Обжигаясь снова и снова

Свет бесчисленных многоэтажек тяжело оседал на коже, не давая глазам сосредоточиться. Вокруг в одну секунду сменяли друг друга тысячи лиц, медленно стягивая треснувшие хрупкие фарфоровые маски, заменяя их новыми. Грусть, печаль, радость? Что имеет цену и чему можно верить? Дождь оставлял стекающие потеки на коже, не пытаясь смыть раны, боль, неудачи, казалось, он их разъедал, словно самая нещадная кислота, оставляя ожоги неподвластные времени. Незаметное шуршание пальцев по листовкам отдавалось легким дуновением порывов ветра надежды в голове, перемен, больших возможностей или потерь? Тихие, беззаботные, а в то же время обременяющие шаги под дождем, проходящие мимо люди, отвращение на скрытых лицах. Шепот, словно легкий шум, почти беззвучный оклик, просьба о помощи или о признании? – Нас зовут BTS, нас семеро. Приходите на наш концерт, – тихая мольба, разбивающая стеклянный потолок ограничений, ужимок и неуверенности. Лишь ухмылка была ответом на эти слова… Незаинтересованность, или же вовсе игнорирование, возможно даже легкое чувство превосходства, ведь это не они сейчас раздают «ненужный мусор», какие то тщетные попытки привлечь к себе внимание. Дождь усиливался, пытаясь превратить одежду парней в мокрые тряпки, руша последние и так неоправданные надежды. «Я ничего не могу поделать, я бессилен», – фраза, нависшая черным плотным облаком над каждым, заставляла признать свое бесспорное поражение. Америка? Страна возможностей? Так почему она заставляет становиться коленями на раскалённый асфальт, зачерпывает с головой в пучину разрухи. «Мне больно», – думает Джин, когда переступает с ноги на ногу, преодолевая покалывания от изнурительных тренировок по четырнадцать часов в день. «Я ужасно устал», – проноситься в голове у Чонгука, когда очередной проходивший мимо отверг их билет, смерив ледяным взглядом парня. «Я хочу есть», – вспоминает Чимин, когда осознает, что чуть не валится с ног, видя перед глазами чёрные мутные пятна, хватаясь при этом уже совершенно не пухлыми пальцами за промокшую насквозь куртку Намджуна. «Мы проиграем. Недостойные выскочки. С меня ужасный лидер, неудачник, лузер. Во всем виноват я. Простите меня», – голова Намджуна буквально трескается как хрустальная ваза, оставляя за собой острые осколки, способные оставлять лишь глубокие рваные раны любому, кто заглянет ему в опустевшие глаза. Руки с невинно проступившими сине фиолетовыми извивающимися в узоры венами мелко дрожат, словно на сильном порывистом ветру, не давая низко склонившемуся парню свободно открыть дверь. Спустя короткий промежуток слышится хруст замка, шаги отдаются эхом и нависают над всеми словно невысказанные слова, погружая комнату в невыносимое отчаяние. «Мы хотели гореть ярче всех, но тем не менее обожглись от спички», пронеслось тем вечером у каждого. Поддержка? Взаимопонимание? Любовь? Отчаяние! Разруха! Упадок! Наводнение, которое своими порывами сбило в этот вечер всех с ног продолжало затягивать, топить в водовороте настигших поражений. Просачиваясь сквозь сырые стены, залазя в укромные места души, в голову, в молодой и свежий нрав, оно сеяло сомнения, заставляя вновь и вновь раздирать недавно зажитые раны в целях самокопания, создавая на старых шрамах новые, которые не успеют зажить, прежде их снова раздерут, засовывая внутрь длинные искалеченные пальцы и выдирая каждый раз по новому свежему клочку. Вскоре, молниеносно, словно с каждым вздохом распространяясь на другие участки тела, разрастаясь невидимым потоком на нежной коже оно прорастало уродством, порождало паростки неуверенности, саморазрушения, впиваясь почерневшими шипами в самое нутро и раздирая изнутри. Страх? Нет, вряд ли, ведь каждый смотрит себе в глаза, видя там самые глубокие изъяны души, покалеченное сознание, разбитую гордость… Тихие, застенчивые шаги босых ног, свет от желтой лампочки назойливо продолжал мигать, окутывая в неуют и пуская редкие мурашки по еще влажной коже. Тень от