Обжигаясь снова и снова

Словно в аду. Знойно. Пылающее. Жгуче. Шокирующее. Ощущалось, боль забирает всю выдержку по кусочкам, руша, словно тяжёлым молотом по частям зажатое тело, просачиваясь, наподобие отравы внутрь, лишая ядра, кромсая сущность подобно разъярённому голодному псу, вгрызаясь в конечности, словно в сочное мясо. Боль была везде, проникая в каждую выпирающую венку, в мельчайший сосуд, она текла по багровой крови, перекачиваясь затравленным сердцем, удваиваясь с каждой наступившей секундой. Когда воспаленное сознание, переступив порог шока, вернулось в потрёпанное тело, комнату пронзил жуткий крик, скорее напоминающий дикое животное, нежели живого человека. Вы никогда не задумывались, что ощущает человеческое тело, находясь на грани, словно вытянутая струна? Ведь никогда не полагали, какие чувства испытывает человек, когда виснет всем телом на вогнанных под кожу раскалённых ржавых прутьях? Или когда ещё теплую от мягких солнечных лучей кожу разрывают по миллиметру жадными крючковатыми пальцами? Вы ведь никогда не слышали треск рвущейся людской шкуры? Хотелось бы? Струна обрывается. Чимин мелко дрожит, судорожно, словно в приступе беспамятства хватается вспотевшими ладонями за несвежие выпачканные простыни, комкая, чуть ли не разрывая их в приступе наваждения. Мелкие соленые капельки безэмоционально падают вниз со слипшихся влажных ресниц, оседая на коже горячими струящимися дорожками. Отчаянно, хватая воздух ртом, парень пытается отпихнуть незнакомца, извернуться, а лучше — убежать. Но, он лишь тонет в беспомощных попытках свести вместе колени, ведь куда бежать, если над тобой нависает свихнувшийся на твоём же теле безвольный кусок плоти, а вокруг — лишь четыре стены, обрамленных мраком. Продолжая судорожно вбиваться в обессиленное тело, упиваясь громкими несдержанными криками, незнакомец пытался выпить всю свежесть юного тела, слизывая её по капелькам, словно с запотевшего от жара сосуда. Чувствуя новый глубокий толчок, направленный в самое нутро, Чимин ощущал что-то теплое, медленно скатывающееся у него с обнаженного бедра. Горячая кровь струйкой текла вниз, опаляя своим кипятком плоть, а после оседала потеками на скомканных простынях, словно распаленный иллюзорный цветок. Вбиваясь с каждым разом все сильнее, словно слетев с катушек, желая в терпком наваждении сломать бьющееся под ним тело неизвестный хватался с ожесточением в выкрашенные волосы парня, заставляя того сильно запрокидывать голову назад и порывами черпать спертый воздух. Сколько это продолжалось? Теряясь во времени Чимин не мог трезво оценить длину пылкой пытки, периодически лишь считая до десяти, а далее — обратно. Словно в замкнутом кем-то кругу, лабиринте, без выхода, он блуждал с крепко зажмуренными влажными глазами, пытаясь на ощупь найти спасение, но лишь стирал в кровь искалеченные пальцы, в новом порыве хватаясь за огрубевшие простыни. Выйдя наполовину, незнакомец вновь вогнал член на всю длину, проникая по миллиметру вглубь, до одури распирая покрасневшие стенки, словно шершавым наждаком царапая тело изнутри. Набирая бешеный темп, а после вновь его сбавляя он продолжал опалять загнанным дыханием мочку уха Чимина, наваливаясь на парня с каждым разом всё сильнее, несдержанно рыча и хватаясь скрученными от блаженного удовольствия пальцами за молочные бока, оставляя россыпь мелких болезненных синяков. Финальный толчок. Громкий вскрик. И лихорадочное дыхание. Поток