Der Parasit

      Скользяще, словно полотно шелка по коже, ощущается голос. Звук, мычание, какое-то завывание… Что это? Голос ли вообще?       Его словно вытащили из толщи воды, где все услышанное было искажено рефракцией и не имело четкого звучания. Механические колебания, игнорируя законы физики, растворялись в пространстве, не имея отражения внутри этой среды.       Издав протяжный стон, Аккерман попытался открыть глаза, но его тело не слушалось, мышцы, будто игнорировали приказ нервной системы, будто ими командовал кто-то другой.       — С вами все в порядке? — вновь раздался женский голос где-то справа.       Сердце ухнуло, замедлив наступление следующего удара.       Обыденно-безразличный, совсем другой голос встретил его после неожиданного пробуждения. Леви не помнил обстоятельств, при которых ему пришлось очутиться здесь. И почему он спал. А спал ли?       Что с ним происходит? Словно маленький потерявшийся ребенок, которому для успокоения нужно услышать голос матери, Леви — хотел слышать лишь ЕЕ голос.       Всегда с нежностью обращающийся к нему, иногда взволнованный и переходящий на более высокие ноты, когда он влипал в передряги. Ее голос всегда рассказывал ему все, что происходило, пока он спал. Или не спал. Такой родной и даже опьяняющий…       Ее голос — музыка для его ушей. Любимая мелодия, что восстанавливала душевное спокойствие. Почему пластинка больше не играет?       Почему…?       Бывший капитан предпринял попытку повернуться и открыть глаза, но тщетно. Он продолжал не чувствовать своего тела, будто он растворился, превратившись в жидкость и слился с ручьем, пропадая в его беспокойных потоках. Ему была нужна старинная карта или собственная путеводная звезда для своеобразного плавания не менее странного моряка в этом одиноком водотоке жизни.       Для него компасом в жизни был тот голос, что заставляет идти к первому лучу рассвета. Тот голос, что помогал ему забыть боль.       Голос Еванджелины.       С самых первых дней его несправедливо спасенной жизни звучащий в его голове. Самые тяжелые и переломные моменты, произошедшие с ним, со временем становились забытыми пустяками, если она так говорила. Чтобы он не пережил, был способ, который мог избавить его от этих страданий — как только его касались ее ласковые руки, а грустный взгляд с сожалением смотрел на намучившегося бывшего капитана.       «Где же она?»       — Где же она? — повторил вслед за своими мыслями Аккерман.       — Кто? — вновь раздался незнакомый голос.       — Моя жена… — ответил Леви.       — Не знаю. Вас привел дежурный.       — Что?.. Какой еще дежурный?       Наконец, штурман вернулся и начал отдавать правильные команды — с трудом, Аккерман смог открыть глаза. Он напрягся, совершенно не помня, почему оказался здесь, заставляя мозг ассоциативно вспоминать предшествующие события. Не вставая, мельком оглядываясь, бывший капитан признал в небольшой комнате стандартный медкабинет.       — Потеря памяти? — хмыкнув и сделав пометку, а затем, устало вздохнув, женщина продолжила: — Вы упали обморок в кабинете старшего комиссара Трэксли. Не знаю подробностей вашей беседы, но как только вы встали со стула, сделав пару шагов — упали замертво. Головой, кстати, резко не шевелите, вы хорошо приложились…       — «Только что мои сотрудники посетили ваш дом, и у меня для вас плохие новости — в подвале найдено тело молодой девушки без признаков жизни более двенадцати часов. Как вы можете это объяснить?»       — Нет…! — выдохнул Аккерман.       Память услужливо воскресила в своей импровизированной картотеке последнее, что услышал Леви перед тем, как потерять сознание.       Тело… в его доме… в подвале.       Он почувствовал, что не может дышать, словно бы легкие больше не получают нервного импульса, заставляя мышцы сокращаться, совершая очередной вдох. Резкий приступ паники, а затем и спазм удушья скрутил бывшего капитана, заставив скатиться на пол с жесткой кушетки. Истерический порыв от осознания того, что произошло, завладел разумом Аккермана, затмив все его естество.       От резких движений в глазах тут же потемнело, а голова загудела от давящей боли, заставив бывшего капитана мучительно вскрикнуть.       — Тише-тише. Месье, держите его!       До плеча коснулись. Леви дернулся, словно испуганный зверь. Это снова была не она…       — Где моя жена? — встревожено спросил бывший капитан, полный надежды, что ему не повторят тех страшных слов, что он услышал в кабинете Трэксли.       — Я не знаю… Тише!       — Где моя жена?! ЕВА? ЕВА, ГДЕ ТЫ? — обращаясь в пустоту, закричал Леви, теряя последние остатки самообладания.       Поднимая подозреваемого с пола, дежурный попытался взять его в захват, чтобы тот в порыве начавшегося безумства не смог причинить вреда врачу, но тот то и дело пытался выскользнуть из цепких рук жандарма.       — Держите его еще крепче! — пригрозила дежурному женщина-врач, держа в руках шприц.       Заметив острие иглы, Леви замер. То ли страх, то ли когда-то в прошлом услышанный заветным голосом приказ: «не дергайся» сработал на нем, вовремя воскресший от воспоминания. Слишком часто он видел этот медицинский инструмент на протяжении его сознательной жизни. Пристально наблюдая за тем, как врач вводит инъекцию с раствором, Аккерман со временем стал чувствовать понижение тонуса в мышцах, а позже и зыбкую безмятежность, что прогоняла прочь тревогу.       Лишь смазанными звуками он слышал последние слова врача:       — Посадите его в одиночку и переоденьте в наши вещи. Следите, чтоб он руки на себя не наложил — он еще нуж…       Темнота вновь забрала его в свои крепкие объятия.       Он снова стал плыть по течению этих мрачных вод, не в силах выйти из ледяной воды отчаяния. Он лишь мог наблюдать звезды, что надеждой светили где-то высоко, там, куда ничья вытянутая рука не сможет дотянуться, но со временем казалось, что они становились тусклее. Источник света на земле — Луна — приняла необычный оттенок стали, разрезавший пространство своим отражением.       