Амбивалентность

Прошел уже час с того момента, как доктор с повадками добродушного садиста вколол ей какую-то гадость — и с каждой минутой Ирина чувствовала себя все хуже и хуже. Боль, поначалу тупая, ноющая, разрасталась, набирала силу, проникая, казалось, в каждую мышцу, становилась все острее и нестерпимее. Ира, затихнув, сжавшись на постели, сначала ждала, что отпустит, отхлынет; потом начала метаться по тесной палате раненым зверем. И только когда сил уже совсем не осталось, рухнула обратно на койку, привалившись спиной к стене и почти ничего не соображая. Именно в этот момент и заявился Пожарский.       — Что, очень больно? Ничего, это только разминка, дальше будет еще веселее, — полковник наклонился к самому ее лицу, усмехаясь. Взгляд у него был холодный, изучающий, если не сказать любопытный — совсем как у ученого, наблюдающего за ходом интересного эксперимента. Ирина содрогнулась. «Да он же натуральный психопат!», — промелькнуло в голове сквозь тугую пелену боли.       — Что за дрянь вы мне вкололи? — непослушными губами с трудом выговорила Ирина, тяжело дыша.       — Спецсредство, — с ухмылкой ответил Пожарский. Отошел от койки, расслабленно развалился на стуле. — Хорошая вещь, а главное действенная. Даже самые тренированные мужики больше двух часов не могут продержаться. Крутые террористы под этим препаратом нам всех своих подельников сдавали…       — Но я-то не террорист, — пробормотала Ира, с отвращением чувствуя надвигающуюся слабость. — Что вам от меня нужно?       — Я уже говорил, что мне нужно. Неужели все эти ваши шестерки стоят таких жертв? — полковник презрительно скривил надменное лицо. — Ни за что не поверю. Вы же умная, деловая женщина, до такого звания дослужились… Вам уж точно не привыкать идти по головам. Так что за дурацкое самопожертвование? Неужели кто-то из всех этих недоумков стоит того, чтобы так мучиться? Алкаш Фомин, чистоплюй Щукин, раздолбай Ткачев, истеричка Измайлова с ее муженьком… Да они мне все и не нужны! Мне нужен только тот, кто убил Григорьева. Он один! Все!       — Зачем? Зачем он вам? — слабо спросила Ира. Голова кружилась, руки тряслись, путались мысли. Другие держались два часа… А сколько выдержит она? И что будет дальше?       — Надо, — лаконично отозвался полковник, подобравшись. — Ну? Решайтесь. Ирина молчала, ощущая, как капля за каплей утекают силы. Больно… Господи, как же больно… И очень, очень страшно…       — Смотрите, — в наплывающем тумане Ирина с трудом различила, как Пожарский вынул из кармана пиджака какую-то ампулу. — Это антидот. После укола через десять минут вы уже забудете о действии препарата как о страшном сне. Всего одно ваше слово. Одно слово. Ирина бессмысленным взглядом смотрела на ампулу в руках эфэсбэшника. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что он нагло блефует, никакого антидота нет и через два часа она просто умрет от боли…       — Хорошо, — с трудом шевеля губами, почти прошептала Ирина. — Хорошо, я скажу. Пожарский сорвался со стула, словно подброшенный пружиной. Навис над ней, жуткий, бледный, меньше всего похожий на человека.       — Ну? — спросил странно звенящим голосом. — Кто? Кто это сделал?!       — Я. На несколько бесконечных секунд в палате повисла страшная, мертвая тишина. А потом — в тумане нестерпимой боли Ира даже не уловила движения — Пожарский рванулся к ней и ударил. Наотмашь, безжалостно, сильно — так, что в голове оглушительно зазвенело, а перед глазами звездопадом осыпались искры.       — Тварь, — процедил полковник, тяжело дыша. Цепко ухватил ее за плечо. — Где тело?       — Я не знаю, — прошелестела Ирина, уже не слыша своего голоса. — Не знаю… Могу показать, — и наконец провалилась в спасительную непроглядную теплую тьму.