липкого, горячего семени ударил внутрь, опаляя стенки, растекаясь мерзким потоком в красной растраханной дырке. Незнакомец медленно обмякал, обращаясь хлипким куском мяса, когда вытаскивал вновь наливающийся кровью член. В нервной агонии Чимин пытался свести подрагивающие колени, ощущая, как чужая едкая сперма, мешаясь с кровью, каплями лениво вытекает наружу, поблескивая глянцевой поверхностью розовых граней. «Красивый ведь цвет», — парня передернуло. Такой нежный, хрупкий, нетронутый, такой заоблачно лёгкий и сладкий, этот цвет возносит в памяти вкус сладкой ваты в парке развлечений, или же детских комбинезончиков на прогулке, может даже конфетных оберток с приторным ароматом. Такой грязный теперь. — Теперь отсосёшь мне. — Грубый голос оседает на задворках сознания, когда подняв руку вверх, глядя сквозь растопыренные пальцы, Чимин смотрит в черноту, пытаясь собрать себя по осколкам в призрачном свете луны. Из пучины собственных мыслей его вырывает крепкая, грубая рука, с силой сжимающая предплечье, от хватки которой наверняка останутся кровавые жуткие потеки. Чимина стягивают на холодный, грязный пол, совершенно не заботясь о его чувствах, с силой разжимают обветренные пухлые губы, пытаясь протолкнуть внутрь раскаленный от возбуждения орган. — Не надо, — первая горячая слеза скатывается по пылающей покрасневшей щеке, — пожалуйста. — Тихая, беззвучная мольба прорывает жесткую стену чужих отдающих возбуждением вздохов, режа слух всей гаммой подавленности интонаций и жалобностью режущихся просьб. — Помолчи, — шипит на ухо незнакомец, пытаясь сильнее раздереть уголки дрожащих губ покрасневшей, сочащейся головкой, — иначе пожалеешь. Омерзение нарастает и вскоре взрывается множеством гадливых чувств, когда член лишь на мгновение соприкасается с припухшими Чиминовыми губами, оставляя белеющею каплю спермы на них. Тошно. Содрогаясь новыми внутренними рыданиями, Чимин пытается извернуться, улизнуть, лишь бы только не касаться, не чувствовать этот отвратительный гниющий привкус у себя во рту, только бы не ощущать горячую плоть, со всей силой вбивающуюся внутрь, и не проводить влажным шершавым языком по разлагающимся синеющим венам на органе. Он карабкается, хватаясь скрюченными пальцами за голое липкое тело стоящего перед ним человека, с остервенением въедаясь ногтевыми пластинами в гадливую мягкость тела, пытаясь твердо встать на ноги. Пощечина, словно ведро ледяной воды, вводит в ступор, моментально ошеломляя парня. Чимин смотрит непонимающе, из-под прикрытых ресниц, а после чувствует новый удар, всплеск, боль. Под окнами продолжали ходить люди, каждый кутаясь в свои заботы и проблемы, словно в непроницаемую шаль, а после на каждом свободном углу трезвоня про то, как они несчастны, ведь пропустили завтрак, ведь их неудачно подстригли вчера, ведь забыли выгулять любимую собаку. Смешно ведь, правда? И никто не задумывался, что совсем рядом, выламывая тело от боли, никому неизвестный всё ещё ребёнок корчился на липком, грязном полу, пытаясь не потерять сознание. Никто. — Держи, заработал, — едко ухмыляется незнакомец, а после в последний раз заносит ногу над содрогающимся парнем, попадая прямо в живот, — чтобы через пять минут тебя здесь не было, убожество. А после, выкинутые со сжатых от злости кулаков, мятые грязные купюры оседают на коже Чимина, беззвучно приземляясь, в скором соприкасаясь с искалеченной кожей парня, оставляя глубокие душевные раны.

