Амбивалентность

Третьим был Ярик. Ярик Григорьев, чья мать выскочила замуж за местного участкового, который в чужом доме сразу почувствовал себя хозяином и начал наводить свои порядки. Мать Ярика, работавшая проводницей, дома практически не бывала, а вот отчим в редкие моменты просветления между запоями принимался учить Ярика жизни, как умел, — то есть с помощью ремня, тычков и подзатыльников. Огрести можно было за что угодно: за плохо заправленную кровать, за двойку, за невымытую посуду… Ярик, правда, сначала не понял положения вещей и кинулся к вернувшейся из командировки матери, но та, замотанная работой, лишь отмахнулась.       — Коля просто тебя воспитывает, как умеет, не зли его. И не ной, ты же мужчина! Стало ясно: мать на его сторону вставать не собирается, ей вообще параллельно, что происходит дома в ее отсутствие, главное, чтоб рядом мужик был, пусть и такой конченый, распускающий руки и крепко бухающий. И к ментам не сунешься — ясно же, что своего они в итоге отмажут, а вот огрести от отчима после этого можно куда серьезнее, чем обычно.       — Пришил бы урода, — шипел Ярик, светя внушительным фонарем под глазом. — Из его же ствола… Эх, жаль, стрелять не умею… Но хроническая драма разрешилась сама собой: из очередного запоя отчим не выбрался — налакался какой-то паленой водки и склеил ласты. Ярик, по привычке вжимавший голову в плечи, едва переступал порог дома, еще долго не верил, что все закончилось. Больше никто не будет орать пьяным голосом и молотить кулаком по столу; не будет лупить ремнем за каждый косяк и раздавать затрещины за любой косой взгляд… Наконец-то можно было свободно вздохнуть, осознавая: все изменилось. Но одно в жизни Ярика осталось неизменным — беспомощная и дикая ненависть к людям в форме.

***

Обратно ехали в полном молчании. Полковник ничего не спрашивала, ничего не уточняла — замерев на соседнем сиденье, невидяще смотрела прямо перед собой. Ткачев, то и дело бросая на начальницу обеспокоенные взгляды, мысленно крыл себя самыми последними словами. Он… он что, всерьез за нее боится? Боится, что эта жесткая, нет, жестокая баба, двуличная, лицемерная, лишенная каких-либо человеческих чувств… с ней может что-то случиться? Вот же бред! Она, первая выпустившая пулю в Лаптева; она, хладнокровно застрелившая Катю; она, способная обмануть и заморочить кого угодно — разве может она сломаться? Такую сталь не согнуть, не расплавить…

***

Дурнота шла волнами, душно и тяжело; комом застряла в горле. Во рту пересохло; мир перед глазами рассыпался на битые пиксели, задрожал, куда-то уплывая. До боли сдавило сердце; ощущение бредовости всего происходящего накатывало медленно, но неотвратимо. Это все неправда, какой-то нелепый и жуткий сон… Это не с ней происходит, не в ее жизни… Но страх наползал лавиной, словно накрывал плотным удушливым одеялом, погребая под собой остатки выдержки, спокойствия, саму реальность. Ира с трудом нащупала ручку двери, не понимая, почему каждое движение онемевших пальцев дается с таким трудом, почему не получается дернуть эту гребаную дверцу, чтобы впустить хоть немного свежего воздуха в салон, из которого, казалось, выкачали весь кислород. В последнем усилии привалилась к двери, уже не слыша сама себя, бросила Ткачеву глухо и хрипло:       — Останови… машину… Автомобиль дернулся и послушно замер. Ирина, пытаясь нажать на ручку, с ужасом поняла, что пальцы совсем перестали слушаться, а потом что-то черное, неподъемное, не позволяющее дышать, навалилось на грудь, выбивая из легких последний воздух. Единственное, что успела заметить Ирина, прежде чем рухнуть в непроглядную стылую тьму — потемневшие глаза Ткачева, в которых, как в зеркале, отразился накрывший ее саму панический страх.