Могила для Дюймовочки

      Утро никогда не бывает уютным. Оно имеет холодные оттенки, серое небо, висящее над блоками однотипных домов, и прозрачное солнце, плавно разливающее бесцветный свет по мокрому асфальту. Город не просыпается, он встает из своей могилы, чтобы несколько часов играть роль, называемую бурлящей жизнью, в которой роботами шныряют по извилистым улицам безликие люди, сломанные в душе, с кривыми руками и ногами, шаркающие при каждом шаге, с трудом выдерживая ношу, которая с каждым восходом солнца становится все тяжелей. Плечи вяло опускаются, легкие устало набирают в себя грязный воздух, а глаза слезятся от недосыпа, опускаются вниз, мимо столешницы, на которой фото - память, ломанная, прожженная по краям, практически изрезанная лезвием, но все еще живая. Память - единственное, что все еще теплится в слабом теле, которое уже три года существует на автомате, выполняя все необходимые функции, чтобы не умереть физически, потому что душа давно сгнила, похороненная под грудой боли.       Аратака Рейген вновь скуривает пачку за одно лишь утро, нещадно, одну сигарету за другой, смотря сонным взглядом в треснувший ламинат, игнорируя беспорядок на кухне, заплесневевшую еду на столе, игнорируя вообще все вокруг, чтобы не заострять внимание на том, что приносит ужас и тепло одновременно. На фото, лежащее на столе рядом с пепельницей, падает пепел, перекрывая улыбающиеся лица, рубленную, словно по линейке, челку и крепкие объятия, которые когда-то значили слишком много.       Когда-то.       Через час придется покинуть прокуренную обитель, рвануть к поезду, чтобы скоротать дальнейший будничный день в офисе безликим клерком, которым теперь быть Рейгену до конца своих дней. Он готов, лишь бы ему больше ничего не напоминало о прошлом, от которого он пытается вяло убежать, каждый раз с хрустом в шее оборачиваясь и давясь кровью от увиденного за спиной.       Спустя дни, месяцы, годы его руки все еще помнят пальцы, в которых заключена невероятная сила, которые с годами возмужали и стали до дрожи изящными. Помнят резкие скулы, которые сменили детскую пухлость, помнят возмужавшие плечи и стрижку, которая упорно не менялась, потому что ему, Рейгену, она невероятно сильно нравилась, выделяя этого человека среди остальных своей банальностью.       Как он там? Возможно, сейчас он счастлив, действительно счастлив, ведь Кагеяма хотел всегда именно этого, как бы избито его желание не звучало. Чтобы было тепло в объятиях, чтобы ничего не выводило из себя, чтобы не было боли и страха все потерять. И чтобы его принимали таким, какой он есть, видя в первую очередь именно его, Моба, а не его силы и возможности. И Рейген пытался все это дать ему, пытался со всей своей пылкостью и напористостью, ломано и неумело, словно это было в первый раз.       И ему действительно казалось, что такое с ним впервые, что именно этот мальчишка с годами переворачивал его мир с ног на голову, изменял взгляды на жизнь и учил тому, чему никто другой не смог бы научить. Не он, не Аратака Рейген был наставником и учителем в их дуэте, нет, это Моб учил его, учил быть настоящим, учил любить, учил делиться любовью.       Но людям свойственно все терять, ломать собственными руками, с хрустом, на множество частей, бить со всей силы о стену, а затем рыдать над сломанным, потому что это сломанное - самое дорогое и самое важное, что было в их жизни. Вот и он, Аратака, сломал все то, что так бережно выстраивал Шигео, желая быть счастливым.       Время должно лечить, зализывая раны шершавым языком, но оно лишь зубами впивается в едва заживающие рубцы, сдирает корку, заставляя порезы вновь и вновь кровоточить, упивается болью и наблюдает, как все становится хуже. А Рейген тонет в своей боли, не желая и не пытаясь ничего менять.       Было до отвращения сложно принимать тот факт, что Кагеямы не хватает. Все еще не хватает, спустя годы, спустя сотни скуренных пачек сигарет, этого мальчишки все еще не хватает, до ноющей боли в груди, до обжигающих слез, до ностальгирующих снов. Аратака все еще его помнит, помнит все, что было между ними, хранит все фотографии, которых так немного и которые от этого такие значимые. Он вскрывает себе грудную клетку каждое серое утро, раз за разом смотря на разбросанные на запачканной столешнице снимки, на которых запечатлено их время, мгновения, в которые они оба были счастливы. Мгновения, которые никогда больше не вернуть.       