Это случилось тихо

— Юнги! Юнги, что случилось? Куда ты пропал? — Тебя три дня не было! Где ты был, Юнги? — Ты в порядке? Ты один? — Разве Хосок был не с тобой? — Юнги, где Хосок? — Юнги… что случилось с Хосоком? Что бы ни происходило, ночью всё заканчивается. Ночи вообще очень тихие. Рассвет. Юнги поднимается с кровати, негромко мурлыча себе под нос мелодию. Мать всегда говорила, что Им не нравится ничто счастливое, музыкальное — поэтому он и напевает её, тепло одеваясь. На дворе лето, но здесь — высоко в горах — воздух по утрам всегда холодный. Колокольчики, висящие над крыльцом, покачиваются на ветру и звенят. Юнги немного расслабляется, шагая к кухне. Плита шипит, пока пламя не подхватывает газ, он ставит на конфорку чайник. Лес вдыхает утренний воздух, готовясь к предстоящему дню, и Юнги распахивает занавески. Небо красное — предупреждение для пастухов, что сегодня пойдёт дождь. Сильный, если повезёт. Юнги от мелкой мороси уже устал. Дом теперь кажется маленьким и пустым, когда он впустил внутрь розоватый свет восходящего солнца. Фортепиано под этими лучами блестит, и Юнги, опираясь на стол, пару секунд наблюдает за пылинками, что плавают в воздухе. Домовые феи — так называла их мама. Дверь в спальню матери теперь закрыта. Юнги уже и сам не знает, из уважения это к ней, или по другой причине. Чайник нагревается, небо светлеет, а он принимается за замки на задней двери. За много лет их там скопилось прилично: четыре замка, три засова и две цепочки. Их отпирание стало настоящим ежеутренним ритуалом. Ключи спрятаны по всему дому — Юнги с матерью очень строго придерживались правила, что нельзя хранить всё в одном месте, иначе там будет собираться энергия. За ночь цветочные горшки около двери оказались перевёрнуты. Юнги наклоняется, чтобы поставить их на место, стирает с горшков грязь рукой. Воздух всё ещё холодный, пощипывает лицо, но это освежает. А земля на ладони тёплая. Колокольчики молчат, несмотря на ветер. Юнги поднимает взгляд — что-то привлекает его внимание. В лесу что-то есть. — Юнги. Там что-то среди деревьев. — Юнги. В лесу кто-то есть. — Юнги. Он пугается так сильно, что снова переворачивает горшок, и Сокджин хмурится. Ну конечно. Надоедливый сосед припёрся прямо с утра пораньше — стоит на крыльце под серебряными колокольчиками и между какими-то необычными кустами, которые мама посадила здесь три года назад, чтобы отгонять Их. Когда Юнги снова переводит взгляд на лес, там нет ничего необычного. — Погнали в город, — предлагает Сокджин за чашкой кофе. Он принёс немного еды с собой из дома, который располагается метрах в ста от жилища Юнги. Тот никогда не выглядывает из окна по ночам, но вполне полагает, что мог бы в тёмное время суток увидеть в отдалении оранжевое свечение в окнах Сокджина. — Зачем? — Люди уже интересуются, не забрал ли тебя лес, — улыбается сосед деликатно, будто прощупывая почву. Шутка, понятное дело, фиговая, но Сокджин, даже будучи чутким человеком, телячьи нежности не жалует. И так уже больше десяти лет. — Когда ты в последний раз с кем-то ещё разговаривал? У Юнги до сих пор в голове крутятся мысли о той фигуре у кромки леса. Кажется, это был человек, но весь бледный. Голый? Голый человек в лесу? Всё это слишком похоже на плохую примету, и Юнги не знает, что делать. Мать учила, что надо прислушиваться к своей интуиции, но он почти ничего не чувствует. — Недавно я болтал с Чимином и Чонгуком, — бурчит он. — Мы обедали вместе. — Это было неделю назад. — Видел Намджуна в библиотеке. — Прошлый месяц. — С тобой виделся примерно вчера. — Позавчера, но уже лучше. — Вау, хён. Ладно, хорошо… я никогда ни с кем не общаюсь. Но этот городок такой мелкий, что я могу просто взять бинокль и увидеть всё и сразу. Так в чём проблема? — Ты должен разговаривать с людьми, Юнги. — С каких пор? — А ты собираешься засесть здесь на очередные пять лет, на протяжении которых только и будешь, что на фортепиано играть? — Сокджин приподнимает одну из своих прямых и чётко очерченных бровей, сверля Юнги взглядом. Из кружки перед его лицом поднимается пар, и тот иногда