War, Children

Баки начал раздеваться, и Стива так захватило зрелище, что он забыл обо всем остальном. Баки ухватился сзади за рубашку, и Стив мог бы нарисовать напряженную дугу его тела за один вдох — одним взмахом кисти. Затем Баки наклонил голову и потянул рубашку вверх вместе с толстовкой. Неожиданно выглянувшая полоска оголенной кожи выжглась на сетчатке Стива. Когда на спине не осталось слоев одежды, Стив утонул в ее просторе — кожа оказалась болезненно бледной из-за того, что так давно не видела солнце, а мышцы под ней были очерчены слишком четко, как будто оболочка, защищающая Баки от мира, становилась все тоньше. Только резкие грани и грубые линии. Тело Баки было как лезвие. Баки наклонился, чтобы расстегнуть ботинки, и Стив проследил за ним взглядом. Впервые он смог хорошо рассмотреть его левый бок — прямо под этим безжалостным светом, от которого ничего не скрыть. Кожа на культе была гладкой и блестящей, как след глубокого ожога, ближе к плечу распускалось кольцо рубцовой ткани, которая постепенно переходила в здоровую кожу, словно морской монстр, ускользающий под воду. Линия плеч была красиво очерчена, угловатые лопатки контрастировали с длинным, мягким провалом позвоночника, и Стив мог бы нарисовать только это — только его спину, и то, как темные спутанные волосы рассыпались по сторонам, открывая уязвимый затылок. Баки пытался расстегнуть джинсы, но его трясло так сильно, что он не мог справиться с пуговицей. Стив знал, что должен себя чем-то занять, чтобы сделать все более обыденным — должен помочь человеку, который уже настолько далеко для него прошел. Перестать пялиться на него как на кусок мяса. Но каждое новое движение меняло игру света и тени, тело Баки представало перед ним тысячами картин, и Стив не мог отвести взгляд. Баки наконец смог стянуть с себя джинсы. Нижнего белья на нем не было — вероятно, он не видел смысла его надевать. Ниже пояса линии тела оставались такими же резкими — настолько, что было больно смотреть. Когда Баки пнул от себя кучу одежды, Стив увидел мягкость между его ног — лишь на мгновенье, до того, как они сомкнулись, и Баки снова стал углами и гранями. И тут Баки замер. В глубокой тишине было слышно только его дыхание. — Я... — начал он. Баки дрожал, но в остальном держался спокойно. — Мне надо... повернуться? Или... или остаться так? И Стив замешкался. Несмотря на то, что они зашли так далеко, еще не поздно было положить этому конец. Стив все еще допускал, что Баки не в состоянии здраво оценить свои силы. Стиву следовало все прекратить, если Баки слишком упрям, чтобы сделать это сам. Может быть, это был его долг. Может быть, он совершал преступление. Может быть, он был эгоистичным монстром. Но что он мог сказать? "Извини, я передумал, спасибо за старания, одевайся". Он не настолько жесток. Кроме того, их система стоп-слов никуда не делась, и, как выяснилось, Баки не постесняется ее использовать. Если он хочет сделать это, Стив не вправе его останавливать, насколько бы не сомневался в их затее. Он должен дать Баки свободу выбора. Вот если бы Стив мог хотя бы подбодрить Баки — но как? Что он может сказать, чтобы стало лучше? Он собирался сделать именно то, чего Баки, очевидно, боялся. Именно за этим они сюда и пришли. Между ними встанет насилие, едва смягченное согласием. И ничто не поможет с ним смириться. Поэтому Стив сказал только: — Да. Я хочу, чтобы ты встал ко мне лицом. Стой прямо. Посмотри на меня, если можешь. Стив совсем не понимал, почему попросил встать в такую незамысловатую позу, учитывая, как его заворожили линии и изгибы тела Баки минуту назад. Что-то вело его, какой-то зов, который он слышал очень редко — когда переносил свое чужеродное отражение на бумагу или отчаянно пытался отогнать смерть матери. Он знал, чего хочет еще до того, как понял почему. Баки глубоко вздохнул и повернулся. Теперь он был неизбежно обнажен. Беспощадный белый свет падал на каждый квадратный дюйм его тела. У Баки не было ни шанса утаить хоть какую-то часть себя, и Стив осознал, что именно поэтому он хотел видеть его так. Чтобы он не мог спрятаться. Баки всегда сутулился, наклонял голову, волосы скрывали его лицо, а одежда — тело. Стив взял уголь. Он был холодным и тяжелым в его руке и тут же оставил темные следы на пальцах. Свободную руку Стив положил на бумагу, ощутил ее зернистость неожиданно чувствительной кожей. Его разумом овладело вселенское спокойствие. После первой же линии Стив перестал видеть бумагу перед собой. Все, что он видел, словно сквозь мольберт, — это Баки и все версии самого себя, с каждым вдохом кадр исчезал и появлялся новый. Все, что Стив должен сохранить и воплотить. Он никогда прежде не