Понемногу, продолжая плыть, чувствуя, как от холода сводит суставы по всему телу, Леви начал слышать странные звуки: крики и стоны, стуки и звон. Издавал ли их человек или животное — он не мог понять. С каждым проплывшим метром ему казалось, что вся эта картина начинает исчезать. Рваными кусками, пропадая, то где-то справа, то с левого верхнего угла, то с середины. И, когда не осталось ничего, кроме бетонного потолка, он услышал:       — Очухался? — Кенни стоял напротив, подпирая стену спиной.       Его вид был уставшим, кажется, он отработал смену, а может, и не одну.       — Ты… Что происходит, Кенни?       Состояние Леви было как у человека, вышедшего из комы — наивный, не знающий и странный для окружающих. Старший Аккерман с недоумением посмотрел на племянника, но его честное, не понимающее лицо, заставило его ответить «как есть», без присущей ему доли сарказма в своей речи:       — Тебя задержали за избиением какой-то женщины, а позже в твоем доме нашли труп твоей жены. Против тебя выдвинуты серьезные обвинения…       — Это правда? — младший Аккерман знал, кто точно знает все.       — Ты мне скажи! Что за херня с тобой твориться, Леви?! Я мог спустить на тормазах первое происшествие, лично видел эту пигалицу, но твоя обожаемая женушка… За что ты ее? Зачем мне соврал?       — Нет, Кенни, я сказал, как было на самом деле… Я и пальцем ее не тронул!       — Я видел бумажки… — расплывчато начал комиссар, решив предупредить племянника. — Блять, прости, Леви! Я не знаю, что теперь делать! Если все так, то, не разобравшись, эти продажные свиньи уже приготовили обвинения против тебя. Я пытаюсь настоять на подробной экспертизе, потому что, судя по рассказам, у нее вся шея разодрана, она же астматичка была, но этим уродам намного проще, что…       — Что Я?! Я убил свою жену?! — выкрик младшего Аккермана не дал закончить Кенни его предположение.       Это был выстрел в упор — никто не верит ему!       Он чувствовал боль, которая не думала стихать. Ни одно лекарство в мире, ни один наркотик не мог заглушить ее, заставить его разум хоть на секунду забыть о ней. Он хотел начать бить стены, стесывая кожу на костяшках, истошно вопить, чтобы все знали, как ему больно.       Но он молча сидел на краю кровати, даже не чувствуя, как текут слезы и дрожат пальцы.       Ему было плевать, что Кенни увидит его слабым.       Ему было больно.       Так больно, будто он потерял часть себя. И это ощущение не покидало.       Ни на секунду.       Кенни что-то говорил, пытаясь проверить состояние племянника, но тот слабо реагировал на его слова.       Довольно поздно услышав приближающиеся шаги, старший Аккерман увидел подходившего к ним старшего комиссара Трэксли, что окинул их взглядом, полным пренебрежения.       — Готов признаться? — с вызовом произнес подошедший мужчина.       Аккерман промолчал, а Кенни недоброжелательно усмехнулся.       — Твое дело дополнено, сформировано и передано в суд. — То, с каким удовольствием он рассказывал неутешительные вести, наводило на мысли о садистической натуре и ушибленном чувстве справедливости Трэксли. — Перед процессом запросили отправить тебя на психиатрическое освидетельствование. Это может занять пару недель.       — А как же моя жена? — напомнил он старшему комиссару.       — А причем здесь она? Боюсь, ей уже все равно…       — Я хочу ее увидеть напоследок и… — Леви не хотел произносить эти слова вслух. — И… Ее ведь нужно похоронить.       — Кто-нибудь из ее близких родственников этим займется…       — Она сирота.       — Ну, значит, ваши друзья или профсоюз. Не волнуйся, ее тело придадут земле.       — Я могу написать прошение? — не теряя надежды, спросил младший Аккерман.       — Прошение чего?.. — не понял Трэксли.       — Я хочу увидеть свою жену и похоронить ее.       — Позволю напомнить, ты обвиняешься в…       — Я не виноват, а если и так, то еще докажите! — вскочил с кровати младший Аккерман. — Я хочу увидеть ее!       — Хах, — язвительно усмехнулся Трэксли. — Не думаю, что ты получишь одобрение, но я пришлю к тебе стенографистку. — Развернувшись на сто восемьдесят градусов, комиссар Трэксли хотел покинуть тускло освещенный коридор крыла одиночных камер, но:       — Слушай, Трэксли… — обратился Кенни.       — Старший комиссар Трэксли, для вас, комиссар Аккерман! — сделав интонацию громче, с укоризной выпалил мужчина. Как и многие, он недолюбливал необычного комиссара.       — Простите-простите, — переигрывая с сожалением, ответил Кенни, — такого глупца из подворотни не научили банальным основам вежливости, в отличие от вас, Монсеньор. — Пренебрежение старшего Аккермана сочилось в каждом слове. — Однако даже такой босяк, как я, знает, что для начала необходимо провести полную экспертизу, а не поверхностные исследования, и только после полученных результатов выдвигать обвинения в адрес подозреваемого Аккермана. К чему спешка, старший комиссар Трэксли? Позволю себе напомнить, экспертиза — сложный, трудоемкий и долгий процесс.       Сузив глаза и недовольно опустив уголки губ вниз, старший комиссар не спешил с ответом, пытаясь предостеречь собеседника от продолжения разговора своей гримасой, но Кенни вынуждал его к ответу.       — А может, кто-то имеет на вас влияние? Расскажите мне, я доложу в Национальную Ассоциацию, и, после проведения служебной проверки, вы сможете работать, согласно инструкциям. Как вам мое предложение?       — Отличная идея, комиссар Аккерман! Жаль, что ваш подопечный все равно окажется в исправительном учреждении. Ваши старания не помогут ему, ведь его вина — практически доказана!       — Я могу лично убедиться в документальной и исследовательской составляющей доказательной базы?       — Это конфиденциальное дело, и вы не имеете доступа к нему! Ознакомитесь с его деталями в суде, и, поверьте, вы, останетесь разочарованы… — закончил старший комиссар, поспешно покидая злополучное помещение.       — Ублюдок, чертов! Леви, я… — начал было Кенни, но племянник перебил его:       — Да, я знаю…       Стенографистка пришла только через сорок минут. Пока они составили прошение, подошел конец рабочего дня, и теперь его просьбу, изложенную в бумажном виде, смогут передать лишь завтра.       