переключается на то, как он клубится у подбородка, плывёт вверх, проходит между ресницами Сокджина. — Юнги. — В лесу что-то есть. Воздух тут же затихает. Домовые феи, кажется, задерживают дыхание с мыслью «как ты смеешь упоминать о лесе в нашем доме?!», и Юнги тоже. У него в горле будто камень, ещё и Сокджин смотрит странно — с такой тревогой. — Юнги, — говорит он медленно и не слишком уверенно, — думаю, тебе стоит чаще гулять. Не то чтобы Сокджин ему не верит. Все верят. Все соглашаются. Там действительно что-то есть. Лес — это нечто плохое, но сегодня Юнги впервые увидел одного из Них при свете дня. Он никогда не сталкивался с таким раньше. Никогда не видел, чтобы из леса что-то выходило днём. Ничто и никто, кроме него самого. — Не знаю, — говорит он тихо. — Я смотрел на это нечто прямо в тот момент, когда ты появился. Частички пыли кружатся в воздухе, хотя сквозняка нет. Молчи, молчи, молчи, не болтай про Них в этих четырёх стенах! — Ты знаешь, что говорить об этом нехорошо, — замечает Сокджин негромко. — Ну да ладно. Я собираюсь сегодня в город. Тебе тоже стоит поехать. Полчаса в колымаге Сокджина видятся настоящим кошмаром, но единственная альтернатива — это сидеть целый день перед фортепиано, слушать скрипы и стоны старого дома и ждать захода солнца. Ждать Их. — Хорошо, — соглашается Юнги. Но думать не прекращает. В лесу что-то есть. — Хён! — Чон Хосоку в его воспоминании десять лет. Десять лет, слишком большие зубы, а голова слишком маленькая. — Хён, пойдём играть! — Окей, — Юнги одиннадцать. На дворе тёплое лето. Они проводят целые дни, резвясь на просторном заднем дворе. И никогда в лесу. Мама всегда напоминает, что нельзя играть среди деревьев. — Куда? — Я хочу в лес, — заявляет Хосок воодушевлённо. — Нуна сказала, что там очень весело! Только этим утром мама, выкладывающая муравьям кубик сахара, потрепала Юнги по волосам и сказала: «Оставайся дома, хорошо? Сегодня плохой день». — Не знаю, — тянет Юнги. — Мама говорила туда не ходить. Хосок обиженно дуется, плюхается на землю: — Хён, — хнычет он, — пожалуйста! Лес не кажется таким уж опасным. Да, он тёмный, и птицы там молчат, но зато весной он наполнен всякими жучками, а мама всегда говорит Юнги, что насекомые — хороший знак. Деревья в лесу высокие, с множеством веток, по которым можно карабкаться. — Давай завтра, — Юнги кидает взгляд в сторону своего дома. Он маленький, стоит в футе над землёй на бетонных сваях. Деревянные доски раньше были покрашены, но маме больше они нравятся коричневые. Сбоку ползёт вереница муравьёв, съедая сахарный кубик кристаллик за кристалликом. — Сегодня, — ворчит Хосок угрюмо. Юнги даже в таком юном возрасте не может ему противиться. Тот, должно быть, замечает его неуверенность, потому что снова сияет. Небо чистое, погода тёплая. Улыбка Хосока полна надежды. Юнги наивный и глупый. — Окей, — отвечает он, чувствуя внутри удовлетворение от тут же вспыхнувшей на лице друга радости. Город находится не так уж далеко, но почти двадцать минут они тратят, чтобы спуститься на машине вниз по извилистой горной дороге. Сокджин всегда относился к некоторым вещам немного безрассудно, в том числе и к вождению. Этот человек просто не верит в тормоза. Они едут вниз, сзади расстилается долина. Бёнсамён не так уж далеко впереди, но большое столпотворение людей привыкшего к одиночеству Юнги всегда нервировало — ему вполне достаточно их маленького городка, расположившегося на склоне горы. Здесь находится библиотека, бензоколонка, два супермаркета и ратуша, где утром по субботам собираются фермеры, чтобы продать свежие овощи и фрукты. Ещё есть маленькая провинциальная школа и две гостиницы с видом на ущелье. Тут хорошо. Город небольшой. Юнги как раз хватает. — Мне нужно сбегать по кое-каким делам, — говорит Сокджин, когда они выбираются из машины. — Встретимся через час? Юнги не носит часов, но за свою жизнь научился отлично отсчитывать оставшееся до захода солнца время. Он думает о том, что через пару часов пойдёт дождь. Никаких облаков пока не видно, но в воздухе уже пахнет влагой. — Ага, увидимся позже, Джин-хён. Идти