***

Чимин не помнит, как дошел домой, не помнит, как мучительно долго пытался попасть в штанину брюк, когда их надевал, не помнит, как бешено оглядывался во все стороны, когда жутко хромая невидяще бежал вперед, не важно, куда, главное — как можно дальше от чужих колких взглядов, от вездесущих потных рук. Сейчас, с нажимом опираясь на бортики раковины, Чимин стоял напротив зеркала собственной ванны с опущенной головой, пытаясь превозмочь страх взглянуть себе прямо в глаза. Жёлтый тусклый свет создавал неровную жалкую тень на потресканном обитом кафеле, а костяшки пальцев продолжали белеть от немой хватки. Когда Чимин решился поднять голову — он не увидел себя, нет, скорее — он не увидел прежнего себя, точно как он и говорил — вернувшийся человек не будет прежним. Гадкие багровеющие засосы покрывали затёкшую шею, правая щека пылала тошным алым цветом, над левой бровью — уродливая набрякающая царапина, чёрная подводка размазалась по всему лицу, оставляя особо явные дорожки под запухшими глазами — вот что отражалось в гладкой зеркальной поверхности. «Как можно так низко пасть?» — Чимин не знал, ведь его безжалостно скинули вниз, любимые чужие руки. Пытался ли он выбраться? Безусловно, когда хватался окровавленными пальцами за сколы надежды, режа руки до пульсирующей плоти, до свисающих вниз клочков мяса, но опоры не было, была лишь томная немая тьма, готовая принять любого, кто окажется в её досягаемости. — Понравилось? — раздаётся из-за спины чей-то такой некогда родной голос, сейчас звучавший холодно и отстранённо. Чимин судорожно дёргается, словно от испуга, хлопает влажными потемневшими глазами, и лишь потом замечает неживое отражение Чонгука возле своего. Мягкая улыбка касается его губ, словно всё до этого было кошмарным сном, будто лабиринт, в котором он так безнадежно долго блуждал, сам показал ему выход. Надолго ли? — Я не слышу ответа. — Шипит сквозь зубы младший, медленно покрывая Чимина своей мрачной тенью. Во второй раз вопрос так же пролетает мимо, словно что-то иллюзорное, нежеланное, будто шум в ушах, на который вовсе не стоит реагировать. Ведь это всего лишь послышалось? Правда? — Держи, всё, что удалось заработать, — на последнем слове голос Чимина слегка затихает дрожью, а лицо жутко краснеет. Он комкает краешек впопыхах натянутой рубашки, второй рукой пытаясь воротником закрыть следы от чужих губ на своей излишне бледной шее, и в упор смотрит на младшего. «Все хорошо», — пытается сказать Чимин одними лишь взволнованными глазами. Но кому он пытается соврать, когда на лбу пробегает красная строчка «Все далеко не хорошо», а в воздухе витает тяжёлый запах грязного дикого секса, чужих прикосновений и засохшей на теле спермы. Чонгук с отвращением смотрит на смятые купюры в переливающихся синевой пальцах, а после с ожесточением хватает подбородок старшего, грубо впиваясь ногтями в мягкую кожу, подставляя лицо к падающим желтым потокам света. Взгляд младшего отдаёт дикой горечью презрения, когда тот вертит голову со стороны в сторону, корча губы в пренебрежительной ухмылке. — Смотрю, тебе нравится пожёстче, — ядовито выплевывает Чонгук, — будет тебе пожёстче. Нужно ли бояться когда-то ставших родными рук? Теперь Чимин точно знает, что надо, особенно когда эти же руки с небывалой жестокостью и напором ставят на ободранные колени, выбивая из груди новый судорожный вздох. Когда они заставляют смотреть снизу вверх, стоя на ледяном кафельном полу, принуждая с головой нырнуть в сумасшедшую неопределенность и боязнь всего происходившего. Нужно ли бояться когда-то ставших родными глаз? Нужно, это Чимин понимает, когда огонь презрения во взгляде младшего опаляет израненную кожу, вырисовывая на ней все новые болезненные узоры. Нужно ли бояться когда-то ставшего родным человека? Чимин не знает. Ведь глубоко на подсознании верит, что это лишь ошибка, внезапное неосознанное наваждение, или же вовсе кошмарный сон. Он не хочет верить даже тогда, когда налившаяся влажная головка толкается со всей дури ему в глотку, заставляя в приступе хватать воздух