Время ускользало, а обстоятельства никак не складывались в нужный пазл. От этого бывшего капитана распирало чувство обиды и гнева.       Следующей ночью он не смог заснуть, лишь смотрел в потолок. Уже двое суток потеряны, а ответа не поступило. Притрагиваться к ужину желания не было. Казалось, он впал в анабиоз, абсолютно не реагируя на внешние раздражители. Так продолжалось до обеда следующего дня.       После «16:00» к нему пришла стенографистка, зачитав решение комитета.       «Отказано в прошении».       Он ее не увидит!..       Спустя пару дней крыло одиночных камер потревожил конвой для перевозки группы подозреваемых в преступлениях различной тяжести в психиатрическую клинику для проведения судебного освидетельствования. Леви не оказывал сопротивления, прилежно выполняя все требования, оглашенные служащими.       Ехать пришлось долго — около тех с половиной часов, судя по наручным часам одного из жандармов. Заключенным было запрещено разговаривать друг с другом, однако рассматривать «братьев по несчастью» — никто запретить не мог. В салоне не было окон, а четверо жандармов, стоявших в построении по периметру салона, не сводили с них глаз, как и с оружия, но, по крайней мере, ранее буйный бывший капитан не собирался нарушать дисциплину.       По приезду, небольшой группой заключенные вышли строем из служебного микроавтобуса и проследовали друг за другом к входу лечебницы. Там уже стояли трое санитаров вместе с женщиной, которая позже заполнила документы прибывших. Аккерман удивился тому, как на группу людей, таких, как он — она смотрела с безразличием.       Ее не волновали преступления, по которым выдвинуты обвинения и назначено освидетельствование. Ее не интересовала ни его внешность, на которую обычно велись молоденькие девушки-сверстницы, ни бархатистый и притягательный голос. Эта женщина, словно оболочка, стояла перед ним, выполняя на автомате заученные годами движения, но кто угадает — в каких облаках витала ее сущность?       На самом же деле, она просто ждала, когда этот день закончится. Как и все здесь. Врач, персонал и пациент ждали, когда этот день закончится. Все устали от безумия, пропитавшего эти стены. А Аккерман отлично вписывался в антураж обстановки, уставший от безумия его никчемной жизни.       После регистрации его провели в палату, сказав, что как у врача появится время для беседы, то за ним придут. Леви прождал весь вечер, ожидая тучного старика или неопытного юнца с идеально отглаженным воротничком рубашки.       Но за ним не пришли.       На следующее утро, когда прозвенел звонок, как в учебном заведении, спустя несколько минут в его палату вошли санитары.       Аккерман надеялся лишь на то, что освидетельствование не будет длиться долго, и он сможет вернуться и подать повторное прошение.       Но его отвели лишь на завтрак.       Бывший капитан молча наблюдал за людьми, что беззаботно уплетали подгоревшую крупу и пили подобие чая, и слушал, как трое за столом вели разговор на историческую тему. Казалось, эта столовая принадлежала рабочему кампусу, только истерические вскрики, нервозный тремор и иные проявления психических отклонений «особенных» пациентов, что завтракали за перегородкой, мешали отстраниться от создавшейся атмосферы привычной обыденности.       У Леви не было аппетита. Все время завтрака он уныло ковырял ложкой содержимое тарелки, думая о происходящем. До него, наконец, начала доходить одна простая мысль — свободного времени у него теперь будет предостаточно. Никто не будет торопиться, пытаться войти в положение, да и вообще услышать человека.       Только пациента. А пациент всегда болен — на то он и пациент, а врач нужен для того, чтобы его лечить, и он прекрасно знает, как это сделать.       От чего же будут лечить Аккермана?!       К слову, никто не обращал внимания на прибывших заключенных, с ними не знакомились, ни разговаривали. Будто их и нет вовсе. Сидя за общим столом Леви впервые за долго время задумался о реалиях настоящей жизни.       О своей настоящей жизни — той великолепной повести, что он создал и играл столько лет. Постановка была бы безупречна, если бы приглашенные актеры не пытались изменить сценарий основной пьесы.       Каждый человек, что сидел в этом помещении был целой повестью, не меньше, но для Леви было ясно одно — ни одна жизнь за общими столиками не закончится благополучно. Сейчас, еще в здравом рассудке, как оценивал себя бывший капитан, он понимал это, однако его не терзала грусть, смотря на эти истории. Из-за службы Аккерман привык относиться к человеческой жизни не столь значимо.       Люди — это ресурс, инструмент. Его этому учили, он в этом убеждался. Но это было давно. Сейчас, смотря на эти прожженные жизнью страницы, он думал иначе — ему впервые захотелось узнать, как тот или иной пациент дошел до того, чтобы сидеть в больничном платье и халате.       Что привело их сюда?       День проходил в общей комнате. Прибывшие заключенные заняли софу у окна, очевидно защищенного решеткой. Наконец, узнав, кто есть кто в их группе, по ходу беседы Леви понял, что еще никто не был на разговоре с врачом.       Солнце зашло в зенит — полдень. Медсестры начали мелькать в зале, выводя «особенных» пациентов. Те тряслись, что-то бормотали, но медленными, даже отрывистыми шажками шли к выходу.       Оглянувшись, бывший капитан отметил, что остались только прибывшие вчера.       Тут же к группе скучковавшихся мужчин подошла старшая медсестра и громко объявила:       — Итак, месье, профессор Тьерсен хочет провести с вами групповую беседу. Оставайтесь на своих местах. Санитары подготовят помещение, принесут необходимое. Надеюсь, мне не придется объяснять вам, что нужно вести себя спокойно и прилично, не нападать на санитаров и медсестер, чтобы не закончить этот вечер в смирительной рубашке?       Все кивнули.       — Отлично, хорошо, что вы немногословны. Впрочем, профессору это не понравится, мало ли, вы все здесь сумасшедшие…       Как и сказала старшая медсестра — зал наполнился работниками лечебницы. Стулья были расставлены в круг, санитары, закончив работу, остались в зале, а медсестры были рядом, подготавливая лекарства для пациентов.       