Привязанность

Школьный туалет был пустой. Ещё пару месяцев назад здесь практически не было свободного куска кафеля, было ощущение, что другого, более удачного места для обсуждения школьных сплетен, не было. Крайняя кабинка с биде была намного больше остальных кабинок. Я зашла в неё с грохотом, закрывая дверь, всё не могла справиться с щеколдой. Я опустила стульчак и достала из портфеля небольшую коробочку с тестом на беременность. Сердце колотилось, как птица в клетке. Лишь бы одна. Только бы одна. - Давай, ну же, - руки тряслись от каждого действия, дыхание непривычно сбилось. – Давай же! Пять минут длились для меня в этом туалете невероятно долго, я гипнотизировала тест на беременность, тихо нашёптывая «одна, одна, одна». А потом появилась вторая. Я только моргнула, отвела взгляд на портфель в биде всего, а когда опустила глаза увидела две полоски. В горле встал ком. Дыхание моё стало ещё более тяжёлым, чем сегодня утром в аптеке во время покупки этого самого теста. Аптека около школы была всего одна, и я видела девочку из параллельного класса, которая зашла, когда я внятно и громко произнесла то, что не смогла понять фармацевт с первого раза. Она оглядела меня с ног до головы так, словно вовсе и не скрывала того, что всё услышала. Слухи расходятся быстро, особенно когда они о романе учителя и ученицы. Даже если их опровергли. Даже если не было доказательств. Даже если все обвинения были сняты. Знала вся школа о нас. Никто больше не скрывал колких слов в мой адрес на переменах и после школы. Полина, всегда посылала всех нахуй, уводила меня и заговаривала мне уши. Однако даже всё это было абсолютной хернёй по сравнению с тем, что произошло в этом туалете сейчас. Я не придумала ничего лучше, чем просто сфотографировать результат и отправить его Полине. Ответ не долго заставил себя ждать, а сама Полина появилась минут через пять. Запыхавшаяся от бега она дернула ручку кабинки, и я вздрогнула. - Мира, это я, - Полина ещё раз дернула ручку, и я, вздрогнув, дернула щеколду. – Покажи. Полина выхватила у меня из рук тест и внимательно начала разглядывать вторую полоску. Не знаю, что она пыталась понять, разглядывая чёткую красную полосу. Я закрыла глаза руками, пытаясь собраться с мыслями, переварить, понять, что делать. Не было ни паники, ни какого-то страха. Была апатия. Абсолютное бездействие моей психики на это. Разум просто заблокировал эмоции. Медленно пропадали звуки. Полинин шёпот, звук урчащих труб, шум с улицы из открытого окна, больше не касались меня. Я слышала лишь то, как бьётся моё сердце. Удар. Удар. Удар. Словно кто-то включил очень громко музыку. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Считаем до десяти. - Раз, - Полина продолжала говорить, сидя около меня на корточках в своих летних шортах. Я считала только нечётные числа, а потом ещё раз, только чётные. – Блять. - Он может быть ложным, Мира, - успокаивала меня подруга, сжимая мои пальцы в своих ладонях, - Нужно сходить к врачу и всё проверить. Давай, я запишу тебя к своей. - Хорошо, ладно. В кабинете литературы были открыты окна. Cирень школьного сада только зацветала, и было трудно пока уловить её аромат. Обычно сирень цветёт в мае и августе, но в школьном дворе моего города она зацветала в первый раз только в июле. Мы толком не учились даже. После экзаменов все старшеклассники отрабатывали школьные часы, к кому-то из учителей ходили на дополнительные занятия перед поступлением. Я ходила на историю, поддержать Полину. Но слепому было понятно, что я ходила туда больше из-за Паши. Он тоже вёл дополнительные, чтобы мы виделись. После занятий мы зависали у него в кабинете, или встречались в соседнем от школы дворе и ехали к нему. Паша целовал меня в шею, пока я сидела на его рабочем столе, разглядывая задание на доске. Он касался меня губами очень осторожно, пока я сжимала в руке тёплый бутерброд с сыром и помидорами черри. Без корочек. Я не любила корочки на хлебе. Паша не понимал моей неприязни к ним, утверждал, что хлеб надо есть полностью, но всегда обрезал их для меня. - Нужно поговорить, - останавливала я Пашу