Стрелка часов неумолимо ползла вперед, выгоняя усталое тело из холодной квартиры на не менее холодную улицу, к безликим прохожим, ломано шагающим по своим делам. Каждый из них имеет свою боль, что окурком тлеет в ребрах, хранит ее бережно, словно она что-то дорогое и важное, позволяет пеплу отравлять внутренности, стирая эмоции с бесцветных лиц, которые мешаются в единую толпу, связанную узлом обязанностей перед кем-то, кого никто никогда не видел. Каждый день все идут по заученному маршруту, на автомате делают одно и то же, и Рейген один из них, часть этой толпы, коротающей свою жизнь до могильной плиты.       В поезде укачивает. Скорее всего от голода и никотина, что осел толстым слоем на слабые легкие. Аратака нервно упирается лбом в трясущееся стекло двери, игнорируя наклейку с предупреждением, смотрит на мелькающие станции, на людей без лиц, пытается о чем-то думать, но в голове пусто, а желудок мерзко бурлит, сообщая о том, что скоро начнет пожирать сам себя. Плечо ощущает резкий толчок после очередной остановки - видимо, кто-то не рассчитал скорость. Мужчина медленно оборачивается, глаза упираются в темную челку, рубленную, словно под линейку, и карие глаза, смотрящие прямо, куда-то сквозь Рейгена, словно его не существует вовсе.       Внутри все падает, мозг неожиданно вспоминает о своей способности думать, отчего мысли и воспоминания молотком ударяют по вискам, а губы предательски дергаются. Кагеяма Шигео. Именно в эту секунду. Именно в этом вагоне. На маршруте, по которому он никогда не ездил. Аратака понимает, видит, как Мобу некомфортно, как он опускает взгляд и пытается отвернуться в набитом людьми вагоне. Его плечо, схваченное черной тканью пиджака, небрежно трется о плечо мужчины, но молодой человек упорно пытается развернуться, игнорируя взгляд темных глаз. Рейген ничего не говорит, лишь тихо выдыхает, немного отстраняясь, позволяя самому дорогому в жизни человеку отвернуться, потому что это необходимо им обоим. Но он готов поклясться, что дрожащие пальцы, сжавшие его рукав - это не его больное воображение.       Поезд колыхало, на виски давил шум в вагоне, который волной ходил от одного угла к другому. Аратака пытался дышать спокойно, выдыхая горячий воздух на давно запотевшее стекло, пытался сфокусироваться на однотипном пейзаже за окном, но ощущение, как его рукав сжимают все сильней, не позволяло быть спокойным, не позволяло нормально думать, мысли хаотично плясали, узлами перевязываясь с воспоминаниями. Картинками перед глазами плясали события прошлого, как они вместе ездили на вечернем поезде в никуда, рандомно выбирая станцию, лишь бы отсрочить время расставания, которое так нещадно резало по груди. Шигео в дороге всегда засыпал, небрежно падая головой на плечо Рейгена, подвигался ближе, пряча тонкие пальцы в рукаве серого пиджака, сминая ткань, словно если он отпустит его, то все происходящее пропадет. Если мужчине не кажется, если сейчас Моб действительно сжимает его рукав, то это может быть просто привычка, которая не умерла с годами. А, возможно, ему просто кажется, и ткань пережата кем-то просто из-за толкучки в вагоне.       Нужная станция приближалась, до выхода оставалось всего две остановки. Интересно, на какой станции выйдет Кагеяма. Если он выйдет на той же, что и Аратака, есть ли шанс заговорить с ним? Рейген столько всего хотел сказать этому мальчишке. Со временем все встает на свои места, и его мозги тоже, тыча носом его в его же ошибки, как провинившегося кота в обоссанные тапки. Смотри, Аратака, что ты натворил из-за своей тупости, что потерял, теперь жри это дерьмо сам, расхлебывай, топя себя в чувстве вины перед Шигео, который ничего плохого никогда тебе не делал, а ты так нещадно растоптал все, что между вами было. И Рейген тонул в этом чувстве вины, тонул, захлебываясь, падая на самое дно, но сейчас ему хотелось всплыть, схватиться за теплую руку, посмотреть в красивые глаза и сказать о том, что ему очень жаль, что ему не хочется больше ощущать эту боль. И что он, Моб, действительно заслуживает только самого лучшего.       Но Кагеяма выходит на следующей остановке, отстраняется, не оборачиваясь, отпускает рукав, оставляя смятый след от дрожащих пальцев. А Рейген продолжает стоять, уткнувшись лбом в запотевшее стекло, смотря на серый пейзаж за окном и ненавидя себя за все, что привело их обоих к этой ситуации.