Через четверть часа в помещении показался профессор Тьерсен. Поздоровавшись со всеми, врач жестом попросил заключенных занять места.       Его массивные руки с легкостью удерживали несколько папок, соответствующих каждому новоприбывшему на освидетельствование. Когда обвиняемые заняли произвольные места, Тьерсен зачесал темные волосы челки по направлению к затылку и пристально посмотрел на каждого, будто был на дознании. Кто-то дергался от его пронзительных карих глаз, кто-то словно пытался съежиться, прячась от врача. Были и те немногие, как Аккерман, кто ответно рассматривал врача, будто между ними было соперничество, как в детской игре «Гляделки».       Поставленный голос врача вводил заключенных в курс дела, объясняя меры и порядки последующего пребывания и проведения освидетельствования. Аккерман на секунду почувствовал, будто его монотонный, но не угнетающий голос начал вводить его в состояние, где над ним могло овладеть бессознательное.       Лишь переключив внимание с врача на ботинок одного из прибывших, он смог «вернуться» и снова продолжать слушать. Ранее Леви никогда не замечал за собой того, чтобы он так легко отвлекался или отстранялся от любой ситуации.       Тем временем, Тьерсен закончил свою речь и попросил каждого представиться и рассказать что-то о себе в нескольких словах.       Друг перед другом сидели: историк с расстройствами психики на сексуальной почве; инженер технологического процесса, с моментально вспухшей веной на лбу, стоило ему заговорить о жене, изменившей с его родным братом (судьба женщины не оглашалась); улыбчивый ремесленник, забивший чеканом насмерть надоедливого соседа-алкоголика; студент, что пытался изменить мир к лучшему и подготавливал нападение на городскую администрацию, желая завладеть местной властью, и бывший капитан, отслуживший на горячей точке — женоненавистник, судя по материалам личного дела.       — Генри, расскажите подробнее о произошедшем инциденте между вами и вашей женой на прошлой неделе? — выбрав следующего ответчика, Тьерсен просматривал его папку, параллельно следя за нитью разговора.       — Я вернулся с работы раньше обычного. Знаете… Как в анекдотах: жена меня не ждала так рано, поэтому в свое удовольствие мяла простыни… С… — несомненно, почетному инженеру было тяжело смириться с подобным позором, с которым смешали его доброе имя. — С моим родным братом, черт возьми! Я помню, что выволок этого предателя голышом, а потом вернулся к этой…       — Что же было дальше? — видя, как Генри задыхается от переполняющих его эмоций, врач побуждал заключенного продолжить свой рассказ.       — Я помню лишь то, что соседи оттащили меня от нее, а потом приехала машина скорой помощи, чтобы забрать еще живую Эллен.       — Вы считаете это нормальной поведенческой реакцией?       — Нет, конечно, нет, я должен был сдержаться. Но...       — Предательство — это всегда больно, я могу вас понять. Однако всегда нужно оставаться человеком. Так почему вы истязали свою любимую женщину?       — Она была очень красивой, я видел провожающие взгляды мужчин за ней и всегда сгорал от ревности. Сначала она не давала повода — была скромной и послушной, но всегда говорила, что я очень ревнив и не справедлив по отношению к ней. Она хотела расстаться со мной, говоря, что устала от моего недоверия, но я убедил ее, что этого больше не повториться…       — Как вы думаете, как следовало поступить?       — Не знаю. Я не могу понять причину, почему она это сделала: я хорошо зарабатывал и…       — Да ты ей кислород перекрыл своими комплексами! — Не выдержав этой обыденной, как мир, истории, перебил его Аккерман: — Мужчина — должен быть мужчиной, а не уязвленным мальчишкой.       — Что? — удивился Генри, не ожидая, что кто-то влезет в его рассказ.       — Сам как думаешь, почему ты постоянно ревновал ее? — разжевывая очевидные для бывшего капитана истины, Леви продолжил: — Отвечу так — потому что мамочка забила на тебя, и ей намного больше нравилось трахаться с отчимом, а не смотреть на твой кружочек с палочками, который ты называл «солнышком».       — Ч-чего? — искренне удивился инженер, продолжая сжимать кулаки от наступающего приступа ярости.       — Месье Аккерман, поясните вашу мысль. — Попросил Тьерсен к удивлению Леви, так как он думал, что врач остановит его.       — Я к тому, что вся его дикая, как у дворовой псины, ревность возникла тогда, когда единственная важная женщина в его жизни, т.е. мать — предпочла скакать верхом на отчиме, а не уделять время ребенку от первого брака. Генри, ты же рос с отчимом?       — Да, и что с того? Причем здесь моя мать и моя жена?! — как слепец вопросил заключенный.       — Предала-то тебя мамка, обиделся ты. И на нее и на всех женщин заодно. И вымещаешь на них свою нездоровую ревность и злобу.       — Да что ты обо мне знаешь, козел! Не смей поливать грязью мою мать — она прекрасная женщина, она воспитала…       — Садистического ублюдка, да, браво ей! — успевает произнести бывший капитан.       Генри тут же срывается с места и нападает на Аккермана. Остальные заключенные бросились в рассыпную, но их тут же остановили два санитара. Другие двое принялись оттаскивать разъяренного инженера от бывшего капитана. Тьерсен пролистывал другую папку, чей картон был, как метка, другого цвета.       Генри стараются увести как можно скорее, пока тот продолжает выкрикивать оскорбления в адрес Аккермана. Прибывших возвращают на свои места. Врач спокойно продолжает изучение дела.       — Почему вы меня не остановили? — решает узнать Леви.       — Хотелось проверить, насколько вы хороши — великолепная теория, достойная капитана в отставке! — закрывая папку, ответил врач.       — Нечего тут хвалить. Это было весьма очевидно.       — Послушать человека пять-семь минут, понаблюдать за ним, отмечая каждое движение тела и при этом правильно читая, может только профессионал. — Сделав, наконец, первый интонационный акцент на слове «правильно», Тьерсен продолжил: — С таким же успехом вы должны были понять, для чего предназначена общая беседа. Теперь я делаю вывод, что с вами смогу оптимально закончить освидетельствование сугубо на личных встречах. Благодарю, что не тратили мое время.       