My pink sunglasses

— Пошевеливайся! — больно толкнул её в бок Платт.       Рей вздрогнула и оторвалась от заляпанного окна. Глухо ворча и на ходу вытирая грязные руки о когда-то белый фартук, Платт вернулся на кухню, где гневно загремел кастрюлями и сковородками. Масло шкворчало и шипело, и его острый горелый запах заползал в зал и оседал на липких пластиковых столиках, на чашках со сколотым краем, на красных занавесках и неудобных стульях с псевдо кожаными сиденьями.       Со вздохом перехватив поднос, Рей принялась разносить оставшиеся заказы. Вишнёвый пирог вечно худеющей женщине. Кофе и бургер уставшему дальнобойщику в потёртой красной кепке с эмблемой Национального парка. Яичница с беконом нервному мужчине — кажется, он клерк где-то в центре города, по крайней мере, вечно таскается с портфелем и бумагами.       Все посетители едва ли удостаивают Рей взглядом, что уж говорить о чаевых. Утро — не время для щедрости. Больше всего она зарабатывает по вечерам пятницы и субботы, когда гуляки с окрестностей заглядывают сюда перед попойками, чтобы не окосеть на голодный желудок, а кое-кто и после не забывает заскочить. В такие минуты каждый второй нет-нет, да пытается ущипнуть Рей, хотя что там щипать, она и сама не особо понимает.       Но в такие дни кармашки её передничка топорщатся от смятых купюр.       Вентилятор сонно разгоняет воздух, гоняя под потолком запах от жирных котлет для бургеров. Платт скребёт железной лопаткой нагретую поверхность плиты, и время от времени раздаётся жирный смачный шлепок — мясная котлета подлетает вверх, чтобы приземлиться розовой сырой стороной на раскалённый металл и зашипеть пузырьками жира.       Нестерпимо хочется пить, а ведь день только начался. К обеду солнце так нагреет плоскую крышу ресторанчика, что редкие посетители начнут брать исключительно колу со льдом, а Рей, откалывая шипом неровные прозрачные куски от глыбы в морозилке, украдкой будет прикладываться к ней то лбом, то щекой.       Она снова посмотрела в нужное окно, но отсюда ничего не видно. Нужно подойти ближе, сделать вид, что она хочет сменить песню в музыкальном автомате на что-нибудь заводное и рок-н-рольное. Собственно, она обычно так и делает, иначе вкалывать на Платта было бы совсем уж уныло.       Рей отряхнула крошки со своей светло-голубой униформы и направилась к громоздкому оранжевому монстру с рёбрышками записей под выпуклым стеклом. Вечно худеющая женщина причмокивала и жевала пирог, её рот перепачкался красной начинкой, а губы двигались с изящностью плохо смазанных механических деталей.       Клерк проводил взглядом её зад — Рей точно знала. Такие вещи быстро начинаешь подмечать и столь же быстро игнорировать. Тут два пути, либо ты отращиваешь толстый слой оболочки и прячешься под ним, чтобы грязные руки мазали только тело, либо позволяешь марать настоящую тебя, пока безразличие не раздавит тебя своим огромным весом.       Рей не хотела превратиться в одну из девочек Хатта, что развлекали всех желающих тряской сисек и волнами бусин и блёсток на своих дешёвых купальниках. Поэтому она старательно наращивала оболочку.       Палец надавил на пластиковую кнопку. Автомат щёлкнул, механизм внутри пришёл в движение, быстро-быстро застучали кривые молоточки — и вот, пластинка на своём месте, лампочки замигали красным и жёлтым, неоновая надпись “Jukebox” завлекающе замерцала.       Первые хрипящие аккорды присоединились к мясному шлепку и заглушили шипение жира. Эта песня Рей нравилась.       Худеющая женщина недовольно посмотрела на пустую тарелку. — Девушка, ещё порцию! — громко сказала она. — Да побыстрее!       В уголке её рта висела крупная крошка.       Рей записала заказ в свой блокнот с коричневой откидывающейся крышечкой и застучала плоскими подошвами своих спортивных туфель к окошку Платта. — Ещё одну порцию вишнёвого пирога, — она оторвала листик и насадила его на штырёк, где уже покоилась дюжина таких же бумажных клочков. Если расфокусировать зрение, они становились неотличимы от ночных мотыльков, такие вечно вились возле фонариков на дверях трейлеров.       Платт хмуро почесал шею лопаткой. Его красное лицо лоснилось от пота, а ведь день только начался. — Собери пустые кружки, — буркнул он. — Чего пялишься? Давай, шевели задницей, что ты такая сонная сегодня? Я вычту из зарплаты.       Рей подавила желание схватить его за редкие патлы и долбануть головой о подоконник. Штырь с заказами вошёл бы прямо в левую глазницу.       Клерк укрылся за широкой газетой. Яичница превратилась в жёлтое месиво, в котором тонули кусочки бекона.       Кружек почти не было, но раз уж сегодня Платт особенно не в духе, нужно изображать бурную работу. Например, протереть вон ту столешницу, прямо возле окна. Никто ведь ей ничего не скажет, пока она старательно оттирает пятна от кетчупа и отдирает жвачки от стола, притопывая под особенно раскованный момент песни.       