ему особо некуда, кроме как в библиотеку. У него есть несколько друзей здесь — люди, действительно осмеливающиеся разговаривать с Мин Юнги, который вернулся. Сокджин — один из них. Ещё один — это Ким Намджун, местный библиотекарь. Сложно передвигаться по городу, зная, какие тут жители, но Юнги справляется. Бабушки при виде него переходят на другую сторону улицы, собаки на поводках подбегают ближе, дружелюбные, как и всегда, но хозяева их тут же ругают и тянут прочь. Юнги одаривает всех усталыми улыбками, получает в ответ такие же, но на этом всё. По именам он никого не знает — только по лицам. И людей он не винит. Считается, что нехорошо называть своё имя чему-то плохому. Библиотека — маленькое приземистое здание, расположившееся на холме рядом со старой школой Юнги. Обычно тут много учеников, пытающихся как можно быстрее вызубрить кучу материала, но сегодня стоит спокойная погода, поэтому никого особо нет. Всё тихо. Вентиляторы крутятся и гоняют спёртый воздух по старому зданию. Из комнаты для персонала слышится дружелюбная болтовня. Рядом с библиотекарями всегда ощущаешь себя в безопасности. — Хён! — зовёт кто-то. Юнги выглядывает из-за полки и видит Намджуна с кипой книг в руках. — Ты всё-таки вылез из своей изоляционной камеры. Книги вот-вот упадут, поэтому Юнги подходит ближе и забирает их: — Это никакая не изоляция. Уймись. — Ты целые дни проводишь в полном одиночестве, — говорит Намджун, слегка усмехаясь, потому что прав, пусть даже его и тревожит эта ситуация. — Я рад, что хён притащил тебя сюда. — Я вполне мог спуститься и сам, — Юнги отдаёт ему книгу. Намджун тянется к верхней полке, суёт её между двумя старыми фолиантами. Выше, чем Юнги способен достать. Мало того, что он сам мелкий, так ещё и руки короткие. А Намджун высокий и с длинными конечностями. — Ты просто ненавидишь нас, да? — Ага, — Юнги ухмыляется. — Вы, городские лодыри, скучные до ужаса. — Смотри, чтобы Чонгук этого не услышал, — Намджун улыбается, демонстрируя ямочки на щеках. Руки у него элегантные, но следующую книгу он берёт крайне неуклюже. Они двигаются дальше в узкий проход. — Почему ты вообще сегодня здесь? — Это всё Джин-хён, — Юнги поправляет ногой складку на ковре. — Сказал, что я сойду с ума, и притащил сюда. — Так я и знал, — Намджун забирает последнюю книгу. Новое издание. Неразрешённые загадки двадцать первого века. Юнги догадывается, какая тайна там может быть затронута. — Чонгук занят своими делами в храме, так что ежедневной дозы этого мудачины ты не получишь. А Чимин как обычно. Чимин с Чонгуком просто не разлей вода. Когда им приходится расставаться, Чимин вечно сидит и дуется, ждёт, когда же всё закончится и можно будет идти. Ну не прелесть ли? Небо темнеет очень резко, свет в помещении меняется — теперь исходит от белых флуоресцентных лампочек, и Юнги думает о той чертовщине у деревьев. — Я видел сегодня что-то в лесу, — говорит он как можно спокойнее. Библиотечные феи — летающие крапинки пыли — при этом освещении не видны. Никто ему не помешает. — На восходе. Странно, правда? — Слишком много всего творится в твоей голове, — отзывается Намджун уверенно, хотя кто бы говорил, вот уж действительно. Юнги молчит. Намджун всегда воспринимает эту тему серьёзнее всех остальных. Хосок ведь был и его другом тоже. — Но давай, просвети меня. Юнги с каждым словом становится всё дёрганнее. Они идут обратно к стойке. В библиотеке он чувствует себя в безопасности, но прекрасно знает, что не стоит верить в фантомную неприкосновенность. — Это было просто… что-то, — даже описать нормально не получается. Что-то тонкое и высокое, покачивающееся среди стволов деревьев. Бледное? Он пытается вспомнить, но оно осталось скорее ощущением. Просто что-то — возможно, даже не зловещее. — Я уверен: там что-то было. Может, оно до сих пор наблюдает. Иногда лес кажется пустым, а в другие моменты Юнги практически чувствует, как деревья вдыхают — как будто одно большое лёгкое. Словно лес дышит. Фыркает. Может, даже нетерпеливо. У Юнги есть слегка странное ощущение, что это нечто могло выглядеть как человек. Он не