Хмыкнув и начав корить себя за не сдержанный колкий язык, из-за которого он сам усложнил себе жизнь, более Аккерман в беседу не включался.       За ночь Генри не успокоился. Утром он смерил Аккермана взглядом, полным желания отомстить за вчерашний позор. Завтрак прошел напряженно, за столом все молчали, но Леви не пугала эта гнетущая атмосфера.       Этим утром повар постарался на славу: гречку можно было поедать даже с неким удовольствием. Крупа была идеально сварена и подсолена, а кусочек масла добавлял порции «домашней» теплоты.       По звонку все встали из-за стола и, построившись, направились в общий зал. Играла классическая музыка, кто-то дополнял ее своими разговорами на темы спорта и истории Франции. Как понял бывший капитан — в прошлом эти трое работали преподавателями этого предмета в учебных заведениях.       Прибывшие, как и вчера, расположились на софе. Медсестра и санитар подошли к студенту, заставив его покинуть компанию заключенных. На его насиженное место сел ремесленник, который до этого ютился на неудобном подлокотнике.       Генри все это время был в противоположном углу общей комнаты, уставившийся в одну точку. Этот мужчина, которому по внешнему виду было немного за тридцать, уже имел на половину поседевшие волосы и глубокие морщины на лбу и переносице. Казалось, что даже успокоительные, которые продолжали действовать, не могли снять напряжение, которое годами не покидает его тело.       Студента по имени Жак не было примерно сорок минут. Все это время Аккерман наблюдал за жизнью за пределами этих безумных стен — прохожие в теплых одеждах следовали то друг за другом, то падали на середине пути, то отсутствовали вовсе.       — Кто из вас месье Леви Аккерман? — огласила медсестра.       Молча Леви встает и, поравнявшись с санитаром и медсестрой, понимает, что сейчас продолжит разговор с Тьерсеном. Пройдя мимо холла с регистрацией, он краем глаза успевает заметить, как женщина, что встречала их, делает пометки в личном деле Жака, а на входе уже ожидает конвой.       Неужели скоро все окончится?       Поднявшись на второй этаж, Аккермана заводят в четвертый кабинет справа — таблички на двери не было. Первой зашла медсестра, огласив фамилию и имя прибывшего, затем зашел первый санитар, заключенный и второй санитар.       Сотрудники психиатрической клиники кратко рассказали об условиях их беседы с врачом, пока Тьерсен был занят бумагами и не обращал на них внимания, будто он продолжал оставаться в кабинете один. Заняв кресло напротив стола психиатра, Аккерман, наконец, решил начать первым их диалог:       — Добрый день, доктор Тьерсен.       — Добрый день, месье Аккерман. Располагайтесь удобнее, у нас будет долгий разговор… — задумчиво проговорил врач, отложив медицинские бланки.       — Хм, а на студента вы потратили лишь две третьих часа… — позволил уточнить бывший капитан.       — А вы внимательны! — ухмыльнулся врач, однако его голос по-прежнему был монотонным. — Он — психически здоровый человек, мне более не потребовалось времени для консультации. — Ответил Тьерсен, пренебрегая правилами и оглашая результат освидетельствования своему новому пациенту.       — А я — нет? — задал встречный вопрос Аккерман.       — А вы — слишком хитры и хорошо обучены. — Подготовив новый лист и проверив ручку на уголке листа, темноволосый мужчина уверенно взглянул на Леви: — Вы готовы?       — Да. — Коротко ответил Аккерман.       — Назовите четырех космонавтов побывавших в космосе после Юрия Гагарина?       — Что?! — не ожидая подобного вопроса, который совершенно ничего общего не имею к нему, к его делу и вообще к психиатрии возмутился Леви.       — Ответьте на вопрос, месье. От вас более ничего не требуется.       Аккерман смерил врача недовольным взглядом, пытаясь понять логику проведения обследования, но начинал вспоминать заветные фамилии, играя по правилам Тьерсена.       — Армстронг, Коллинз, — тяжело выдохнув и прикусив нижнюю губу, бывший капитан продолжил лишь через минуту, вспомнив последние два имени: — Олдрин, Королев…       — Назовите температуру кипения воды?       Выражение лица, интонация голоса, взгляд — Леви следил за врачом, пытаясь понять его следующий шаг, перебирая все возможное варианты, однако тот был для него не читаем.       — Сто градусов.       — Назовите страну вашего места жительства?       — Французская республика.       — Какую форму имеет мяч?       — Круглую. — Наконец, бывший капитан кое-что вспомнил: — Я однажды проходил этот формат тестирования, когда меня отбирали в разведку.       — Прекрасно! — отвлекся врач: — Сколько месяцев в году?       — Двенадцать.       Тьерсен продолжать ставить пометки, и, благодаря своим быстрым ответам, Аккерман плавно переходил к следующему субтесту. К сожалению, методику он не вспомнил, а на некоторые вопросы отвечал по наитию. Некоторые вопросы повторялись раз за разом, а обследование растянулось на пару часов.       По итогу — недовольного Аккермана отвели в общую комнату.       — Что, псих, не вышел на свободу? — с садистическим удовольствием раздался за спиной голос оскорбленного ранее Генри.       — Не твое дело. — Обернувшись, Леви пришлось приподнять голову, так как собеседник обладал достаточно высоким ростом.       — А, по-моему, это дело как раз для ублюдка, коим ты меня вчера и назвал, придурок!       Генри толкнул Аккермана в плечо, вынуждая того ответить, но бывший капитан лишь стиснул зубы, терпя оскорбление. Мельком он заметил, как в комнате градус напряжения возрос до максимума; взгляды всех пациентов были прикованы к ним.       Толчок, уже сильнее.       Генри ухмыляется, чувствуя мнимое превосходство. Что-то говорит, однако злость, что вскипает в бывшем капитане, уже затмевает его сознание, поэтому не разобрать. Со времен жизни в гетто никто не смел касаться его, а уж, тем более, тыкать!       — Так и будешь молчать, неженка?! Ты, наверное, из тех парней, что у девок под каблуком ходят? Ну, где ж твоя юбка теперь?       Следующий рывок стал для Генри последним в этот вечер. Упоминание супруги Аккермана не могло остаться бесследным.       Леви давно ждал возможности, когда бы он смог выпустить накопившийся пар. Он был разозлен, но не настолько, чтобы за один удар выбить дух из инженера. В какой-то момент Леви показалось, что ему становится легче от вида багровеющего лица Генри и следов крови на его кулаках.       Но лишь на мгновение…       Внезапно подскочили санитары и принялись разнимать заключенных, разводя их по разным углам. Медсестра побежала наверх — очевидно — доложить о случившемся.       Аккермана затолкали в палату, положив на койку вниз животом, освобождая доступ к спине. Введя препарат, санитары что-то хмыкнули, но Леви первое время не мог понять, да и вообще разобрать речь. Спустя несколько минут он смог перевернуться, смотря, как белый потолок становится рыхлым, точно облака.       Но стоило перевести взгляд направо, как бывший капитан замечает непонятные очертания вдали комнаты. Аккерман теряет дар речи, пока она стоит в самом углу, притаившись.       —Здравствуй, Леви. — Увидев его испуганные глаза, Ева поспешила предупредить: — Прошу, не кричи!       Она прошлась по палате, придирчиво осматривая обстановку, словно мысленно отмечала критерии удобства.       — Тебя же здесь нет?! — оправившись от шока, наконец, смог спросить Аккерман.       Наконец, она посмотрела на него. Ее синие глаза не выражали ничего, кроме сожаления.       Леви обреченно выдохнул, подмечая, что, похоже, это место окончательно свело его с ума. Даже под наркотиками, которые он принимал какое-то время, чтобы облегчить боль в ноге, он не видел ни призраков, ни других людей.       Что это?!       Может, его сознание решило поиздеваться и вызвало ее образ? А может, оно решило облегчить страдания его души и показать зрительную галлюцинацию того, кто был ему дорог?       Ева закивала в ответ.       — Как думаешь, почему ты меня видишь? — спросила Адерли, снова переводя взгляд на пустые стены.       — Я, что, действительно болен?!       — Нет, но скоро это случиться.       — Что ты имеешь в виду? Что… Что ты такое?       — Я — всего лишь то, что ты хочешь увидеть вновь. Меня здесь нет, но то, что тебе вкололи, помогает твоему сознанию столь четко по памяти воспроизвести мой образ.       — Так ты — галлюцинация?       — Мне приятней называть себя частью тебя. Лучшей частью тебя. Твоей совестью.       — Ты точно не Ева — она знала, что совести у меня нет…       — Ошибаешься. Здравомыслие и совесть вели тебя все это время, пока ты не стал слушать свои эмоции, забыв все, чему тебя учили…       Еванджелина оперлась о стену, не сводя глаз с Аккермана, а позже став рассматривать кончики своих босых ног, которые ощущали легкий сквозняк.       — Я соскучился.       Девушка вновь посмотрела на единственного находившегося в комнате пациента.       Скользящий, оценивающий и замечающий каждую мелочь в образе Аккермана взгляд впитывал визуальную информацию, стараясь быстрее сформулировать первые выводы, предположить «как и чем» жил молодой человек после длительного расставания.       — Почему ты так долго не приходила ко мне? — снова разрывая тишину, спросил Леви.       Его голос не выражал радостной интонации, даже если он действительно испытывал ее. Это не было связано с его привычной скрытностью, оставшейся после длительной службы в армии. Причина была в ином…       — Потому что ты болен и тебе назначено серьезное лечение.       Смотря на свою спасительницу или же губительницу — он никогда не мог решить, кем она приходилась для него больше, Леви все же наслаждался ее появлением в палате, не сводя с нее взгляда ни на секунду.       Казалось, она совсем не изменилась с их последней встречи. Темные волосы, собранные в пучок на затылке с парой выбившихся прядей, немного красной помады на губах, и то же темно-синее платье, в котором она была при их последней встрече. Мужчина обожал, когда женщина была в нем, ведь именно он подарил ей эту вещь.       Спустя столько лет после их первого знакомства, она сидела перед ним, придя проведать, а он ловил себя на мысли, что она единственная, с кем бы он хотел состариться. Весьма милые и инфантильные мечты для бывшего военного. Вот только мирная старость не могла входить в планы этих людей.       — Опять твои отговорки…       — Нет, Леви, у тебя действительно есть проблемы. — Перебила его спасительница или губительница. — Лучше принимай лекарства, как назначили врачи, а не как тебе вздумается.       — Пообещай, что тогда будешь заходить чаще? — невозмутимо попросил он, лелея надежду на положительный ответ где-то глубоко в душе.       — Обещаю.       Это было ложью, сладкой ложью, которую он хотел услышать, но не хотел этого принимать.       Только выбор в его положении не большой.       Девушка пересела с края кровати ближе к бывшему капитану, развернув газету-ежедневник, которую разрешили взять с собой в палату пациента врачи, и принялась зачитывать вслух. Аккерман взял ее свободную левую руку, легонько сжимая, боясь, что девушка заберет ее из его хватки, не дав ему успеть насладиться прелестью женской кожи.       От скуки он успел изучить каждый сантиметр этого помещения без единого окна. Оно напоминало ему старую добрую, если уместно использовать этот эпитет, допросную, в которой он долгое время работал, пока служил в рядах французской армии. Только здесь света было гораздо больше. Еще, что постоянно не давало сосредоточиться на воспоминаниях о былом — воздух. Запах медикаментов пропитал его настолько, что казалось, он всю сознательную жизнь вдыхал смесь из спиртов и настоев трав.       Война была давно окончена, настал долгожданный мир, но зачитанные новости не радовали. Громкие заголовки, расхваливающие новые планы по поднятию великой державы «с колен», сочиненные доблестными патриотично-настроенными журналистами многообещающе твердили, что скоро все будет хорошо. Каждый человек будет вести достойную жизнь, рабочих мест станет больше, процесс получения образования станет проще и будут выплачиваться увеличенные льготы.       