Длинная темнота

Сейчас Утро встретило меня пробивающимися солнечными лучами сквозь замороженные окна в гостиной. Я вышел на улицу, привычно протер лицо снегом и нашел, что день был на удивление приятен. Вдали, на просеке паслись олени, выискивая под снегом незамысловатую пищу; солнце поднималось с той стороны гор, где лежал мой разбитый самолет. Его остатки. Я вернулся в дом, выпил немного воды (теперь ее здесь было в достатке), доел последний батончик и вспомнил, что прошла ровно неделя, а это значит, что мне нужно снова сходить к самолету. Ничего особенного, просто запланированный еженедельный моцион, чтобы достать еще немного провизии из контейнеров разрушенного самолета, и заодно не умереть со скуки, находясь в одном месте. Я собрал кое-какие вещи, взял самодельный крепкий лук со стрелами, мешок и пару килограммов оленины и двинулся в путь. Метели сегодня не предвиделось, и вообще погода была лучшей из тех, в которые мне доводилось идти в горы. Мне даже не встречались волки, так что уже через четыре часа я прибыл на запланированное место. В горах, правда, гулял ветер вкупе со снегом, но настроение мое оставалось приподнятым, насколько это было возможно для ситуации. Я расставил ловушки для кроликов неподалеку и вернулся в хижину. Здесь у меня оставалась пара оленьих шкур, банка с антисептиком и еще кое-какая мелочь, не столь важная, чтобы таскать ее с собой повсюду. Утром я планировал проверить ловушки и выйти в путь к вершине. Немного разобрав вещи и освободив добрую часть рюкзака для будущей провизии, я развел в буржуйке огонь и подогрел часть мяса. После скромного однообразного ужина я задумался о продолжении своей исповеди. Конечно, я не брал с собой фонаря, но благодаря свету от огня он был и не нужен. Буржуйка прекрасно освещала крошечный домик, и я устроился прямо на полу перед ней, постелив потрепанное одеяло с кровати. Проснулся я в потемках от пронизывающего холода: дрова давно прогорели, огонь потух. Испещренные трещинами ставни не закрывались, так что ветер беспрепятственно проникал внутрь хижины и нещадно быстро охлаждал прогретое помещение. Я поспешил натянуть пуховик и шапку и снова устроился на скрипящей кровати, свернувшись немыслимой гусеницей. Мышцы сокращались, но двигаться не хотелось. Я успокаивал себя тем фактом, что в хижине намного безопаснее, чем на улице, и — хоть ненадолго — но теплее. Чужая одежда неприятно отдавала мокрой псиной, чем-то гнилым и бог весь чем еще, и этот запах крепко приклеивался ко мне. Я облизал потрескавшиеся и сухие губы. Немного хотелось есть и пить. Я с трудом приспосабливался к постоянному чувству жажды и голода. Этой ночью я спал ужасно плохо и все время просыпался от скрипа ставней, борясь с тяжелыми мыслями и снова с трудом засыпая. Едва первый дневной свет начал проникать в приоткрытое окно, я крепко уснул. Проснулся только через несколько часов, когда хижина была уже ярко освещена. Холод перестал сковывать конечности, и я, немного отдохнувший, встал с кровати и отправился по своим делам. Тогда (10-20 декабря) Предположительно, к середине декабря я имел столько вещей, что задумался об устройстве постоянного склада для их хранения и запасов впрок. Встал закономерный вопрос о месте его размещения, и я не торопился с выводом, потратив на раздумья несколько дневных часов. В горах, конечно, было куда безопаснее, чем в долине, но там практически не водились кролики, да и олени были скорее редкостью, чем правилом, так что ветхую, продувавшуюся ветром насквозь хижину я сразу оставил в разделе неосуществленных мыслей. Склад должен был быть у воды, чтобы я мог ловить рыбу и охотиться одновременно. Я знал только два таких места — озеро на турбазе и шоссе на берегу моря. А здесь выбор мой, как говорится, был очевиден. Замкнутая почти со всех сторон непроходимыми горными пиками турбаза скорее угнетала меня, чем вдохновляла на существование, да и обилие хищников не прибавляло желания поселиться именно там. Шоссе же было достаточно открыто, но и одновременно защищено от бурь и всяческих животных. По дороге я мог легко передвигаться, куда заблагорассудится, а сама мысль о близости поселка неплохо успокаивала меня. В течение пары следующих дней я перетащил все свои пожитки в трейлер у лесозаготовительной стоянки, разложил по полкам вещи и, таким образом, немного обустроился. До поселка было не больше двух часов пути, а если идти напрямую по ледовому стану — и того меньше. С тыла располагался густой лес с пушистыми елями и редкими кедрами, усеянный когда-то вытоптанными тропинками, а сейчас — заваленными снегом. Впереди простиралась бескрайняя ледовая гладь; кое-где, словно буйки на воде, возникали крошечные рыбацкие домики. Со своего берега я мог разглядеть, по крайней мере, два больших острова, до которых мог добраться. У меня оставалось довольно много всяких