от потока его чувств ко мне. – Не знаю, как сказать. Паша напрягся, присаживаясь на офисный мягкий стул. Я знала, какой он мягкий, потому что пару дней назад стояла на нём на коленях, пока Паша трахал меня, закрыв рот рукой, чтобы никто не услышал. Стул упирался в стол спинкой, поэтому почти не двигался, хотя темп и был быстрым. Я нервно сглотнула, а Паша развёл руки в ожидании того, что я хотела сказать. Июльский ветер теребил закрытые жалюзи, пропуская лучи яркого обеденного солнца, что так и норовили упасть на лицо учителя литературы. Паша совсем недавно подстригся, теперь его волосы были короче и ему не приходилось убирать их в хвост, но всё же они падали ему на лоб, на лице была лёгкая щетина. Солнце играло с его глазами, показывая настоящие оттенки его радужки, скрытые при обычном свете. Мне перехотелось есть, а на глаза навернулись слёзы. - Я тебе изменила. Пашино лицо исказилось в гримасе непонимания, а потом он начал смеяться. Смех его длился не так долго, потому что потом он замолчал. Мы молчали, за окном щебетали птицы. - Ты знаешь, чего мне стоило сохранить то, что по твоей вине, вышло за пределы этого кабинета? – тихо спросил Паша, встав и отойдя к доске. Он отвернулся, но я видела, как напрягались мышцы его шеи от злости. Меня словно ударили током, я так резво подскочила, что термос с вишнёвым соком соскользнул со стола. Была бы моя воля, я так же бы упала прямо сейчас на пол. – Ты мне вынесла мозг из-за моей жены, а сама там в этот момент на ком-то прыгала, да? Он выделил слова «моя» и «жена» так, что меня покоробило. Паша быстро и даже резко подошёл, рука сама поднялась, оглушительная и смачная пощёчина получилась сама. - Знаешь на ком я прыгала? - шепчу я чётко, грубо, чтобы он понял. Злилась так сильно, а у себя в голове молила, не просить меня называть его имени. Но Паша только цокнул и закатил глаза. – Хочешь знать? -Вообще всё равно, - рыкнул Паша, а потом медленно и абсолютно равнодушно, почти по слогам добавил сокрушительное. – Плевать. - С Филиппом. Выпаливаю я, а потом совсем ничего не помню, потому что почти сразу срываюсь с места, хватаю сумку и выбегаю из кабинета. Уже было плевать на то, что все видели в коридоре, как я вылетела из кабинета учителя литературы и русского языка вся растрёпанная, зацелованная, застёгивающая на себе блузку. Я неслась домой, Полина названивала мне весь мой путь до дома, я отключила звук. У подъезда стоял Филипп. - Мира, слушай, я не хотел ему говорить, всё равно, - начал парень, стоило мне подойти к нему. – Я просто не думал, что вы снова сойдётесь. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. - Есть сигарета? Филипп протянул мне пачку, глядя с недоверием. Я вытащила, он подкурил. Я сделала затяжку и тут же закашлялась. Фил усмехнулся, хотел забрать у меня сигарету, но я оттолкнула его. - Да ладно тебе, хватит. Ты не куришь, к чему это всё? - Паша знает, - вторая затяжка пошла лучше. Фил замер, улыбка с его лица слетела. – И вот ещё. Я протянула Филиппу тест на беременность. Руки дрожали. Ни то от ветра, ни то от подступающей истерики. Погода резко испортилась ещё на моменте, когда я вылетела из школы. Чёрные тучи затмили летнее солнце. Филипп сделал глубокий вдох, я швырнула тест на асфальтированную дорожку у подъезда и наступила ногой. - Всё ещё относишься ко мне так же? – всхлипываю я, вытирая рукавом кофты появившиеся слёзы. – Господи, ну неужели у всего этого нет вообще конца? Филипп меня тогда долго успокаивал, обнимал, говорил, что всё нормально. Что-то плёл мне о том, что мы вместе что-то придумаем. Но думать было нечего. Неважно чей это был ребёнок, я его не хотела. Я не хотела рожать этого ребёнка. На следующее утро я вновь прогуляла школу. Филипп пошёл со мной в больницу и чуть ли не зашёл со мной в кабинет. Врач сказала, что тесты бывают ложными, на ультразвуковом обследовании не было ничего обнаружено. Я сдала кровь, а потом был час ожидания. Мы сидели с Филиппом в коридоре с белыми стенами, увешенными фотографиями молодых мам и их детей. Мне казалось, никто больше так не делает, всем всегда важен минимализм в