рисовал более уверенной рукой. Первой появилась линия плеч, за ней ось позвоночника, а дальше Стив совсем не думал. Баки был... Баки смотрел прямо перед собой тем же затравленным взглядом, что и под открытым небом. Каждая линия его тела говорила об изнеможении; крики и ужас свернулись в пустующем пространстве утраченной руки. Грани ребер и тазовых костей рассекали воздух, когда он делал вдох. Его сковала необходимость держаться прямо. Баки напряженно расправил плечи и вдавил ноги в пол. Его бедра окаменели, живот был втянут. Губы приоткрывались с мелкими вдохами. Волосы растрепались, глаза покраснели. Его тело рассказывало о прожитом: мускулы-кнуты на острых костях, ни следа сытой жизни. Сила била отовсюду: от его руки, от стойкой позиции ног, от ширины его бедер. От тени, которую он отбрасывал на пол, стоя на пути света. И он был человеком, с головы до пят — с дорожкой кудрявых волос, спускающейся к члену, с поджавшимися яйцами, его рука подергивалась — он изо всех сил боролся с желанием прикрыться. Человеческими были отчаянием, изнеможение, неверие в то, что он — правда человек, что в нем было на что посмотреть. Самое главное — Баки был до боли красив, золотое сечение в его фигуре составляло резкий контраст с отсутствием левой руки. Его грудь была широкой и крепкой, в центре виднелись редкие вьющиеся волоски. Брови, скулы и подбородок отбрасывали идеальные арки теней. Только губы были ярким пятном на лице, которое обрамляла темная копна волос, как у дикаря, как у выжившего на необитаемом острове. Одни лишь его глаза стоили часов работы. Он был живым, ошеломительно живым, несмотря на тяжесть на плечах, на смерти, плетущиеся за ним следом, на грозовые тучи в его разуме. И он плакал. Начиналась все неуловимо: глаза наполнялись влагой, челюсть напрягалась в попытке сдержаться, но теперь горячие слезы струились по неподвижному завороженному лицу. Губы дрожали от шатких беззвучных вдохов. Тело сковало болезненное усилие. Долго стоять без движения в таком положении было слишком тяжело. Стиву давно следовало предложить перерыв. Сколько он уже рисовал? Казалось, не прошло и пяти минут, но тут он осознал, что уже пишет мельчайшие детали глаз Баки, крохотные морщинки и легкие тени. Секунду спустя его вновь поглотил экстаз: он выходил за пределы пространства-времени, растворяясь без остатка в красоте, которую пытался ухватить. Его пальцы почернели от угля. Он не мог остановиться. Его тело, казалось, готово было рассыпаться в любой момент — все, кроме рисующей руки, уверенной и твердой. Происходящее казалось нереальным — словно чудо, норовящее ускользнуть сквозь пальцы. У него вылетело из головы, зачем они сюда пришли. На самом деле он уже и не помнил, где они находятся. А Баки плакал, дрожал, но не переставал смотрел на Стива, цеплялся за его взгляд изо всех сил, и Стив ни на секунду не отводил глаз. Это был его долг. Он не смог бы отвернуться, даже если захотел. Он не ощущал своего веса, время остановилось. Пока они смотрели друг на друга, и Баки вливался в Стива, а Стив в Баки, каждый чувствовал то, что чувствует другой: Баки — что-то незнакомое, что он и не думал, что к нему могут испытывать, Стив — отголосок доверия, настолько абсолютного, что перехватывало дыхание. Они оба дрожали от физического истощения, холода и голода, от долгой недели нервного напряжения, от чуждой, тревожащей ситуации, в которой они оказались. Это было невыносимо, и так не могло продолжаться, но все же Баки не двигался с места, а Стив рисовал — словно их околдовали одними чарами. Все сводилось к линиям и пятнам, которые Стив наносил на бумагу, большим пальцем он укладывал мазки под глазами Баки, рисовал щетину на подбородке, окрашивал серебром радужки глаз, заполнял тенями все его впадины. Стив видел резкую грань между мягким белым зерном нетронутой бумаги и осязаемостью нарисованного: объемом, весом, присутствием. Рисунок казался не портретом, а человеком, всегда возвращающимся, чтобы добавить больше правды, больше частиц души, близкий к тому, чтобы стать живым. Затем уголь начал парить над бумагой, не касаясь ее, как магнит над магнитом. Идеально, сказали ему ладони и ступни, идеально, — вторили бедра и ключицы, идеально, мы идеальны — проговорили ему и волосы, и глаза, и губы. Но Стив еще с минуту ходил по кругу и все пытался что-то добавить, отказывался понимать. Потом стало ясно, что это должно прекратиться. Он покачнулся на пятках и отступил от мольберта. Да. Да. Это конец. Он закончил. Не было ничего, что он мог бы еще сделать. Стив выронил уголь, и тот разбился с глухим тихим стуком. Он шатко отступил еще дальше от рисунка, оглядываясь по сторонам, пытаясь собрать разрозненные