Сгорая от любопытства, Рей вернулась к своему наблюдательному пункту. Снаружи пробивался жар солнца, в подоконнике валялись дохлые, давно высохшие мухи. Отсюда можно было рассмотреть потрескавшийся асфальт улицы, ряд электростолбов с провисшими чёрными проводами и большую рекламную вывеску Кока-Колы. Картонная девушка с неестественно тонкой талией и коровьими ресницами обхватила губами узкое бутылочное горлышко.       Хлопнула дверь — дальнобойщик расправился со своей порцией и вышел из закусочной. Стоянка грузовиков находилась справа, метрах в пятидесяти, и со своего места Рей видела только парковку.       Он приехал. Как и всегда, как и каждый понедельник.       Рей подавила довольную улыбку и с новым усердием замахала мокрой тряпкой. Руки механически описывали круги по столу, а Рей всё рассматривала и рассматривала, впитывала каждую деталь, начиная от тусклого блеска боков кадиллака и заканчивая солнечными очками, скрывающими глаза.       Этого огромного мужчину она заметила пару месяцев назад, когда в очередной раз девахи Хатта так распалили несчастных пьянчуг, что они даже не приставали к Рей, а сразу завалились со своими грудастыми подружками в мотель неподалёку. Всех местных она знала наперечёт, и новые лица всегда привлекали к себе внимание. — Эй! Я долго буду ждать? — визгливо спросила женщина. Рей совершенно забыла про пирог.       Она извинилась, поскорее прошмыгнула на кухню, бросив грязную посуду в мойку — целая гора, работы на весь вечер — и поскорее вернулась к окошку выдачи заказов. — Не спи на ходу! — рявкнул Платт. — Я за что тебе плачу? Может, мне самому кофе варить и глазки мужикам строить?       Рей покраснела. Странички газеты клерка зашелестели, но тут же замолкли.       Старательно неся тарелку с треугольником пирога перед собой, она водрузила её прямо перед женщиной, и та тут же схватила вилку и нож. Крошка в уголке рта подсохла и отвалилась.       Автомат щёлкнул — песня подошла к концу. Рей забрала грязную тарелку с размазанной сладкой начинкой и и опять подошла к ряду клавиш на поцарапанной панели. Щелчок, движение, стук — музыка зазвучала вновь.       Она робко выглянула наружу — незнакомец всё также опирался на бок своего автомобиля, небрежно засунув руки в карманы чёрных джинсов. Его тёмные вьющиеся волосы были стянуты в небрежный хвостик на затылке, но давно уже повыбивались из причёски.       Он ждал кого-то. Каждый понедельник его чёрная машина останавливалась напротив кафе, и незнакомец выходил из неё, опирался на нагретый бок и ждал, иногда час, иногда два. Рей так часто смотрела на него, что запомнила каждую деталь его внешности, и потом часто представляла, как он заходит к ним в кафе, едва не задевая широкими плечами дверной косяк, как садится за столик и заказывает колу, обязательно со льдом. И двойной бургер с дополнительным сыром.       От незнакомца веяло свободой. Его не держали на месте старые долги и отсутствие перспектив, он ждал столько, сколько нужно, а потом запрыгивал в свой кадиллак с открытой крышей и резко стартовал с места, чтобы умчаться в облаке пыли к горизонту. Ветер трепал волосы, чёрные стёкла очков надёжно защищали глаза.       А губы на вкус были сладкие, как кока-кола. — Рей! — рявкнул Платт. — Вытряхни мешок с мусором!       Рей вынырнула из омута фантазий, подстёгиваемая рёвом из динамиков.       Вернувшись на кухню, она привычно опустила тарелку в мойку и достала из бака переполнившийся мусорный пакет, с трудом стянув завязки. Мухи, жужжавшие над баком, бросились врассыпную.       Улица встретила тяжелой липкой жарой. Рей облизала пересохшие губы и потащила мешок к помойным бакам, стараясь не вдыхать смрад от сгнивших яблок и мясных обрезков. День только начался, а на улице уже так жарко, голубая форма почти мгновенно прилипает к спине. Асфальт горячий даже сквозь подошву туфель.       Рей с трудом открыла крышку бака, перебросила через борт пакет, стараясь не вляпаться во-что нибудь, и с лязгом захлопнула крышку обратно. Запах гнили стал слабее. — Эй, на минутку?       Рей вздрогнула — до неё только что дошло, что она вышла на улицу и прошлась в нескольких метрах от незнакомца.       Она заторможенно повернулась и встретила непроницаемый взгляд чёрных очков. — Да? — голос не изменил ей, к счастью, но с каждым шагом к незнакомцу Рей осознавала, насколько нелепо и глупо смотрится рядом. Она ниже его, в мятой нарочито-милой форме с дурацким передником, а в ушах дешёвые серьги в виде вишенок с двумя зелёными листиками. Почему они вообще казались ей красивыми до этого момента?       От него слегка пахло терпким потом и чем-то горьким, вроде лосьона для бритья. — Принесёшь мне колы со льдом, Рей? — он достал из кармана смятые купюры. Рей, не в силах оторваться от непроницаемой гладкости стёкол, машинально взяла деньги в руки. — А откуда ты знаешь моё имя? — осмелилась спросить она. Незнакомец усмехнулся и подбородком кивнул на её блузку, где на булавке красовался узкий бейджик с надписью: “Рей”.       Она прикусила язык — надо же было так облажаться.