уверен, так что не говорит ничего, а Намджун дальше не давит. — На рассвете? — друг отодвигает вазу с луковыми цветами влево на стойке. Вода плескается; стебли гнутся. — Их же обычно к такому времени уже нет, верно? Юнги живёт в этом доме рядом с лесом всю свою жизнь. Там у него замки, растения, колокольчики. — Ну… да. — А страшно было? — Намджун включает старый громоздкий компьютер. — Ну, то есть… было ощущение, что это нечто плохое? — Никакого ощущения не было, — отвечает Юнги. Воздух тяжёлый и застойный, несмотря на вентиляторы. — Оно просто находилось там, и всё. Намджун долго молчит. Юнги ёрзает на месте. — Ну, наверное, и такое бывает. — Наверное. Юнги десять. Когда он выбирается на полянку, солнце и небо сияют так ярко, что хочется плакать. Он видит отсюда свой дом — вот, прямо там — но не может двинуться: лодыжки словно чем-то связаны. — Хосок? — зовёт он, но ответа нет. Он смотрит налево, направо. Юнги ребёнок, хорошо играет в прятки, хорошо умеет прятаться и искать, однако Хосока не видит. Деревья совершенно неподвижны, но лоб обдувает ветерком. Лес затягивает что-то внутрь себя. — Хосоки? — кричит Юнги громко, пронзительно, готовым сорваться голосом. — Хосоки, это не смешно! Где ты? Горло дерёт, глаза щиплет, он спотыкается, ступая из тени, и… Здесь что-то есть, оно хватает его за плечи. — Юнги! Здесь кто-то есть, и это не Хосок. Юнги не знает, где Хосок. Небеса развергаются, когда Юнги с Сокджином как раз забираются обратно в машину. Они десять минут загружали покупки в багажник. Сокджин наверняка опять будет готовить кимчи, и Юнги его не осуждает — летние дни тянутся мучительно долго, поэтому хорошо, если есть чем заняться. Дождь стучит по лобовому стеклу, воздух из просто влажного превращается в спёртый, а небо становится тёмно-серым. Сокджин некоторое время сражается с радио перед тем, как поехать. Он всегда любил такой дождь. Болван сентиментальный. — Ты к Намджуну ходил? — он спрашивает. Машина на повороте шипит. Надо бы попросить Чимина зайти и глянуть на неё, а то Сокджин в последний раз менял аккумулятор несколько лет назад. — Ага, — Юнги подкручивает громкость музыки. — Хорошо поболтали. В их городке никогда ничего не меняется. — Здорово, — фыркает Сокджин. Извилистая дорога коварна, но ему плевать — этот человек никогда не опускает скорость ниже четвёртой. — Теперь можешь провести очередной месяц в своей хибарке около леса. — Слава Богу, — вздыхает Юнги. Сокджин пихает его в грудь: — Клянусь, — он явно раздражён, — если ты так и будешь продолжать, то съедешь с катушек. Юнги думает о той штуке в лесу и хочет ответить, что он уже. Сокджин долбаный мудила, потому что заставляет помогать разбирать покупки из машины и обедать с его матерью. Госпожа Ким хорошая, но Юнги немного пугает её приветливость. Его собственная мать была в какой-то степени сукой. Он хорошо помнит, как каждый раз, когда кому-то требовалось продемонстрировать гостеприимство, она вежливо, но подчёркнуто жаловалась и бормотала под нос проклятия. Госпожа Ким же искренне наслаждалась его компанией. Как он и сказал: жуть. — Тебе стоит почаще к нам заходить, — говорит женщина. Она села ткать. Юнги никогда не видел раньше такой метод, но у неё получаются маленькие фенечки. — У меня из компании тут есть только Сокджинни. — Бедная вы, бедная, — отзывается он сухо, а Сокджин бросает на него взгляд, который явно означает: «если бы не мама, я б тебя на месте прикончил». Кимы живут подальше от леса, чем Юнги. Им не приходится каждую ночь сталкиваться с его проблемами, но когда-то у них была корова, которая исчезла спустя неделю. Тогда Юнги было неловко что-то говорить, однако госпожа Ким выглядела просто разочарованной — будто ожидала такого исхода. Они всегда были очень добрыми. Возможно, именно поэтому Юнги раньше побаивался Сокджина. — Чем ты вообще занимаешься целыми днями в своей хижине? — госпожа Ким откидывается на спинку своего кресла. У неё брови не как у Джина, но нос такой же формы, и губы тоже, хоть менее полные. Вообще черты лица у неё довольно мягкие, но всё равно запоминающиеся. Иногда они с