мысли. Перед глазами плыло, руки дрожали. — Баки, — сказал он хрипло. Баки не двигался. Он стоял голый и такой бледный, что сошел бы за мраморную статую, изможденный и настолько уставший, что не мог даже больше дрожать. Его взгляд был пустым и отстраненным, и Стив вдруг пронзил ужас. Он пошел к нему, ускоряясь с каждым шагом. — Баки, — позвал Стив, сердце панически колотилось. Он обхватил его лицо, чтобы тот посмотрел вниз — но взгляд Баки проходил сквозь него. — Нет, — выдохнул Стив, — нет, Господи, Баки. — Он слегка встряхнул его, но Баки не откликнулся, вообще не пошевелился. — Прости меня... Я должен был... просто... Баки... Баки, Господи, пожалуйста, просто поговори со мной, пожалуйста... скажи мне... Стив почувствовал, как Баки прижался к его лбу своим, и резко замолчал. Он стоял, тяжело дыша, глаза жгло. — Эй, — слабо прохрипел Баки. Стив не мог дышать. Он с болью сглотнул вязкую слюну. — Эй, — повторил Баки дрожащим шепотом. Оказывается, дрожь не ушла из его тела. Она была незаметна глазу, но Стив ее чувствовал. Когда Баки снова заговорил, его речь звучала так, словно он только начал учить язык. — Могу я... — он подыскивал слова, — сесть? Мы... — он снова замолчал и с трудом продолжил, — ты закончил? Или мне надо... — Я закончил, боже, я закончил, — спешно сказал Стив. — Баки, это все. Ты можешь сесть. Ты можешь отдохнуть. Баки неловко сел, Стиву было холодно смотреть, как голая кожа коснулась ледяного пола. Он огляделся по сторонам и увидел роскошную шубу, висевшую в углу комнаты рядом с их куртками. Ему было все равно, чья она — он сбегал за ней и окутал плечи Баки. Баки охнул от неожиданности. Стив опустился рядом, его руки зависли над плечами Баки, из-за вины он не решался прикоснуться к нему. Но Баки наклонился и непринужденно лег головой на его бедро, лицом к животу, и с длинным выдохом закутался в шубу. Стив помог ему устроиться поудобнее, крепко обхватил руками, пытаясь защитить от всего мира. — Прости меня, — снова и снова повторял Стив. — Прости меня. Баки что-то пробормотал. — Что? Я не услышал... — Я сказал "красный", — пробурчал Баки громче. Стив моргнул. Баки чуть поерзал, сделал глубокий, долгий вдох и выдохнул. На несколько секунд воцарилась полная тишина. — Эй, — пробубнил Баки в бедро Стива, — Стив? У Стива ушло слишком много времени, чтобы собраться с ответом: — Что? Баки приоткрыл глаза и прищурился, в уголках глаз собрались морщинки. — Думаю, мы справились, — сказал он слабо. Стив хмыкнул — и ему показалось, что от веселья, но тут он осознал, что плачет, плачет по-настоящему, его плечи дрожали от наступающих слез. — Да. Мы сделали это. — Выдавил он и, рухнув на плечо Баки, расплакался. Он уже позабыл, что его тело способно на такие рыдания — со всхлипами и сбитым дыханием, выжимающие из него всю грусть. Баки не пытался успокоить его, ничего не говорил. Он обхватил рукой худое тело Стива, и, прижав к себе, дал ему выплакаться.

*

Когда стало ясно, что Стива трясет не только от рыданий, но и от холода и усталости, Баки прошептал: — Эй, иди сюда. Залезай. Стив плакал слишком сильно, чтобы сопротивляться — он позволил утянуть себя под тяжелый мех. Их тела сблизились, когда Баки укутал их обоих. Он был голым, но это, похоже, ничего не значило. Ведь он уже позировал так часами. А вот Баки значил. Стив рисовал, рисовал и рисовал, и Баки все время думал, что вот-вот тот поморщится, отпрянет и скажет, что вероятно, учитывая обстоятельства, он сделал все, что мог. Но Стив продолжал и выглядел при этом почти одержимым, почти очарованным, словно Баки был множеством, бесконечностью, вселенной. Как будто он был всем, что Стив хотел рисовать. Часами напролет. И Баки чувствовал себя странно, словно все, через что он сейчас проходил, все плохое, трудное и некомфортное — он испытывал это для Стива, словно физическая боль и душевные страдания переросли во что-то иное. Внезапно они обрели цель и значение, они больше не были сами по себе, и поэтому Баки не зацикливался на них. Ему было куда идти. Он стоял неподвижно. Выставлять свою наготу напоказ под этим жестоким белым светом и не шевелиться было невероятно трудно, но теперь он понимал, что выдержит. Это было намного легче, чем бороться с кошмарами — ничего сверхъестественного, обычная физическая нагрузка. Он знал, как с ней справиться. Ты стоишь и терпишь. Так что Баки стоял и терпел, и пока Стив рисовал, это новое чувство наполняло его — изнутри распускалось чистое сияние, осветляющее разум. Это Стив зажег его. Стив дал ему почувствовать это. Баки начал плакать — от благодарности или от чего-то большего — может от любви, может от облегчения, потому что думал, что разучился чувствовать. Со