Говорилось, что государство будет заботиться о каждом.       Но только не об этих двоих.       — Почему ты все еще продолжаешь находиться здесь? — отложив газету, внезапно спросила Адерли.       — Ты же сама сказала, что я болен. — Напомнил Леви.       — Не мне доказывать тебе, что притворство — это плохо. Ты должен выбраться отсюда и заняться правильным делом.       — Правильным? О чем ты?!       — Ты ведь слушал то, что я читала? Снова настали тяжелые времена, которые требуют решений. Стране нужны люди, что смогут отбросить человечность для достижения цели…       — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — нахмурившись, спросил бывший капитан.       — Тебе нужно вернуться туда, где все началось…       — Я не хочу больше служить на благо Франции… — понимая нить разговора, отвечает Аккерман.       — Твое сознание поставило блок, однако ты понимаешь, что выход один: тебе необходимо вернуться…       — Я БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ ЭТОГО СЛЫШАТЬ! ЭТО НЕ ПРАВДА!       — Леви, ты обязан отбросить все человечное, что в тебе осталось, и выполнить свой долг! — забирая свою ладонь из его рук и держа во второй газету, Ева поднялась с кровати, став направляться к двери.       — Я никому ничего не должен! — отчеканивая каждое слово, выпалил Аккерман.       — Твоя страна ждет тебя!       Где-то на улице раздался душераздирающий женский крик, отчего Аккерман отвернулся, смотря на стену, которая ведет на улицу, вот только отсутствие окна не давало увидеть произошедшее.       Ее больше не было в палате.       Леви решил молчать.       Несколько дней бывший капитан думал о том странном диалоге не менее странной гостьи. Прокручивая эти фразы раз за разом, он никак не мог понять — действительно ли то, что он слышал и видел, было плодом его воображения?       Когда он смотрел на нее… она казалась ему такой… Настоящей.       Впрочем, Аккерман не мог всецело полагаться на свою психику.       Это случилось тогда, когда он скрывался от разведки после того, как нашел для них Ганса. Тогда, когда он жил практически отшельником, у него не было возможности получить достойные лекарства, и нога вновь разболелась. Кенни доставал все, что мог, и однажды, приняв таблетки, Леви словил неожиданный приход — он увидел свою мать.       Она выглядела так же, как на фотографии, что смогла напомнить бывшему капитану о ней.       Мать ничего не сказала ему, лишь устало смотрела на сына.       После этого младший Аккерман не ручался за свою психику.       Ева пришла снова.       И на следующий вечер вновь составила компанию.       И снова она говорила о том, что он должен сделать.       И вновь Леви спорил с призраком любимой женщины, не желая слышать этот бред.       — Человек такое животное, которое не способно вредить себе, если его психика в порядке — не даст инстинкт самосохранения. Я — твой инстинкт. Я — адекватная часть тебя. Я — это ты. Ты прекрасно понимаешь, что все, что они с тобой тут делают — незаконно. Леви, они хотят свести тебя с ума!       — Либо у них это отлично получается, либо я действительно…       — Нет, не признавай этого. Ты видишь меня только потому, что тебя накачивают всякой дрянью, а твое ослабленное сознание решило выразить свой протест этим веществам подобной формой. Ты не можешь оставаться здесь больше, но тебе так же нельзя возвращаться в тюрьму…       — Нет, мне нужно туда, чтобы меня никто не достал…       — А ты не изменился…       — Что?       — Не надоело бегать?       — О чем ты?       — О чем — ты! Ты все время убегаешь от проблем вместо того, чтобы их решить. Поступил на службу, надеясь помереть, лишь бы не носить клеймо сына немецкого офицера…       — Ева! — закричал Аккерман.       — Я — это ты! — Напомнила Адерли. — Евы больше нет! Ты сбежал от нее, оставив одну, не заботясь о ее безопасности, ведь куда проще было исчезнуть, полагаясь на доброту душевную людей при исполнении. Ну не глупо ли? Глупо!       — Я никогда не убегал!       — Ты только и делаешь, что прячешься! От людей, которые тебя любят, от тех, кому ты мог помочь, от всего мира.       — Хватит! Я не желаю этого слышать! Если ты мое больное воображение — ты сейчас исчезнешь!       — Нет, тут ты ошибаешься! Ты должен взять себя в руки и принять правильное решение!       — О чем ты? Какое решение?!       — Решение — жить. Придется поступиться своими принципами, чтобы выжить, Аккерман. Паразит приспосабливается к жизни в любых условиях, так ведь?       — К чему ты это говоришь?       — Ты должен бороться за свою свободу, и пусть это будет долгий и тернистый путь, но ты должен не упустить этот шанс. Тебе придется работать на разведку, ты это прекрасно понимаешь. Ты обязан выбраться на свободу и заниматься тем, чем должен. Тем, что у тебя получается лучше всего…       — Нет, нет, черт тебя дери! Я не хочу этого делать! Я больше не могу…       — Разве? Вспомни дело Лемана. Все видели, как ты вошел в кураж. Что ты чувствовал в тот момент — власть? А может, силу? Или справедливость? А может — чистоту?!       — Я… Я… Я чувствовал… Что становлюсь человеком.       — То-то же! Ты не можешь бороться с самим собой… — закончила Адерли. — Леви, принимай решения правильно.       — Леви, ты ведь понимаешь, что видишь то, что хочешь именно ТЫ? Я веду себя и говорю так, как распоряжается твой воспаленный разум. У меня нет права выбора…       — Верно. — Согласился с ней Аккерман. — К тому времени, как у меня появились глюки в виде тебя, ты уже месяц лежишь в Сен-Женни-Пуйи.       — Значит, если увидишь меня снова, то в следующий раз встретимся там… — Угрожающе произнесла Еванджелина.       В палату зашли санитары, сразу обратившись к Аккерману:       — Опять болтаешь? Мало всыпали тебе, ублюдок?       Отвлекшись лишь на секунду, Леви не смог вновь отыскать силуэт Еванджелины, словно она исчезла, не оставив и следа…       — Извините… — начал бывший капитан. — Я больной придурок, которого легче усыпить, чем лечить. Я лежу один и мне очень скучно. Может, вместо стен моей палаты со мной поговорите вы?       — Врач с тобой поболтает, только завтра с утра.       — Замечательно.       — Настолько, что тебе лучше выполнять все наши указания, пока ваш прием не состоится. — Протянув две таблетки и стакан воды, санитар приказал: — Пей!       А следующим утром состоялось очередное тестирование, которое проводил психотрепавет Хэнс — один из врачей, работающих с профессором Тьерсеном.       Леви проспал всю ночь, но запас сил у него был по-прежнему на нуле.       Он больше не мог этого терпеть.       Сегодня был вторник. С одиннадцати утра и до четырнадцати часов дня в общем зале «благополучные» пациенты психиатрической клиники могли наслаждаться классической музыкой, развлекать себя беседой друг с другом и скрашивать досуг за безопасными играми.       Аккерман сидел за креслом-качалкой, похожим на то, что было у него дома, молчаливо глядя в окно. Дорис — мужчина сорока лет, лежащий в палате напротив, постоянно пытался с ним о чем-то заговорить, но после нескольких коротких ответов Леви на его вопросы потерял интерес к закрытому собеседнику.       Смотря на бывшего капитана можно было подумать, что его мысли где-то совсем далеко, не в этой клинике, быть может, даже не в этом городе.       Когда появляется много свободного времени, а в твоей голове хоть когда-то рождались светлые мысли, то ты непременно обречен на страдания. Стремление к познанию — вот, что губит и защищает людей одновременно. Этот мир, закономерности, причины и следствия, природа и смысл.       Такой простой вопрос… «почему?»       — Как вам вид за окном? Нравится? — озабоченный голос Эрвина раздался со стороны коридора.       Отвлекшись на постороннего, забыв о своих философских рассуждениях, Леви посмотрел на Смита, однако проигнорировал его вопрос.       — Плохо выглядите, капитан Аккерман.       — Скажи мне, Эрвин…       — М?       — Ты сможешь дать мне столько работы, чтобы у меня не осталось свободного времени?       — Твое трудолюбие поражает…!       — Вовсе нет. Я больше не могу видеть ее…       — Чувство вины?       — Ответ на мой вопрос… — поторопил Леви: — да или нет?       — Да. Я обеспечу тебя работой так, что тебе даже не будет хватать времени на чаепитие, не сомневайся.       — Я хочу начать как можно скорее.       — Боюсь, придется подождать. Документация не терпит спешки, да и тебе самому поправиться надо.       — Не тяни, иначе я передумаю.       — Я услышал тебя, Леви.       Подав руку для рукопожатия, Смит был приятно удивлен ответной реакцией будущего подчиненного.       — Скорее всего, будешь работать со мной в политическом отделе. Сейчас множество подпольных радикальных группировок начали продвигать свои идеалы…       — Да? — удивленно выпалил Аккерман. — Знаешь, мне кажется, я уже определил цель.       — М? — смутился блондин.       — В ночь, когда меня задержали, со мной сидело трое сопляков, а один из них никак не мог заткнуться, выдавая интересную информацию.       — Считаешь, что эта пешка станет ниточкой к источнику?       — А вдруг. — Предположил Леви. — Пока я здесь, найди их имена, а как выйду, то допрошу каждого лично.       Закончив столь продуктивный разговор, Эрвин Смит спешил на встречу к одной весьма важной персоне. Они договорились встретиться сегодня, не в самом популярном парке, не привлекая внимания.       Она стояла у дерева напротив фонтана, ежась от порывов весеннего ветра, который еще отдаленно напоминал холодную зиму.       — Простите за ожидание. — Виновато начал подошедший блондин, смотря на недовольную девушку.       — Ну? — выжидающе бросила та, не желая длительного продолжения их встречи.       Они двинулись прогулочным шагом по одной из тропинок.       — Он согласился. На самом деле, я боялся, что ничего не выйдет. Благодарю вас за помощь, мадмуазель Адерли!       — Хм, мне кажется, что вам не свойственны такие чувства как: «сомнение», «поражение», «поступление»… — Саркастично проговорила Еванджелина, задавая негативный тон беседе. — Да и вообще, если бы я не увидела ту драку в зале и не убедилась в ваших словах о его сумасшествии, то, скажу честно, я бы призналась ему во всем и будь что будет.       — Вот как… Считаете, что я не человек вовсе, если мне приходиться приобщаться к подобным методам воздействия?       Да, она была вынуждена так поступить, пусть ей это и не нравилось.       — Я считаю, что вы — Эрвин Смит, тот еще паразит, не желающий отпускать хозяина. А хозяином для вас может быть что угодно: человек, цель, дело… Вы боитесь проиграть, из-за чего загоняете себя на самую высокую ступень требований и ожиданий к самому себе. Когда-нибудь в вашей жизни будет столь сложная партия, что вы проиграете. Знаете, как больно падать с лестницы или с высокого…?       — Знаю. — Поняв намек, перебил блондин.       Не желая продолжать подобный разговоров, разведчик демонстративно достал из внутреннего кармана билеты и конверт и передал их девушке:       — Вы можете вновь вернуться в Нант. Сообщите мне по телеграмме, как доберетесь до места, как вам предоставленные условия.       — Хорошо, — кивнула та, принимая ценные бумаги и пряча их в сумку. — У меня есть к вам небольшое одолжение… — робко начала Ева, подумав, что, скорее всего, надо было начать их беседу с него: — Вы можете иногда рассказывать мне, как он?       Удивившись, майор хмыкнул, понимая, что ничем хорошим это не кончится, а потому решил соврать:       — Что ж, если вам будет это интересно… Разумеется, только то, что будет возможно придать разглашению.       — Понимаю. — Остановившись, девушка решила подвести итог их деловой встречи, чувствуя легкое недомогание. — До свидания, майор Смит.       — До встречи, мадмуазель Адерли.       Смотря на уходящий силуэт Еванджелины Адерли, Эрвин Смит меланхолично достал портсигар, выуживая одну папиросу, следом прикурив. Не смотря на то, что он добился очередной цели, как и сказала Адерли, мужчина быстро перестал чувствовать себя победителем в этой игре.       Теперь его уныние было связано с весьма интересным вопросом — насколько крутой и длинной будет лестница, если он обернется назад?