сыном кажутся совсем непохожими. — Песни играешь? Юнги чешет затылок: — Ну да, в основном, — фортепиано нужно настраивать, только вот ему слишком лень. Влажная погода всё равно будет держаться ещё долго. — Я одолжил много разных нот из библиотеки недавно. До сих пор с ними сижу. Ему банально нечем больше заниматься. Госпожа Ким хмыкает: — Тогда помоги нам в этом году с кимчи. — Вы же знаете, что у меня хуёво выходит, — отвечает Юнги, и чуть не зажимает рот рукой, как только осознаёт, что выругался перед ней. Женщина усмехается. Сокджин, похоже, желает разбить голову о кухонный стол. — Там нужно-то всего лишь укладывать капусту в контейнеры, — замечает госпожа Ким сухо. — Но как знаешь. Иди играй дома свой эмо-рок на фортепиано. — Ну, кому-то же надо этим заниматься, — ворчит Юнги. Кажется, в него уже хотят что-нибудь бросить. Летние дни долгие, скучные, и свободное время до заката Юнги занимает всякими рутинными делами. Почти в полночь стены сотрясает первый удар в дверь. Измученные непогодой доски стонут. Юнги готов поклясться, что дом слегка сдвинулся на опорных балках. Он накрывается одеялом с головой и задерживает дыхание. Ещё один удар. Дверь трещит. Картинки, как она слетает с петель, мелькают в голове, но он не фокусируется на них. Дождь до сих пор идёт; ветра нет. Жил в Эльхариме, — проговаривает Юнги про себя, — человек желтоглазый. Он прячет голову под подушку. Здесь пахнет домом, постельным бельём. Юнги вспоминает ту фигуру среди деревьев и покрывается холодным потом. Что-то скользит по окну, задевает стекло. Ему даже кажется, что это прикосновение он чувствует кожей. Меня он учил: — Слухи — это проказа. Юнги вдыхает, потом выдыхает. Отбивает пальцами ритм на своём предплечье. Он слышит, как что-то ходит вокруг крыльца, рыщет вдоль стен. Шаг, шаг, шаг. Что-то двуногое. Его подташнивает. Слухи — демоны тьмы, они губят умы. Шаги останавливаются около окна. Юнги никогда не оставляет шторы на ночь распахнутыми, но даже так — и с прижатой к лицу подушкой — он практически видит падающую оттуда тень. Ты не слушай тех демонов, детка, вот и будешь ты ночью спать крепко. Шаги вокруг дома возобновляются. В лесу что-то кричит. Несмотря на всё серебро и развешенные вокруг дома колокольчики, от них не раздаётся ни звука. Ни единого. Очередной удар в дверь. Чёрт подери. Они снова перевернули горшки с цветами. А потом раздаётся уже более мягкий звук: — Помоги мне, — это голос. Юнги зажимает уши подушкой так сильно, что едва может дышать. Мама раньше закрывала ему уши, когда Они говорили. Не слушай Их, Юнги, — шептала она. Их даже слушать нельзя. — Пожалуйста, — оно плачет. Чем бы оно ни было, оно плачет. Юнги повторяет в голове стих так громко и быстро, как может. — Юнги, пожалуйста, — говорят Они. Юнги сворачивается под одеялом, обнимая подушку, и желает, чтобы ночь побыстрее закончилась. Хосок — его лучший друг. Они учатся в одном классе, хоть Юнги и старше на год — всё потому что мама держала его дома. Каждый день после школы они едут домой вместе с Давон — старшей сестрой Хосока — и её друзьями, у которых уже есть права, поэтому они могут подвезти их вверх на гору. У Хосока есть карточки с покемонами. Юнги всё пытается научиться в них играть, но Хосок каждый раз меняет правила — ненавидит проигрывать. Юнги иногда отвешивает ему за это подзатыльники; тогда младший пихается и плачет, Юнги расстраивается, но потом Хосок всегда извиняется, и они продолжают играть вместе. Хосок — лучший друг Юнги. Когда ребята из школы пялятся на Юнги, потому что он сын ведьмы, Хосок подбадривает его. У него хорошо получается быть громким — мама Юнги вечно напоминает ему вести себя потише. Юнги же собирает на площадке для игр всяких жуков и цикад, к которым Хосок ни за что не притронется. Хосок дружит с Намджуном — который тихий, любит книги и не может бегать быстро, поэтому они всегда играют с ним в догонялки. Намджун дружит с Чимином, Чимин — с Чонгуком. Но Хосок — лучший друг Юнги. — Мы с тобой лучшие друзья навсегда, — говорит Хосок, когда Юнги десять, Хосоку девять, они возятся в грязи на заднем