временем усталость начала брать верх над этими странными эмоциями, но и тогда Баки продолжал стоять, чувствуя лишь глубокое спокойствие от мысли, что скоро все закончится, он сможет отдохнуть, и Стив будет счастлив вместе с ним. Он ждал, погружаясь все глубже и глубже в себя, в безмятежность, которую не знал годами. И только сейчас он начал приходить в себя, отдых и тепло смывали напряжение, сознание возвращалось к нему. Стив уже не ревел навзрыд, но его дыхание было прерывистым, худые плечи дрожали. Он все еще лежал у Баки на плече, оно было залито слезами и соплями, чему Баки был неимоверно рад. Он наконец смог дать Стиву немного комфорта. — Я сейчас перестану... И-извини, я перестану, только... — Ты можешь плакать сколько угодно, — прошептал Баки. Мех был очень густым, и они уже почти согрелись. Баки немного сместился — рука, на которой он лежал, начала затекать. — Где ты нашел эту шубу? Стив слабо улыбнулся между двумя тяжелыми вздохами. — Она висела в углу, — сказал он, отстранился и вновь посмотрел на Баки беспомощным, отчаянным взглядом. — Баки, прости меня. Я заставил тебя стоять тут так долго. — Чертов красный. Слушай мои стоп-слова, черт возьми. — Но... — Насколько я помню, ты тоже все это время стоял. Стив... просто перестань извиняться. Мы должны прекратить извиняться друг перед другом. У меня нет на это сил. Мы... Я думаю, мы сделали вместе что-то хорошее, и я... я не хочу спорить из-за этого. Пожалуйста, — Баки прислонился к лбу Стива. — Перестань. Стива резко вдохнул, но потом задышал немного спокойнее. — Хорошо, — сказал он тихим голосом. — Ладно... хорошо..., — он сглотнул. — Просто... ты не отвечал мне. Как будто был не здесь. — Думаю, ты прав, — Баки слегка улыбнулся, — но это не было плохо. Наступила тишина, и дыхание Стива пришло в дрожащую версию нормального. — Могу я посмотреть? Рисунок. — Конечно, можешь. Может быть... захочешь сначала одеться... Баки решил, что это здравое предложение. Они выпрямились, и шуба соскользнула с них. Баки неловко поднялся и закачался, словно не ел несколько дней — так, собственно, и было. Стив посидел еще немного, шмыгая носом и вытирая глаза. Баки надел джинсы. Он испытывал странное освобождающее чувство: не беспокоился о своей наготе, о том, что Стив подумает, будет ли он шокирован, потрясен или напуган. Он уже все видел. Баки хотел надеть рубашку, но она безнадежно спуталась с толстовкой. Он секунду удрученно разглядывал этот клубок, собираясь с силами, которых у него решительно не было, и тут Стив подошел и вмешался: легко и без суеты разделил вещи, вывернул, и помог Баки надеть их — сначала рубашку, потом толстовку, расправил рукав на месте левой руки. Баки не препятствовал. Он всегда думал, что не сможет вытерпеть такую помощь. Но сейчас он знал точно — в жесте Стива не было снисхождения. Оказалось, что приятно уступить в такой мелочи, дать кому-то сделать его жизнь немного проще. — Ну вот... — пробормотал Стив. Он явно нервничал. — Я, эм... не знаю... понравится ли тебе... но я... я старался. Баки не ответил. Он взял Стива за руку и повел его за мольберт. Они замерли перед портретом на долгие минуты. Баки понимал, что Стив с каждым разом поглядывает на него все более нервно, но он никак не мог ничего сказать. У него попросту не получалось оторвать взгляд от картины. Горло перехватило, болезненный ком распирал грудь, он хотел то ли плакать, то ли смеяться. Все, что он испытал только что, все что он испытывал с самого первого дня знакомства со Стивом, свелось к одному неоспоримому доказательству. Баки чувствовал себя тупым, невыносимо тупым, но правда была прямо перед его глазами, в каждой воплощенной Стивом детали, вплоть до трещин на губах, тенях, высеченных на щеках, в неровных краях ногтей, в живом затравленном взгляде. — Я человек, — подумал Баки устало. — Ведь так? Он так долго себя убеждал, что больше им не является. Он так глубоко уверился в своей никчемности. О чем он вообще думал? Что он может просто взять и перестать быть человеком? Что он может притвориться, что жизнь больше его не касается? Нет. Он обманывал себя. Никому на этой земле не посчастливилось быть призраком. Война никогда не позволит тебе остановиться, и он все еще сражался. Он был человеком, хоть и чувствовал себя живым трупом с прямой линией кардиограммы. Он был человеком и продолжал жить. Стив все еще смотрел на него с тревогой. Баки оторвал взгляд от рисунка и улыбнулся Стиву. — Все хорошо. Это хорошо. На самом деле, это идеально. Он сжал ладонь Стива в своей. — Пойдем домой. Они вышли из комнаты в темные сверкающие коридоры. В главным холле они увидели Пегги Картер за приемной стойкой. Она подняла голову, и ее