интерьере платных женских консультаций, однако тут всё было как раньше. Я разглядывала фотографию одного из детей, когда молодая врач вышла из лаборатории с моими анализами. Она грустно вздохнула и сообщила, что анализы отрицательные, дала рекомендацию обратиться к врачу, чтобы понять, что спровоцировало задержку. Посоветовала процедуру эко, если у нас не получается забеременеть. Помню, как быстро, почти бегом вышла из клиники. Почему она так сказала? Потому что подумала, что мы с Филиппом вместе? Она не поняла, что я школьница? Она думала, мы пара, которая хочет ребёнка? Всё в голове мешалось, как в мясорубке. Перемалывало, истончало, крутило, изничтожало. Август Ближе к осени мама собирала травы, чтобы первое время осени заваривать чай дома. Я любила зелёные чай её приготовления. Смородина, вишня, малина, немного мяты. До декабря каждое воскресенье в нашем доме пахло ушедшим жгучим летом. Я любила эти вечера класса до пятого. Иногда, когда мама была в хорошем настроении, она пекла пышные булочки на кефире и посыпала их ванильным сахаром, доставала ароматное клубничное варенье и включала старый советский фильм, о выборе которого никто никогда не спорил. Маму утешали приключения Шурика. В классе восьмом я даже считала, что контроль над всеми и всем давал маме уверенность в том, что она всё делает правильно. Она настолько поглощала жизнь, желания, мечты, возражения мои и отцовские, что буквально не давала нам дышать. А мы всё равно хватали истошно ртом воздух, который она ещё не успела поглотить. А в воздухе витали смородина, вишня, малина и мята. Паша и Женевьева улетели жить в Петербург в апреле. Паша назначил мне встречу за сутки до отлёта, но я не пришла. Потом до лета он ещё несколько раз возвращался, звонил, но попадал на автоответчик. Приходил в бар, где я работала, но всегда попадал на мои выходные, либо перерывы. Мы столкнулись с ним только в начале мая около моего дома. Лил сильный и холодный дождь. Мы с отцом вернулись с ужина в небольшом ресторанчике на другом конце города. Я не особо любила ездить туда, но отец был уверен, что долгая дорога, вкусный ужин и разговоры ни о чём сближают нас. Не могла поспорить. Мы действительно стали ближе за пару месяцев, но дорога меня выматывала. Я отправила отца домой, а сама осталась постоять на подъездном крыльце, сославшись на то, что по дороге меня укачало и нужно подышать. Как только свет в окне кухни загорелся, я достала из кармана толстовки сигареты и закурила. Дождь всё лил, когда Пашина машина подъехала к небольшому забору дворового палисадника с облезлой краской синего цвета. Паша опустил стекло и взглянул на меня, мобильный в кармане тихонько завибрировал. Больше не было смысла игнорировать его сейчас, но я только сильнее сжимала зажигалку в руке и не брала трубку. Паша сделал три попытки, а потом вышел из машины и медленно пошёл ко мне. Я сделала шаг назад к подъездной двери, Паша остановился перед лестницей на крыльцо. Тусклый свет фонаря падал ему на лицо, которое не выражало совершенно ничего. - Решила просто исчезнуть из моей жизни? – хрипло начал Паша, наклонив голову на бок. - Давно пора было закончить, - облако табачного дыма исчезло в стене дождя, Паша тихо ругнулся, но не стал идти ближе ко мне. – Я сдалась. Проиграла. Я тебя не держу больше. - Ты не можешь просто вот так всё закончить, Мирослава. - Могу. - Я без тебя не могу. - Я без тебя могу. - Женевьева потеряла ребёнка недавно. Её тоска съедает меня, и мне просто нужно было с кем-то поговорить, - Паша говорит невнятно, я закрываю глаза в попытке успокоить в себе желание кинуться к нему на шею. – Знаешь, не просто с кем-то, с тобой. Я хотел поговорить, блять, с тобой. Я пытался, правда, пытался забыть тебя, но каждый раз срывался. Почти забыл поцелуй в лоб, а запах спелой вишни не получается забыть. Твой запах. - Паша, пожалуйста. - Я очень тебя люблю. Я дёргаю подъездную дверь и забегаю в неё так быстро, как только могу. Всё опять повторяется. Этот круг никогда не прервётся, если я не сделаю хоть что-то. Я так устала. Мне нужно его бросить. Нельзя же так отдавать ему мою