дворе, а Давон курит на крыльце с друзьями. — Обещаю. — Лучшие друзья навсегда, — соглашается Юнги, и Хосок сияет. Следующее утро такое же, как и предыдущее. Прохладное. Небо тускло-голубое. Никакого дождя. Юнги ждёт, пока как следует рассветёт, прежде чем пойти открывать дверь. Он чувствует себя неуютно теперь — после того, как увидел нечто непонятное в лесу. Он распахивает занавески на окнах, впускает внутрь свет. Всё снаружи влажное из-за вчерашнего дождя. Туман стелется по полям, тянется вниз по склону холма. Домик Сокджина отсюда видится маленьким и низеньким. Юнги отвлекается на плиту. Надо поджечь спичку, потому что зажигалку в городе он не купил. Ну блять, ну чувствовал же, что забыл о чём-то. Окно на кухне он открывает в последнюю очередь, потому что оно направлено в сторону леса. Кружевные занавески, которые были здесь ещё до его рождения, слегка покачиваются от устремившегося внутрь потока воздуха. Юнги смотрит сквозь голубовато-сиреневый свет на тонкие бледные деревья. В лесу снова что-то есть. Сюда не приближается никакой Сокджин, Юнги не на что отвлечься, поэтому он неотрывно смотрит. Это не олень. Это вообще не животное — оно абсолютно точно на двух ногах, но больше отсюда рассмотреть не удаётся. Фигура практически сливается со стволами деревьев. Вдруг оно резко движется. Юнги отскакивает назад, отпускает занавеску и падает на корточки около плиты. Оно посмотрело на него. Юнги крепко прижимает ладонь к груди — словно так сможет замедлить своё сердцебиение. Всю жизнь мама говорила держаться от Них подальше, никогда не вступать в контакт, притворяться, что Их вообще здесь нет. Ты не смотришь на Них — Они не смотрят на тебя. Но Юнги посмотрел. И оно, чёрт побери, посмотрело прямо на него. На что ты смотришь, хён? Юнги крепко зажмуривается. Задерживает дыхание. Мысленно снова и снова повторяет строчки из поэмы. Он ненавидит находиться в темноте, но открывать глаза страшно — вдруг он увидит то самое прямо перед собой, прямо внутри дома, вопреки всему серебру, колокольчикам и меловым линиям, которые мать нарисовала на фундаменте? Он не думает о матери. Он не думает о Хосоке. Не думает о том, что в лесу. Он думает об Эльхариме и кричащем на него желтоглазом человеке. Думает о том, чтобы не бороться с демонами тьмы, а закрыть уши и не слушать. О том, что грызёт ногти каждый день, кроме воскресений. Что следует бояться любого, кто похвалит его волосы или ногти. Думает о библиотеке в городе. О храме на холме. Свист чайника возвращает его в реальность, и, когда Юнги открывает глаза, в комнате всё по-прежнему — если не считать пара от кипящей воды. Он смотрит из окна: там ничего нет. Совершенно ничего. Юнги не готовит чай. Он срывает несколько листиков шалфея с растения и заливает их горячей водой — слишком нервничает, чтобы сделать что-то ещё. Зажигает свечу. Играет на фортепиано. Он растерян и напуган до такой степени, что вскоре запирает дом и спускается в город. Дорога вверх по горе долгая и жуткая. Хосок вечно шумит, однако сейчас притих, и Юнги страшно. Лес тёмный, но неправильно тёмный. По-плохому тёмный. Тёмный, как кошмар, вот только он продолжается при свете дня, и даже солнце не способно остановить всё плохое, что выбирается из него на свободу. Свет проникает сквозь листья, но Юнги не покидает ощущение, будто он сейчас лунатит во сне. Воздух пахнет странно. Дыхание вырывается облачками пара, хотя здесь не холодно — наоборот жарко. По коже стекает пот, рука Хосока в его ладони тоже влажная. Они забираются на самый верх. Никакой тропинки нет. Юнги знает, что они заблудились, но если сумеют забраться высоко на гору и увидеть оттуда раскинувшиеся внизу поля, то он сможет вывести их обоих домой. Вот почему он не говорит ничего Хосоку. Потому что Хосок расплачется. А Юнги ненавидит, когда Хосок плачет. Лес очень тихий, и их шаги звучат как-то неправильно — Юнги не покидает чувство, будто он не должен здесь находиться. Он не слышит никаких звуков насекомых или животных. Они здесь как будто единственные, хотя он прекрасно помнит слова мамы о том, что у деревьев есть глаза и