яркие глаза округлились. — Стив, я думала, ты уже ушел. — Мы как раз собирались уходить. Большое спасибо, что пригласили нас. Баки смотрел сквозь красивые стеклянные двери. Снаружи было темно. Они провели в той комнате весь день. Картер все еще казалась сбитой с толку. — Но... Вы хоть что-нибудь ели? — Не совсем, — ответил Стив с легкой улыбкой, — Но мы придем домой и отдохнем. — Да, вам не повредит, — Картер с подозрением его рассматривала. Они, должно быть, выглядели так, словно сражались с медведем, оба с красными глазами, слабые от голода и недосыпа, бледные, едва стоящие на ногах. Баки смутно подумал, что не помнит, где они оставили ту огромную шубу. Он надеялся, Стив вернул ее на место. — Однако прежде, — красные губы Картер изогнулись в легкой улыбке, — я бы хотела узнать ваш настоящий е-мейл, если не возражаете. — О, — Стив моргнул и взглянул на Баки, и тот почувствовал, как кровь прилила к щекам. Но Стив только улыбнулся и перевел взгляд обратно, — конечно, мэм. Картер наблюдала, как Стив строчит в идеальном блокноте, который появился на ее столе словно из ниоткуда. Затем она спросила: — Вы оставили рисунки в комнате Лихай? — Да. Я нарисовал только один, но... да, — ответил Стив, и в последнем слове звучала гордость. Секунду Картер смотрела на него. — Ясно. Тогда не смею вас задерживать. Кажется, вам обоим нужно отдохнуть. Она пожала ему руку, затем протянула ладонь Баки и на мгновенье посмотрела прямо на него. В ее взгляде мелькнуло веселье, но также в нем было уважение, и Баки почувствовал, как его растоптанное доверие понемногу вновь крепнет. Возможно, именно благодаря Картер они оказались сегодня здесь . Они развернулись, пересекли холл и направились к выходу. За миг до того, как двери закрылись за спиной, Баки оглянулся и увидел, что Картер пошла в сторону комнаты Лихай, немного торопясь, словно ей было любопытно, даже не терпелось посмотреть. — Узнай его, — мысленно убеждал ее Баки, — узнай, какой он. Холодный воздух улицы пробил брешь в его молитве, он вцепился в руку Стива и втянул голову, шагая в темноту. Первым, что они увидели перед собой оказалась кебабная. Еще сегодня утром Баки не смог бы спокойно простоять на тротуаре и десяти секунд, но сейчас дуновения запаха жареного мяса хватило, чтобы аннулировать все остальные команды в его мозгу. Он чуть ли не умолял Стива перестать беспокоиться о нем и просто купить чертов кебаб. Стив получил две порции спустя три долгих минуты пыток ожиданием, и они поедали их прямо на крыльце: не разговаривая и даже почти не дыша, откусывали огромные куски питы и жирного мяса и проглатывали, не пережевывая. Амброзия не была бы вкуснее. — Черт, — выдохнул Баки, комкая бумагу в руке. — Ага, — согласился Стив, слегка запыхавшийся. Они не сказать, что наелись, но сил на дорогу до дома должно было хватить. Обратный путь оказался сразу и сложнее, и легче. Сложнее, потому что они были ошеломлены и измотаны. Легче, потому что по ночам Баки не так боялся, под темным небом его не выбрасывало обратно на войну. Но по большей части он шел вперед с мыслью о том, что сделал, с воспоминаниями о распирающем тепле, которое вселяло надежду, что, возможно, все его страхи и сомнения — это не конец; и кружащее голову чувство делало его чуть менее уязвимым, чуть более цельным. То, что он сделал сегодня могло показаться невыполнимым даже для человека, гораздо менее ущербного, чем он. Но они справились, и теперь все кончено, они идут домой. Впервые за столь долгое время он чувствовал, что действительно что-то сделал. — Знаешь, я так горд, — сказал Стив. Они сидели бок о бок в поезде на линии G. Сколько сейчас времени? Вагон был почти пустым. Даже шум казался не таким громким. — Может, я не в праве говорить такое, но я правда горжусь тобой. Они все еще крепко держались за руки. Баки медленно повернул голову. Сам он точно не в праве говорить Стиву, что тоже им гордится, но он попытался вложить свои чувства в улыбку. Стив улыбнулся в ответ, радостно и тепло. — Как думаешь, когда мы узнаем? — спросил Баки. — Результаты. Стив неожиданно хихикнул. — Не знаю. Без понятия. Вообще-то не думаю, что что-то из этого выйдет. — Стив... — Нет, все в порядке. Правда. Это просто один рисунок, да? Они не смогут взять меня только из-за него. Так будет нечестно по отношению к другим. Это просто был красивый жест, маленькая благотворительность , — он откинулся на спинку сидения. — Но все хорошо. Я сделал это не для того, чтобы попасть в школу. Я сделал это ради чего-то гораздо более важного. Баки смотрел на него. — О чем ты? — тихо спросил он. Стив улыбался, глядя в потолок, словно мог разглядеть звезды сквозь толщи металла и бетона. — Просто... У