Таких не берут в космонавты

Ледяной эдемский дождь лупил по окнам дома мелким калибром. Хлопнула вакуумная крышка закатки, Ивановна поставила на стол банку маринованных груздей последнего урожая и тихонько вздохнула: — Кончился лес… Степановна не ответила, хмуро глядя в дождевую рябь за стеклом, туда, где лесоразработка пожирала гектар за гектаром, оставляя красную распаханную рану на земле. Весной налетят грачи-фермеры, примутся делить пашню, натыкают теплиц, затянут все под пленку — и леса уж точно не станет. Не прорастут больше на ободранной равнине омлохи, не налетит мелкого семени берез и радужной ели. Кончился лес, да. Вот прямо сейчас — кончается. Исторический, етить его, момент! Над крышей прогудел движок лесничьего флайера. — Леший с кибером в район полетели, расчет брать. И отпускных, говорил, за три года осталось, — продолжала рассказывать об очевидном Ивановна, глядя куда угодно, но не на собеседницу. Им обеим было тяжко и тоскливо от этих перемен, таких скороспелых и наглых, бесцеремонно сжиравших не лес — их самих, их последние годы ли, месяцы… Но на Степановну смотреть было просто страшно. Несгибаемая и бойкая прежде старуха глядела за окно на свежую вырубку — как в раскрытую могилу, куда ей самой предстоит лечь. И Степановна вдруг поняла, что не хочет больше оставаться здесь, на планете, распяливающей перед ней земляную красную пасть. Она выпрямила, насколько это было возможно, радикулитную спину, зыркнула на лесорубочные комбайны остро и зло. Ткнула в окошко оттопыренный средний палец, а в банку с маринадом — нож, и выудила оттуда черный груздь. — Вот им всем! Ивановна улыбнулась лукаво и, поставив на стол дымящую кастрюлю с картошкой, и сказала: — Купила бы ты, Степановна, корабль! Все лучше, чем доживать на похоронную заначку!