… Извозчик… Боялся, денег не хватит… Не успею. Хватило!.. А тут… поезд отходит… А ты… А тебя нет… Нигде нет… Они стояли близко друг к другу, бесконечно близко, руки Васьки уже не трясли Леся – напротив, плотно прижимали к груди. И, пожалуй, Лесю было решительно наплевать, что подумают про них люди, что скажут. А люди шли мимо – каждый со своими проблемами, не обращая на этих двоих ни малейшего внимания. Ну, встретились, обнялись… Значит, не виделись давно. Тут такое – сплошь и рядом. Известное дело: вокзал.