меня появилась надежда, понимаешь? До нашей встречи куда бы я не посмотрел, я видел тупик. А теперь мне кажется, что до сих пор все возможно. Что стараний достаточно, чтобы получить реальный шанс. Баки не сводил с него глаз. Именно эти чувства вселил в него рисунок Стива. Надежду. Словно он правда человек. Словно нормально иметь свои человеческие желания и мечты. Может быть, он был не только жутким одноруким отшельником, живущем в помойке, и может быть, у него есть свои желания — может быть, если он поцелует Стива, он не получит в ответ непонимание и отвращение. Мысль шокировала, он попытался ее прогнать, проклиная себя, но она вернулась. Что, если он поцелует Стива? Что произойдет? — Это наша остановка, — сказал Стив. Баки поднялся. Сердце колотилось, и вовсе не потому, что они вышли из метро на знакомую улицу. В любое другое время одна мысль о поцелуе тут же была бы отвергнута, признана тупой, нелепой, разорвана на куски сомнениями, таящимися в мутных водах его сознания. Но Стив заснул, держа его руку. Стив прикрыл его от толпы в метро. Стив рисовал его снова и снова, и последний раз был похож на торжество. Однажды в детстве Баки пробрался в бассейн на запретный трамплин, в трепете и в то же время в ужасе от высоты. Совсем скоро кто-то бы понял, что он слишком мал, чтобы быть там, и заставил бы его спуститься, прежде чем он успел бы воспользоваться шансом прыгнуть. Он должен что-то сделать, и сделать это прямо сейчас, пока все еще глуп настолько, чтобы не думать, а делать. Через десять минут будет уже слишком поздно. Через десять минут он вернется на круги страха и оцепенения, убедит себя, что неправильно истолковал поведение и слова Стива. Вероятно, так и было. То, что Стив был добр к нему, вовсе не означало... Господи, он уже начал. Возможно, уже слишком поздно. Но у него все еще нет четкого ответа на вопрос: что произойдет, если он поцелует Стива? Они вошли в свой дом. Стив вызвал лифт, и Баки даже не стал возражать. В такой час точно никто не поедет с ними наверх. Какой бы час сейчас ни был. Они вошли в тесный, освещенный желтым лифт, и двери закрылись за ними. Стив не отпускал его руку. Баки цеплялся за этот факт изо всех сил. Но он не сможет сделать это нормально. Не стоит себя обманывать. Он все испортит, так уже было — когда он заглянул в блокнот Стива. Он не мог позволить себе еще раз так ошибиться... — Стив, — выпалил он. Стив поднял голову. Он был уставшим, но счастливым. — Просто... — Баки почти не дышал, сердце больно колотилось о ребра. Кроме этого стука он ничего не слышал. Господи Иисусе, он сейчас доведет себя до панической атаки. — Если что-то не так... просто скажи.. если я все порчу... Бровь Стива поползла вверх. — Ты о чем? Баки понятия не имел, правильно он поступает или нет, был он ослеплен пессимизмом или надеждой. Тревога уже скреблась изнутри, словно вдруг поняла, что он задумал, и вцепилась в него во всю мощь. Он должен это сделать, сейчас или никогда... Он протянул руку, чтобы положить ладонь на щеку Стива, но лишь едва коснулся его. Наклонился вперед, совсем чуть-чуть, кончики волос задели скулы Стива. И тут он остановился. Баки не мог продолжить, он мог только ясно выразить свое намерение. Он прыгнул, и теперь ему оставалось только ждать, свободно падать, полностью окаменев от страха. Стив смотрел на него широко раскрытыми глазами. Баки застыл на один удар сердца, на два, а потом внутри у него все рухнуло. — Это не то, что... — сказал он, задыхаясь от ужаса, отдергивая руку. — Стив, прости, прости, пожалуйста, не знаю, что на меня... Стив поцеловал его. Это было мягче, чем все, что Баки помнил. Легкое как перышко касание губ. Баки замер, настолько погрузившись в это ощущение, что не смел пошевелиться, не смел дышать. Но потом Стив провел мягкими губами по губам Баки, так нежно, что слезы чуть не навернулись на глаза. Стив шагнул ближе — так близко, как мог, прижимаясь вплотную, обнимая, и Баки наконец вышел из ступора, обхватил его в ответ единственной рукой, крепко прижал к себе. Стив взял его лицо в ладони, пальцами зарылся в волосы и углубил поцелуй, проник языком в приоткрытый рот Баки — совсем легко, лишь касанием. У Баки поплыло перед глазами — настолько интимным казалось это мягкое горячее скольжение. Оно выбросило его на берег, и в голове забилась лишь одна мысль "этого не может быть, я сплю, ничего этого нет". Они оторвались друг от друга — только потому, что двери лифта открылись, и еще Баки перестало хватать кислорода. Но Стив смотрел на него очень голубыми глазами, с расширенными зрачками, и Баки все равно забывал дышать. Потом яркость погасла, словно туча прошла перед глазами Стива. Словно он что-то