уши, и на листьях ещё что-то. Он знает, что за ними наблюдают, слушают… и ему страшно. Всё кажется неправильным и жутким в этом лесу. Юнги хочет домой. Пепел. Странный запах — это запах пепла, будто что-то горит. Ветра, который разносил бы запах, нет, листья тихие и неподвижные. Дыхание клубится туманом, несмотря на жару. И в то же время пахнет прямо как после дождя, после грозы. Всё здесь словно перевёрнуто с ног на голову и вывернуто наизнанку. Юнги сжимает руку Хосока сильнее, прибавляя шаг. Ему хочется домой. Не стоило им вообще сюда заходить. Путь до города занимает больше часа, хотя не то чтобы Юнги против. Он не хочет быть один, а обратиться к Сокджину не может после того, как повёл себя вчера по-мудацки. Он внимательно следит за всем вокруг, нервничает. Дорога проходит через пастбища, где к Юнги приближается пара коров, и он чуть успокаивается. Коровы большие, тёплые, немного бесполезные. Юнги их любит. В городе он не тратит время на поход в библиотеку — вместо этого сразу забирается по ступенькам к храму. Ему надо поговорить там с двумя определёнными людьми. Он не представляет, кто ещё может предоставить такого плана моральную поддержку. — Хён! — кричит Чимин, когда запыхавшийся Юнги, наконец, добирается до верха. Чонгук в полуметре рядом, наверняка спит. — Юнги-хён! Недели две с тобой не виделись! Чимин тактильнее, чем Сокджин, так что для него вообще не проблема накинуться на Юнги с объятиями. Он пахнет ладаном. — Привет, Чиминни. Волосы у парня прилипли к вспотевшему лбу. Юнги так торопливо собрался в город, что даже не заметил, насколько сегодня жарко. Вполне возможно, что он по дороге ещё и обгорел на солнце. Задняя часть шеи печёт, и в чёрной футболке слишком жарко. Отлично сработано, Мин Юнги. Чимин теперь внимательно осматривает его своими тёмными глазами. Юнги не удивился бы, узнав, что тот видит всё, просто просканировав человека взглядом с головы до ног. — Что-то не так, хён? — спрашивает Чимин, и Юнги внезапно не может подобрать слова. Потому что что-то действительно не так. Что-то очень сильно не так, но только никак не получается понять, что именно. — Я не знаю, Чимин, — отвечает он. — Я не знаю. Храм, — думает Юнги, — это самое безопасное место. У Чонгука все двери нараспашку и вентиляторы включены, так что воздух в помещении не застаивается, а запах ладана успокаивает. Пахнет как нечто такое, что лес просто не посмеет тронуть. — Намджунни-хён сказал, ты видел что-то, — начинает Чимин после паузы. Чонгук молчит, просто стоит рядом, смотрит на свои руки, но ушки аж подёргиваются. Ну совсем как кот. Это мило, но Юнги побаивается говорить такое Чонгуку прямо: тот и так слишком робеет в его присутствии. — Поэтому ты такой…? Перепуганный? Нервный? Растерянный? — Я не хотел оставаться один, — признаётся Юнги. — И не мог пойти к Джин-хёну, потому что этот придурок по-любому заявит «а я же тебе говорил». Чимин тянет рот в улыбке: — Так что там такое было? — Думаю, человек, — Чонгук подаёт им тёплый чай, а Юнги вспоминает о шалфее, который оставил дома завариваться, и отказывается от чая, даже несмотря на то, как сильно вспотел. — Не знаю. Я смотрел на это… и было часов семь утра. Даже уже не рассвет. Я смотрел на это, и тогда, блять, оно посмотрело на меня в ответ. — Господи, — бормочет Чонгук тихо, Чимин издаёт согласный звук. — В итоге, — продолжает Юнги, боясь испортить всем настроение, — я, наверное, немножко помешался, и поэтому захотел оказаться во вменяемой компании. — И твой выбор не пал на Сокджинни-хёна, — замечает Чимин хитро. — Это правильно. — Обожаю, когда со мной соглашаются, — с такой же интонацией отзывается тот. В храме всегда спокойно. Когда тут снуют служители, то раздаётся перезвон колокольчиков, но в остальное время тихо, если не считать ветра. Здесь всё такое немного возвышенное. Безопасное. Юнги предпочитает больше свой дом. — Ты нашёл уже, где развеять её прах? — спрашивает мягко Чонгук после одной-двух минут тишины. Он не смотрит на Юнги, но это ожидаемо. Четыре года — огромная разница в возрасте для маленького городка. — Нет, — отвечает