жизнь, я хочу сама ей распоряжаться. Мне нужно его бросить. Мне нужно его бросить. Мне нужно бросить. Паша уехал. Где-то ближе к утру. Он долго стоял и ждал, когда в окне моей спальни загорится свет, но я его так и не включила. Не включила, но сидела на полу возле кресла и глядела через щель плотных штор. Это был конец. Я решила за нас двоих закончить то, что никто из нас не начинал. Всё слишком далеко зашло и с самого начала было неправильным. Недоступным для нас двоих. Но нас больше нет. Есть теперь только я и он. Каждый отдельно. Я совру, если скажу, что быстро отошла от этой последней встречи, однако, я больше не проронила слезы. Почти сразу я загрузила себя работой. Мне не особо нравился тот факт, что так я боролась со своей ноющей тоской и разбитым, вновь начавшим кровоточить, сердцем, но это помогало не думать о нём. И только Паша продолжал пытаться связаться со мной, обрывая мне телефон. Я сменила номер, удалила все существующие странички в интернете и планировала, как можно скорее съехать куда угодно, лишь бы вновь не возвращаться домой. Впервые за всё время наступила тишина. Именно в тишине я поняла, что мне было нужно на самом деле. Мне нужно было перестать бежать. Нужно было принять, что больше его не будет в моей жизни и это было моим решением. Это было моим выбором. Я всегда выбирала его, а теперь я выбрала себя и неосознанно страдала из-за этого. Однако всякая боль однажды утихает. Моя медленно поднимала белый флаг, но всё же подняла. А потом я встретила его. Полина вышла замуж по залёту. Точнее по залёту и по большой юношеской любви с мальчишкой, с которым познакомилась случайно на улице. Хотя, если честно, здоровенного, красивого, успешного, богатого и до безумия, влюблённого в Полю Митю, трудно было назвать мальчишкой. Он был мужчиной. Тем мужчиной, которого Поля всегда хотела видеть рядом. Роман у них закрутился слишком быстро, если честно. Поля трещала, что это любовь с первого взгляда и мечтала иметь от него детей, а Митя оправдывал все детские «хочу» маленькой принцессы внутри Кутузовой. Я радовалась за Полину. За всю нашу дружбу ей попадались постоянно какие-то мудаки, ну или она попадалась им, я не особо всегда вникала. Был определённый цикл, замкнутый круг того, как и с какой периодичностью отношения у Кутузовой появлялись и заканчивались. Однако в одно утро всё было совершенно иначе. Помню, как мы сидели в туалете бара и глядели на шесть одинаковых тестов на беременность с двумя полосками. Мы долго не общались с Полей, после того как, я сорвалась на неё на одной из смен. Я только отошла тогда от новости, что она беременна. И я опекала её. Возможно, слишком сильно. В моей голове не укладывалось, как у неё получается всё это? Почему ей всё доставалось на блюдце с голубой окаёмкой? Не знаю, что тогда происходило у меня в голове. Я так злилась на себя за то, что злюсь на Полину от зависти. Мне тоже так хотелось. Я много тогда наговорила. Больше, чем за все года. Полина уволилась в тот же вечер и больше не выходила со мной на связь. Я осознала, что натворила только дома, лёжа в своей постели. С момента моего первого похода к психотерапевту прошло уже достаточно, чтобы я могла вновь выходить на связь с кем-то, кто был мне дорог. Полина была первой мыслью, которая всплыла у меня в голове. Я знала, что разбила ей сердце. Своё я тоже тогда расхуярила. Я принимала это, тосковала, но не писала ей. Я завтракала, когда Полинино лицо засветилось на экране моего телефона. Первые несколько минут я не брала, грызла заусенец на большом пальце, а когда потянулась за телефоном, звонок прекратился. Я подумала, что она просто ошиблась номером, но телефон вскоре снова завибрировал. Я сразу взяла трубку. - Привет, - выпалила я, зажмурившись. Я хотела, чтобы она не ошиблась номером. – Всё хорошо? Полина тяжело дышала в трубку, а потом я услышала детский плач. Улыбка расплылась по моему лицу, а с глаз брызнули слёзы. - Поздравляй, у меня дочь родилась, - тяжело произнесла Полина, услышав мои всхлипы. – Я тебе потом фотки скину, она такая чудная, Мира! Ты что плачешь? - Да, я просто так рада.