понял. Он шагнул назад, отвернулся и вытащил ключи из кармана. Ужасающий хор разразился хохотом в голове Баки, но держась за отголоски радости, надежды, потрясения, он мог игнорировать его еще секунду. — Стив, — позвал он. Дверь квартиры была открыта, Стив растворился внутри. — Стив, подожди. Ему не пришлось далеко бежать — Стив стоял посреди гостиной и вертел в руках ключи. Баки не торопясь запер за собой дверь. Легкая дрожь пробежала по телу — они были дома, все кончилось — но он не ощутил привычного облегчения, потому что впервые за долгие месяцы, годы, что-то было важнее, чем спокойствие, чем безопасность, чем выживание. — Стив, — повторил он с пересохшим горлом. — Это было... ты не...? Он не осмеливался продолжить, не мог найти слов, боясь того, к чему они приведут. Он не знал, какой вопрос задать, чтобы не звучало так, словно он чего-то требует. И он ужасно боялся ответа. Стив выглядел таким же испуганным. Его лицо было пепельным, и, когда он заговорил, его голос дрожал. — Нет, все... все было нормально. — Он усмехнулся над собой. — Боже. Это было лучше, чем нормально. Но... — И тут он начал заикаться, сильнее, чем Баки в худшие дни, бледнея с каждым словом. — Но есть... Я думаю, есть... Есть кое-что... что ты должен знать... наверное... обо мне. Он громко сглотнул, явно собираясь с духом, и Баки подумал: "О!" О! На него накатила странная смесь облегчения, недоумения — и это все? Неужели Стив переживает из-за этого? — и надвигающейся паники. — Я... я думаю, что уже все знаю. Стив одарил его храброй маленькой улыбкой. — Я так не думаю. — Но я знаю, — сказал Баки. — Ты... эм... ты транс, в этом дело? Лицо Стива было ответом. Так что, возможно, Баки стоило быть поделикатнее. Наступила долгая минута молчания. Стив таращился на него. Баки прочистил горло, надеясь сломать лед. Это ни капли не помогло. Стив все еще стоял с этим выражением лица. — Гм, — начал Баки немного несчастно. Стив наконец пробился сквозь панцирь шока. — Так ты знал? Казалось, он не больше не сможет держать рот закрытым. — Ты... но... с каких пор? — Гм.., — повторил Баки еще тише. — С начала недели?... Я хотел положить твой блокнот на место, и у тебя выпали водительские права. Стив ошарашенно смотрел на него. — Я их не искал, — сказал Баки очень слабым голосом. — Я знаю, каково это — каминг-аут без согласия. Я бы никогда не поступил так с тобой. Прости. — Но... Ты поцеловал меня... — звучало так, будто Стив не верил своим словам. — Ты знал, и все равно... Его голос стих. Они смотрели друг на друга — Стив был все еще бледный и ошеломленный, а Баки совершенно не понимал, что происходит. — Тогда... — Стив сглотнул и неуверенно, с надеждой улыбнулся. — Могу я? Могу я поцеловать тебя еще раз? Баки распахнул глаза и кивнул так энергично, что едва не вывихнул шею. Стив шатко выдохнул, обнял его и глубоко поцеловал. Баки пришлось шагнуть назад, чтобы не потерять равновесие, и из него вырвался удивленный звук, когда они врезались в стену. — Баки, — говорил Стив между поцелуями, и он казался таким счастливым, что Баки внезапно с головой захлестнуло своим собственным счастьем. Это было невероятно, нелепо — как пустошь его разума вообще могла вмещать в себя это чувство? Но оно все же жило внутри его груди, такое яркое, что Баки мог даже на миг поверить: тени никогда не вернутся. В происходящем не было никакого смысла — потому что Стив знал его, видел всю грязь, все онемение, и еще сотни уродливых сколов его души, но все равно не переставал целовать — словно Баки был именно тем, кого он и хотел целовать. В конце концов они остановились — Баки все еще прижимался спиной к стене, а Стив — к нему. Они смотрели друг на друга, затаив дыхание, словно в бреду, и тут Стив расхохотался, уронив голову на грудь Баки. — Боже, — прыснул он, — Я не могу стоять. Сейчас свалюсь. Баки чувствовал себя также. День выдался бесконечно долгим, ноги отказывались служить. — Пойдем спать, — сказал Стив. — Но ... вместе ... пожалуйста. — Да, — ответил Баки. Он ничего не хотел сильнее. — Да. Они не удосужились нормально раздеться — только сбросили с себя куртки и обувь по пути в спальню, рухнули на кровать и кое-как укрылись. На этот раз они не легли порознь, а сплелись руками и ногами, и для Баки была чудом возможность касаться, обнимать, вдыхать запах Стива. Баки знал, что держит его слишком крепко, но не мог отпустить. Он боялся, что если отпустит, то проснется. — Ты... — прошептал он в изгиб шеи Стива — так хорошо чувствовать тебя. Он посчитал бы себя нелепым и жутким, но Стив обнял его крепче, прикоснулся губами к его волосам и шатко выдохнул: — И тебя. И Баки подумал, что это лучшее, что он слышал о себе за всю жизнь.