медленно идущей в направлении кухни фигуры кидала на стену слишком черный и угрюмый след, казалось, дотронешься до него и он расползется тысячами змей невезения. – Извините, – скорее беззвучный всхлип, почти неслышный даже в полной тишине, – у нас опять ничего нет, не вините меня, пожалуйста. Длительное молчание, словно ледяной купол, повисший над всеми. И лишь улыбка смогла растопить и дать надежду на спасение. Не насмешливая, не упрекающая, а как никогда искренняя и теплая улыбка Пак Чимина вырывала из пучины неудач и окутывала домашней заботой. Была ли она его маской, надетой второпях? Нет, но в глубине, с нечеловеческой силой он стискивал зубы покрепче, чуть ли не стирая их в мелкий порошок, лишь бы не огорчать остальных, лишь бы не погрузнуть в суматохе неудач, утягивая следом других, только бы не показать слабину, не надломится. – Остаться без ужина – это еще не потеря всего, – подбодряющее говорит Чимин, при этом вцепившись ослабелой рукой с вздутыми от напряжения венками об угол стола. – Чимин прав, – вскрикивает Шуга, ощущая выжигающую боль в животе. Все вмиг поворачиваются на него, выжидающе смотрят, но не находят в уставших глазах ответа, ведь все они понимают, что каждый пытается не показывать отчаянья, медленно но проворно поглощающего их по частям, проникающего в каждую свободную клетку. Они так и продолжают стоять напротив пустого холодильника, каждый думая о своем, но все об общем. Сколько они уже не ели? Два дня, либо же три? Сознание каждого медленно теряется в водовороте чувств, лишь выкидывая покалеченные тела на сушу. «Хватит. Я так больше не могу. У меня нет таланта. Я хочу сдаться», – мысли пожирающие изнутри, вылупившиеся из личин мелких неудач теперь расползаются гнилыми червями по юному, еще неопытному телу. Они стоят неровным полукругом в маленькой кухне, а на их до сих пор светлых лицах расползается, при этом слегка подрагивая неуверенная улыбка казавшаяся больной и блеклой в этом тусклом неживом свете ламп. – Через неделю у нас концерт, – раздаётся неживой голос Джина, – простите, что опять приходится напоминать об этом, но у нас до сих пор не оплачен зал. Словно пытаясь скрыться от проникающих взглядов укора он виновато отводит голову в сторону и в приступе ожидания реакции стоит, слегка облокотившись спиной об стену, словно ожидая поддержки продолжает выламывать изящные пальцы. – Прости, хён, – раздается тихое, жалобное урчание, – прости что всегда подводим тебя. Чуть ли не плача говорит Чимин, нервно комкая уголок своей поношенной рубашки, при этом отводя большие глубокие глаза куда-то в пол. «Сделай милость – не оправдывайся», – хотелось сказать Джину, но видя пухлые, подрагивающие от страха губы Чимина, наблюдая за его как внешней, так и внутренней сжатостью, он решает не добивать его. Ведь лежачих не бьют, а Пак, казалось сейчас безвольно, словно тряпичная кукла, рухнет с хрустом на пол, либо же обвиснет у кого то на крепких руках, при этом неумышленно задевая своей натренированной спиной чью то вздымающуюся в такт ударам сердца грудь. – Я не хотел, – пытается начать говорить Чонгук, слегка мнется, моментально краснея, а потом неожиданно закрывает смутившееся лицо длинными пальцами с выпирающими до одурения костяшками, – забудьте… как я мог вообще о таком думать… – Чон, – слегка отводя пальцы Чонгука от его лица, невольно, почти по-детски переплетая их со своими, Джин выжидающе смотрит парню прямиком в темные, пылающие глаза, – ты можешь высказать все что угодно, мы постараемся не винить тебя в случае чего. Подрагивающими пальцами Чонгук тянется к карману потертых джинс и достает свой старенький телефон, минуту клацает, при этом его грудь начинает вздыматься чаще, парни это сразу же подмечают. Младший облизывает обветренные губы, медленно проводя кончиком языка, оставляя блестящий след от слюны, при этом еще сильнее краснея, приклоняет в смущении голову и передает телефон с открытой вкладкой прямиком в руки ничего не понимающего Чимина.