ртом, а глаза вновь наполниться слезами. Он такой светлый. Но почему тогда всё вокруг пытается его очернить, закидывая с жестокостью в новые потрясения? Чимин не знает. Он лишь продолжает пытаться откашляться, когда орган на всю длину входит в глотку, продолжая сумасшедше двигаться. Несдержанные стоны начали наполнять ванну, когда Чонгук с закрытыми глазами подходил к разрядке. С силой и напором надавливая на затылок младшего он продолжал размашисто двигаться, совершенно невзирая на состояние Чимина, словно на его месте была грязная прогнившая изнутри шваль. Ведь внутри было так адски жарко и влажно, что голова шла кругом, а ноги подкашивались, когда пухлые губы проходились по всей длине, оставляя стекающие с уголков ниточки вязкой слюны. Чонгук кончает быстро, в первый раз от чьих-то губ на своем члене, сжимая кулаки до моментально побелевших костяшек, изливаясь в горячий рот с несдержанным криком. Белые капли мешаются со слюной и капают на пол, разбивая тишину на мелкие колкие осколки. — Я бы тебя трахнул, — медленно, пытаясь отдышаться, говорит Чонгук, — но не хочу ещё больше пачкаться. После натягивает штаны на негнущиеся ноги, вновь подходит впритык к старшему, нежно, словно лёгкий весенний ветерок гладит того по лицу лишь кончиками длинных пальцев, размазывая серые неприятные разводы от подводки и свежей спермы, а после с нечеловеческого размаху бьет Чимина по лицу, оставляя алеющий след от ладони. В глазах — отвращение. Чонгук уходит, не разворачиваясь, ступая босыми ногами на холодный кафель, создавая эхом отдающиеся в сознании ленивые шаги. Лишь на секунду, в заурядном порыве нахлынувшего наваждения, уколовшего сердце иглой в самую глубь, он резко оборачивается на протяжный всхлип, раздавшийся у него за спиной. Чимин сидит тихо, обняв содранные коленки руками, лишь плечи синхронно содрогаются, когда тот чуть надрывно всхлипывает, глотая горячие текущие по коже слезы. Голова опущена, немного повёрнута в профиль, видно как блестят пылающие мокрые дорожки под глазами, рубашка непроизвольно съехала с плеча, оголяя такую беззащитную выпирающую ключицу с чернеющим засосом на ней и перепачканной чужими отпечатками пальцев шеей. И лишь когда глаза спускаются вниз, Чонгук застывает, ошеломлённый до кончиков пальцев и потрясённый до глубины души. Он не верит. Сзади, на светлых брюках его хёна виднеется растёкшееся красное свежее пятно. Чонгука вмиг будто отрезвляет. В голове пролетает тысяча мыслей, разбиваясь об жестокую реальность, заставляя почувствовать себя самым последним ублюдком, жалким, противным ничтожеством. Как он вообще мог подумать, что от этого можно получить удовольствие? Его нежного, милого, всегда улыбающегося хёна жестоко поставили раком, порвав при этом до крови, а он — спрашивает — понравилось ли? Приходя и после с новой силой доламывая искалеченное тело, так просто губя светлую душу, грязными пальцами ковыряясь в тёплых, не успевших затянуться ранах. Это ведь и вправду была жестокая, вышедшая из какого-либо контроля злая шутка. Чимин-щи, как тебе вообще могло в голову прийти средь кромешной ночи исчезнуть, а потом прийти в полусознании, держа при этом скомканные долларовые купюры? Глупый, глупый хён, совсем не заботящийся о себе, извини меня, ведь я сорвался лишь из-за своей необузданной ревности. Теперь, невзирая на все прошлое, у тебя вечно будет стоять перед глазами эта картина. «Я был так горяч, что обжег тебя в своем жестоком порыве», — думает Чонгук, переступая порог ванной босыми ледяными ногами. Ведь назад пути нет, а вперед — слишком поздно. И бесшумно закрывает за собой дверь. Чимин еще кое-какое время сидит тихо, поджав ноги под себя, вытирая хлынувшие с новой силой слёзы израненными пальцами, а после лишь смотрит сквозь возведенную вверх ладонь, с некой жалостью в преданных глазах. «Ты был так горяч, что я невольно обжёгся, желая помочь тебе», — проноситься в голове Чимина когда тот понимает, что назад дороги нет, а вперед — слишком опасно. Розовые очки с треском разбиваются стеклами внутрь и Чимин закрывает глаза.