*

Стив не помнил как уснул, и поначалу не понял, почему проснулся счастливым. Потом он осознал, что Баки прижимается к нему, дышит в шею, и его счастье выросло в три, десять раз — так стремительно, что стало почти больно. Стив повернулся к Баки и разглядывал его, упивался им. Он и раньше подолгу смотрел на него — но это было не то же самое. Он был так красив. И Баки тоже не спал: Стив понял по дыханию, по тому, как он старался не двигаться. Баки не открывал глаза и ничего не говорил. Стив уже хорошо его знал и понимал — он боится разрушить чары, словно верит, что Стив под наваждением. Стив был крайне рад доказать ему, что он ошибается. Он приблизился и прижался губами к его скуле мягким целомудренным поцелуем, отчего тот застыл и перестал дышать. Стив улыбнулся и поцеловал уголок его губ. Потом шею, потом щеку. Он покрывал его крошечными поцелуями с тихим чмокающим звуком. Баки вздрагивал от каждого, но все еще ничего не говорил и не открыл глаз. Его лицо выражало осторожное удивление, и если он и был напряжен, то только от ожидания. Стив прижался сомкнутыми губами к его рту, и медленно забрался на Баки, перевернув его на спину — только так он мог обнимать его как хотел — всем собой. На губах Баки мелькнула улыбка — она будто не могла решить, может ли там остаться. Стив поцеловал ее, снова и снова, вплел пальцы в волосы Баки. — Это так странно, — пробормотал тот. Стив застыл, и Баки распахнул глаза. — Нет... нет, по-хорошему странно, — сказал он и тут же поморщился, — Черт, вот поэтому я молчал. Стив выдохнул облегченный смешок и поцеловал Баки в кончик носа. — Почему странно? Я хочу целовать тебя. — Это странно, — пробормотал Баки, словно самому себе. Стив снова поцеловал его в губы, и на мгновенье Баки приоткрыл их — но тут же резко втянул воздух и отвернулся. — Серьезно. Стив приподнялся на локтях, чтобы видеть его. Баки, казалось, волновался, но не за себя, а скорее за Стива — словно не был уверен, что тот в своем уме. — Стив, я... Ну, во-первых, у меня нет руки. Стив моргнул. — Баки, меня это не волнует. — Ты просто... не видел это вблизи... но... это культя, Стив, и она прямо здесь, это... это отвратительно. Стив на мгновение задумался. — Можно потрогать ее? Баки поморщился. — Боже, ты же не собираешься целовать мои шрамы, да? Стив рассмеялся. — Нет. Я просто хочу попробовать потрогать ее. Преодолеть препятствие, понимаешь? Раз ты из-за этого переживаешь. Баки выискивал что-то в его лице — похоже, он не был в восторге от идеи. Но он все равно закрыл глаза и пробормотал: — Хорошо. Давай. Стив поколебался, потом скользнул рукой Баки под одежду. Его тело, у которого не было ни здравого смысла, ни благопристойности, отреагировало на дорожку волос на плоском животе Баки и на его сильную грудь и мгновенно завелось. Стив решительно это проигноривал и занырнул в пустой рукав. Он был просторным — Стив смог провести рукой вниз по плечу, хотя для этого ему пришлось переместиться немного выше по телу Баки. Они смотрели друг другу в глаза, и возможно, лежали настолько близко, что Баки было некомфортно, но пальцы Стива уже касались первых бугорков его шрама. Баки вздрогнул, и Стив сразу остановился. — Ты... чувствуешь это? Баки нервно кивнул. — Да. Там все как бы онемело... Но да. Стив провел по коже пальцами, ощутил, насколько она была бугристой и попытался привыкнуть к этому чувству. Он скользнул еще ниже — туда, где кожа становилась неестественно гладкой и натянутой. — Странно, да? — сказал Баки с отчаянием в голосе. Стив не видел смысла лгать. — Это необычно, — сказал он и положил ладонь на культю Баки, погладил ее большим пальцем. — Но не отвратительно. Баки вздрогнул. — Ты можешь остановиться. Пожалуйста, остановись сейчас. Стив быстро вытащил руку из рукава, и Баки выдохнул с заметным облегчением. — Ты в порядке? — тихо спросил Стив, и Баки кивнул, сглотнув. — Хочешь, дам тебе передохнуть? — Только посмей. — Баки обнял его, и Стив улыбнулся, обхватив его в ответ. Какое-то время они лежали обнявшись. Стив хотел бы наслаждаться происходящим чисто платонически, но его тело все еще слишком хорошо осознавало, что Баки лежит под ним, теплый и твердый, такой плотный и такой реальный. Стив крепко зажмурился. Ему нужно прекратить это сейчас же. Баки едва переносит поцелуи, как же тупо представлять себе что-то большее... Проблема была в том, что рука Баки лежала посередине его спины, и это слишком походило на его сон. Не было и шанса не представить, как нога Баки поднимается и медленно толкается между бедер Стива, в то время как рука удерживает его на месте, и все, что Стив может делать — лежать и чувствовать давление, толчки, которые заставляют его ноги раздвинуться. А потом именно это произошло в реальности, вот только совсем не медленно: Баки, очевидно, хотел приподняться, и ощутимо ударил коленом Стиву по промежности. — Черт. Прости... Тут Баки, кажется, понял, что ничего не испортил, и оба замерли. Стив чувствовал свой пульс между бедер, и Баки, должно быть, тоже. А потом стало еще хуже — потому что Баки двинул ногой — совсем немного — и Стив с шумом втянул воздух. — Тебе... тебе нравится, — Баки выглядел очарованным. — Да, — выдохнул Стив, — он сгорел бы со стыда, если бы не был так возбужден..., — Прости. Они посмотрели друг на друга, в глазах Баки Стив видел нерешительность: вероятно, те же чувства отражались на его лице. Как спросить, достаточно ли человеку комфортно в своем теле, чтобы заняться сексом? И тут Баки понял как. — Ты... Ты говоришь стоп-слово? Стив моргнул. — Нет, — сказал он и тут же повторил, так, чтобы Баки понял, что он говорит всерьез: — Определенно нет. Но... а ты? Баки прекрасно осознавал, что прыгает выше своей головы. Но он все равно прошептал: — Нет.