Амбивалентность

Она даже не сразу поняла, что это было. Только когда, выключив воду, без сил привалилась спиной к холодной кафельной плитке, осознала, что лицо обжигает вовсе не горячая вода, лившаяся из душа. Когда она плакала в последний раз? Давно. Очень-очень давно. В другой жизни, когда еще оставалась нормальным человеком, когда еще не переступила грань, за которой начинается беспросветная тьма. Она не проронила ни слезинки, когда осознала, что выжила в кровавой бойне в своем отделе. Не плакала, когда рядом на кладбище бились в истерике родственники и близкие погибших сотрудников. И даже когда Сашка устроил свое фиктивное похищение, она, оцепеневшая от страха, сжигаемая изнутри сдавленной паникой, не смогла найти облегчения в освобождающих душу слезах. А сейчас необъяснимые, беспричинные, беззвучные рыдания сдавили горло, перехватили дыхание. Крепко зажмурившись и чувствуя, как разъедает кожу жгучая соль, снова и снова вспоминала искаженное мукой лицо Ткачева — и что-то внутри сотрясалось от ужаса и почти физической боли. Это она, сама, своими руками сотворила с ним такое. Это она сломала его. Пусть хоть сто раз во спасение, это ничего не меняет. И его не избавляет от боли. Она уже привыкла отключать эмоции и избегать бессмысленных размышлений. Можешь — делай. Сделав — не жалей. Но эта суровая формула была спасением лишь для нее. А он? Что будет спасением для него, когда его мир разрушен до основания? Разрушен не кем-нибудь, а ей самой. Наверное, если бы он смог ей отомстить, если бы сумел ответить ударом на удар, ей тоже стало было легче. Но все, что он смог — только попытался ее сдать, вызвав яростный протест и жажду сопротивления. Нет, нет, нет, что угодно, но не тюрьма! Не для того она тогда пошла на страшное преступление, даже предательство, чтобы сейчас оказаться в тюрьме, чтобы утянуть за собой остальных… Нет, лучше уж смерть…

***

За столом на кухне, судорожно затянувшись сигаретой и не обращая внимания на бьющий из форточки ледяной ветер, с содроганием вспомнила улыбчивое лицо Андрея и поблескивающее в электрическом свете изящное колечко с бриллиантом. В тот момент нахлынул почти ужас — а еще воспоминание о том, другом, который так искренне хотел сделать ее своей женой и так же самозабвенно предавал раз за разом… И паническая слабость накатила почти такая же, как тогда — только каким-то чудом удалось подняться из-за стола, выдавить вынужденную улыбку и скрыться в спасительном закутке. Прийти в себя, покурить, подумать, найти какие-то слова, какое-то решение… А потом появился Ткачев. Яростный, измученный, сломленный, отчаявшийся, но упрямо не желавший сдаваться. И в его больных горящих глазах она вдруг увидела свое отражение — ту же отчаянную жажду сопротивляться до последнего, даже когда кажется, что в этом нет ни малейшего смысла; ту же загнанность раненого зверя, который мечется в поисках избавления от боли; ту же изнуряющую пустоту, медленно и неотвратимо убивавшую изнутри. Может быть, именно поэтому у нее не нашлось сил сопротивляться ему… А потом, в странном, опьяняющем ощущении невесомости вывалившись на выстуженную улицу через черный вход ресторана, она сунула любопытно глазевшему на нее официанту несколько купюр, попросив принести ее плащ; вызвала такси и отбила Андрею эсэмэску о каком-то срочном и важном деле, вынудившем срочно уехать. Одна мысль о том, что им придется встретиться еще раз, вызывала противную дрожь. Она не хочет! Не хочет за него замуж, не хочет его больше видеть, не хочет дальше врать. Она вообще ничего больше не хочет… И тут же криво усмехнулась, вновь до странности отчетливо ощущая безжалостную хватку сжимавших ее горячих настойчивых рук. Какая насмешка — человек, объявивший себя ее непримиримым врагом, показался ей мучительно, болезненно, запредельно близким. Ближе, чем вообще могут быть близкими люди. Наверное, потому что попросту невозможно, пережив то, что пережили они, остаться вместе и не сойти с ума. И они, кажется, оба уже немного свихнулись… Но впервые за бесконечно долгое время, чувствуя странное опустошение и внутреннюю тишину, этой ночью Ирина уснула глубоко и спокойно.