Потому что ты...

Порой мне кажется, что быть с тобой — еще страшнее, чем не быть. Долгие мечтания заводят в тупик, меня же они раскололи на мозаику, на маленькие кусочки, по которым я всё это время собирал твой образ. Для меня ты был воплощением далекого неба и тысяч звезд, до которых не достать руками, в твоих васильковых глазах я видел море, бескрайнее, глубокое и непременно теплое. Я тонул в тебе, в этом трепетном чувстве… И всё же мне всегда было мало… Ни фото на страничке в социальных сетях, ни наблюдение со стороны, ни даже живое общение с тобой, просмотр фильмов или разговоры в школе и за ее пределами, ничто до сих пор не могло восполнить дефицита тебя в моем организме. Ты сделал меня зависимым сразу, как появился в нашей школе, и я буквально нуждался в дозе, которой каждый раз было недостаточно. "Куда мне деться, если ты повсюду? Куда бежать, если ты живешь в моей голове? Скажи, кто дал тебе столько силы? Столько власти надо мной?» Путь до твоего дома — давно проложенный маршрут. Иногда я тайком провожал тебя до самого подъезда, но чаще — приходил к твоему дому в одиночестве без надежды как-то с тобой пересечься. Клянусь, ты сам находил меня! Пару раз мне даже приходилось прятаться… Сейчас я не собирался прятаться. Твоё письмо сделало меня живым, безликое приведение в моем лице постепенно обретало вторую кожу, и я будто впервые задышал полной грудью. Я мчал по улицам города, не замечая зевающих светофоров и сигнализаций возмущенных машин, я торопился к тебе. Возле твоего дома — ни души, лишь солнце вылизывает серый асфальт и свежевыкрашенные скамейки. Ничто не предвещало грозы, ведь в воздухе так обалденно пахло сиренью… На мгновенье я застыл у твоего подъезда в какой-то дикой нерешительности. Что ждет меня через двадцать три ступеньки и два этажа, разделяющих нас, я не знал. Не окажись тебя дома, я, конечно, бы расстроился. Знаешь, несколько шагов на ватных ногах — это как подвиг. Подвиг, который, по закону жанра, должен быть вознагражден. Моя награда не заставила себя ждать — ты сам открыл эту треклятую дверь подъезда, к ручке которой у меня не поднимались онемевшие руки. — Роман? — удивленно смотришь на меня, отрываясь от телефонной переписки. Нас разделяет один шаг. И я неожиданно нахожу, что это очень много… — Вас всех что ли пораньше отпустили? — продолжаешь ты, щурясь от солнца, которое вот-вот собирается сдаться на милость грозовым облакам. — Но почему ты… Я бережно вкладываю в твою руки помятый листок бумаги, и ты с серьезным видом профессора изучаешь врученный тебе документ, борясь с предсмертной яркостью небесного светила. -Прости, — бесконтрольно и в который раз говорю я, надвигаясь на крайне изумленного тебя напролом, как айсберг. Почему прости? Потому что ты явно был не готов к этому, и уже тогда я, наверно, где-то глубоко в душе всё понял. Одного рывка, одной вроде бы незначительной секунды оказывается вполне достаточно, чтобы сократить пропасть между нами до полного нуля, руками почувствовать мягкость кожи на любимом лице и максимально нежно коснуться приоткрытых губ. Мои руки предательски дрожат, а сердце выписывает какие-то предынфарктные пируэты, но это не останавливает меня, и я целую тебя уже с напором, как в последний раз. В твоих губах — одни рассветы. Я, вне всякого сомнения, догадывался, что они окажутся сладкими, но не настолько. Ты не отталкиваешь меня, однако, я с дикой горечью на душе замечаю хрустальные капли слез в уголках твоих полуприкрытых глаз. — Прости, прости, прости… — шепчу в долгожданные губы, когда, наконец, с колоссальным трудом разрываю поцелуй. В твоих глазах — горе. Ты смотришь на меня уже без слез, но как-то слишком грустно, что мне становится больно где-то в области сердца. На фоне все звуки возвращаются на места. Из белого шума, только что стоявшего в моих ушах, рождаются раскаты грома, лучезарное пение птиц, хлопанье форточками в районе третьего этажа, лай собак, пробегающих совсем близко. За спиной - приближающиеся шаги и громкие голоса. — Я не писал этого письма, — вполголоса произносишь ты под оглушительный хохот знакомых голосов.