консервов, батончиков и даже две больших банки с арахисовой пастой, а у входа в трейлер, под ящиками я мог хранить оставшееся оленье мясо и не беспокоиться, что до него доберутся волки. Еще два дня я потратил на исследование местности со стороны леса и обнаружил истерзанную тушу оленя в овраге, с которой снял шкуру и кожу. Потом я немного побродил вокруг, чтобы сориентироваться, и выяснил, что если подняться в гору, то через заброшенную шахту можно перебраться на другую сторону склона и спуститься прямо в долину. Таким образом, за несколько часов пути я мог добраться до усадьбы. Я точно не ошибся с выбором места. В тот же вечер, воодушевленный, с ружьем наперевес я отправился изучать ближайшие рыбацкие домики. Пара прогнивших поленьев, помятая банка содовой и моток черных ниток — вот и все, что я нашел в тот раз. Разве что деревянные ящики я мог использовать как дрова для костра. Возвращался я затемно, когда столкнулся почти лицом к лицу с волком. Он бродил вдоль берега, обнюхивая стоянку лесосплава в тех местах, где еще несколько часов назад рыскали олени в поисках пищи. Спина его была сгорблена, а уши навострены — он прислушивался к каждому звуку ночного леса. Я замедлил шаг, прислушиваясь к себе, но не испытывая перед волками ни страха, ни неприязни. — Эй! — негромко крикнул я ему, нарушив тем самым упокоенную тишину, царившую вокруг. Волк замер, поднял мохнатую голову и посмотрел на меня. Правда, я не видел глаз, но мне казалось, мы смотрели точно друг на друга. Он пригнулся к земле, как бы исподлобья еще разок осмотрев и оценив меня как противника, и потоптался на месте, не зная, как себя повести. Судя по поведению, он был даже более напряжен, чем я. — Эй-эй, — помягче сказал я, протянув руку в его сторону. Нет, я его не опасался. Он был не со своей стаей, и я застал его врасплох. Если мне и грозила опасность, то лишь если я сам его спровоцирую. Волк, похоже, догадывался о моей уверенности, потому что спустя несколько секунд он самодостаточно побрел дальше распутывать олений след, словно забыв про нашу встречу. Но мне был не по душе такой холодный прием. Я медленно снял с плеча ремень дробовика, прижал к себе оружие и взял волка на прицел. В глубине души я вовсе не хотел стрелять в этого несчастного зверя, который шел по своим делам и не подозревал о том, что против него наставлено ружье, но мной двигала незримая сила, которая ясно дала мне понять: если я не убью этого волка сегодня, то завтра стану добычей для его собратьев. Шелестя одеждой, я снял ружье с предохранителя и, не примеряясь особенно, выстрелил куда-то в темную волчью спину, чтобы припугнуть его. Он взвизгнул совсем как объятый трепетом пес; то ли от страха, то ли я действительно задел его пулей, но волк бросился прочь, скрываясь тенью в свалке бревен. Действия мои были глупы и непродуманны, потому что теперь он мог полноправно заинтересоваться моей личностью и проследить путь до моего трейлера, чтобы напасть в отместку. Какие бы мысли не были у этого волка, я вынужден был решить его судьбу сейчас. Я двинулся к нему под предостерегающий шепот ветра среди еловых лап в лесу и скрип по льду собственных тяжелых ботинок. У самого берега я услышал тихое рычанье, что означало не иначе как готовность напасть. К сожалению, я не обнаружил источника этого рычанья заранее, что было роковой ошибкой. Мне не пришлось ждать долго — волк выждал, когда я окажусь к нему ближе, чем следует, и одним ударом сбил меня с ног. Сверкнув белыми зубами в темноте, он схватил ружье, но не смог вырвать его из моих рук, и мне удалось довольно ловко оттолкнуть его назад, выпустив при этом оружие. Зверь воспользовался моей беззащитностью и бросился на меня снова — на сей раз, он рванул часть моей куртки в районе груди, чуть зацепив клыками кожу. Одной рукой прикрыв горло, я поставил другую препятствием между собой и взбешенным зверем, но и это не предвещало ничего хорошего. Рука моя оказалась в его пасти, и я вскрикнул от резкой боли, вспыхнувшей в кисти. Предпринятая мной очередная попытка толкнуть волка в сторону принесла лишь частичную удачу, и освободившейся рукой я сумел извлечь из-за пазухи припрятанный нож на случай подобных атак. Почуяв неладное, волк отпрянул от меня сам, позволяя мне увидеть рану у него на боку, почти у самой лопатки. Он истекал кровью, хотя и не собирался сдавать позиции. Благодаря его замешательству, я смог поудобнее взяться за нож и рассчитать силу и место удара. И ждал следующего броска. Ожидания мои были оправданы — волк из последних сил бросился, рванув куртку на локте, которым я заслонялся от укусов, и теперь ошибку совершил он. Точным ударом ножа в бок, под ребро, я заставил его взвизгнуть и упасть на землю. Раненое тело его обмякло за пару мгновений, и судьба волка была решена. Восстанавливая дыхание, я собирал разбросанные по льду вещи и с трудом приволок брошенный у рыбацкой будки полупустой рюкзак. К тому времени зверь совсем испустил дух, и я со спокойной совестью перебирал между пальцами свалявшуюся, липкую от крови шерсть и совершал точные надрезы на еще теплом теле. Мне нужна была его шкура и кишки, но не мясо. Однако пару кусков я все-таки взял. Кто знает, когда мне снова улыбнется такая удача? Остатки трупа я привычно закопал в снег и притоптал ботинком. Лишь к глубокой ночи я вернулся в трейлер, имея под рукой все, что было нужно. Собрав разбросанные у домика поленья, я разжег огонь (погода выдалась безветренной на мое счастье) и собрал полный металлический таз снега. Так, под луной и в полной ночной тиши я жарил прекрасное жилистое мясо и сушился у огня, осматривая свои ранения. Когда снег в тазу растопился, часть я оставил кипятить для питья, а остальное использовал, чтобы отмыться от грязи и крови, а также чтобы очистить шкуру. В трейлере я взял немного медицинского спирта, чтобы продезинфицировать неглубокую рану на руке и вспухшие царапины на груди. Только после всех манипуляций я взялся за еду. Жесткое и отвратительное пресное мясо было на порядок хуже оленьего, но после всех выпавших на мою душу мучений, я съел почти половину того, что забрал. Остатки я припрятал на утро, выпил почти пол-литра воды и под затевавшийся в горах рассвет отправился спать. И сон этот был особенно ценен и приятен, чем все предыдущие. Сейчас Вскоре я перебрался в свой трейлер на берегу моря, и быстро понял, что бумага кончается. Оставались, конечно, газеты и немного книг, которые я не успел сжечь, но писать в них было совершенно неудобно. Я попытался отбелить от чернил газету, вымочив ее в растворе антисептика, но лишь испортил листы, превратив их в мягкую целлюлозную кашу. Некоторое время я действительно писал на полях кое-какие заметки, но они носили скорее практический характер, да и пустые полоски кончались с катастрофической скоростью. Чтобы упорядочить записи, я вырезал исписанные поля и кое-как скреплял их с помощью ниток, создавая своеобразные блокноты. А потом… Потом кончились и они. Я сгреб все записи, все листы в кучу, сложив в один из ящиков, и спрятал под кушетку. Потом собрал рюкзак, взяв только самое легкое и необходимое, и покинул свое последнее пристанище. Я больше не мог писать, и исповедь моя осталась незаконченной. Значит ли это конец моей истории? Эпилог [последняя запись в дневнике] (25 января — 2 февраля) Вчера я впервые был к живому волку ближе, чем когда-либо, миновав этап его умерщвления. Дело было так. Я отправился рубить дрова и собирать ветки для костра (после ночной бури их поломалось целое множество, и валялись они повсюду). Ветер со снегом, по-видимому, разогнал всех зверей по убежищам, и я благополучно таскал поленья к трейлеру до наступления темноты. Уже вечером, неся последнюю вязанку дров домой, я приметил вдалеке волка. Пытаясь обойти его и остаться незамеченным, я обратил внимание на странное поведение животного — он шел, понурившись, с опаской крутил головой по сторонам. Я уже хотел было шмыгнуть на заметенную дорогу — до трейлера оставалась пара десятков метров — как волк тут же замер на месте, прислушался и вдруг посмотрел прямо на меня. Посмотрел ли? Его глазницы будто подсвечивались изнутри мягким голубым светом. Мочка носа слабо дрогнула. Он не мог меня увидеть, даже если бы захотел. Перед глазами его была лишь темнота длиною в жизнь. Он был слеп навеки. Слух и обоняние, однако, не подводили его, а может, и полностью заменяли отсутствие зрения, так как он обеспокоенно заворчал в ответ на мои шаги. А когда он снова продолжил идти, я обратил внимание на то, как он пригибает голову к земле и ловко петляет между деревьев, попадающихся на пути. Я решил немного проследить за ним, но стоило мне приблизиться слишком близко, и он сразу реагировал глухим рычанием. Наконец, волк привел меня к обрыву. Осторожно он подкрался к краю, долго принюхивался, прислушивался к своим ощущениям, но выглядел весьма уверенно. Усы и нос его активно зашевелились — он давно почуял запах человека поблизости, но нападать вовсе не собирался. Я невольно отступил назад, чуть не поскользнувшись на снежном склоне. Волк принялся обеспокоенно оглядываться, обнюхивать снег возле лап, но волнение его длилось недолго. Забыв о моем присутствии, он поднял морду в темнеющее небо и вдруг страшно взвыл прямо в пустоту. Вой его был пронзителен, наполнен печалью и в то же время — огромной силой. Я даже мурашками покрылся с головы до ног, наблюдая за этим невероятным зрелищем. Душа волка вырывалась из груди и стремительно распространялась в пустоте, а вой все не прекращался. Он поглотил и меня, и вековую сосну, за которой я зачем-то прятался. Ее мохнатые лапы неустанно раскачивались — то ли от ветра, то ли от оглушительного воя, охватившего все пространство вокруг.