тот. — Я не… не ходил никуда, и не думаю, что ей понравится лес. Чонгук кривится. Юнги фыркает смешливо. — Нехорошо оставлять это всё просто лежать, хён, — говорит младший, и Юнги замолкает, потому что это правда. Мать бы уже отвесила ему затрещину и велела заканчивать с сантиментами. — Но вернёмся к теме, — вмешивается Чимин, навалившись вперёд на стол. Судя по углу, под которым изгибается его рука, он положил ладонь Чонгуку на колено. Миленько. — Этот парень. Лес. — Я понятия не имею, парень это или нет, — поправляет его Юнги. — Не знаю, человек ли вообще там был. Как смело с твоей стороны пытаться приписать концепт гендера какому-то загадочному существу. — Для живущего в коробке площадью в пятьдесят квадратных метров ты знаешь многовато мемов, — ворчит Чимин. — Расскажи поподробнее. Джунни-хён сказал, это было нечто странное. — Нет, это я странно среагировал, — Юнги покачивает кругами чашку чая, только чтобы было чем занять руки. Он не помнит, невежливо это или нет. — И всё ещё продолжаю так реагировать. «О нет! В лесу водятся призраки!» — Да неужели, Шерлок, — тянет Чимин скептично. — Он сказал, ты был напуган. — Ну да, я этим утром чуть не обосрался, — признаётся Юнги. Он до сих пор не может отойти от того, как длинное нечто кинулось прямо в его сторону, словно какая-то ракета с тепловизором. — Так что, может, стоит подредактировать твоё высказывание. — И ты просто взял и спустился в город, — у Чимина интонация весёлая, но на лице никакой улыбки. Юнги видел среди деревьев много всякой чертовщины и похуже, однако впервые просто свалил оттуда куда подальше. Обычно он в таких случаях отправлялся к Сокджину. Но сейчас по-другому. У Юнги мысли об отваре шалфея и маминых маленьких кожаных ботиночках, висящих на гвозде над дверью. Он думает, какой же маленькой долина кажется с горы. Объявление о пропаже человека — хуже всего. Выбрали туда школьную фотографию Хосока, где у него слишком большие зубы, до которых лицо пока не доросло. Всё выглядит искажённым. Он улыбается. ПРОПАЛ МАЛЬЧИК: ЧОН ХОСОК, 10 ЛЕТ Юнги сидит в больнице в часе езды от дома. Воздух здесь странный, и люди тоже. Репортёры рвутся в двери, но мама кричит на них. — Что случилось с Хосоком, Юнги? Вот о чём они все спрашивают. Юнги остаётся только смотреть на них и отвечать: — Я не знаю. Юнги тратит впустую весь день — Сокджин подбрасывает его до дома после звонка и эгьё от Чимина. Подкалывает практически всю дорогу, но плевать. — Поверить не могу, что ты просто взял и намотал четыре километра вниз с горы, — восклицает он раз уже эдак в шестой. — Ещё и во всём чёрном. Вот тупица-то. — Благодарю. Сокджин фыркает, резко поворачивает направо, уворачиваясь от столкновения с другой машиной. Юнги замечает, что он не притормозил, а наоборот ускорился сразу за поворотом. Он смотрит в окно. Пожалуйста, пусть сладкое смертельное забвение избавит его от этого адского злорадствования Ким Сокджина. — И всё только потому что увидел какого-то долговязого ублюдка среди деревьев, — продолжает Сокджин, который прекрасно знает и, возможно, даже уважает страхи Юнги, но вот сострадания в этом человеке ни грамма. — Ну что ты за недоумок. — Слушай, хён, — ворчит тот, — я не собирался сидеть в твоём домишке, пока ты в фартуке и наверняка танцуя под кантри готовишь кимчи, понятно? Так что пошёл ты. — А я провёл день отлично, занимаясь именно этим! — как же бесит, когда Сокджин насмехается, да ещё и с таким, мать его, идеальным сеульским акцентом. Придурок. Представьте, каково это: вырасти элиткой, а в подростковом возрасте переехать в этот идиотский городок. — Смерть буржуазии, — бормочет Юнги себе под нос. — Мин Юнги, мудачьё ты неблагодарное, я сейчас специально на машине с дороги вылечу. Юнги всегда был объективно странным ребёнком, даже среди городских. Его мать была «ведьмой» — ну или как там её ещё называли — а отец в уравнении вообще не присутствовал. Наверное, умер, но ведь все люди умирают. Ерунда. Итак, как он и сказал, его мать была эдакой сучкой-ведьмой. И он этим очень гордился. Юнги полагает, что никто другой был бы не в состоянии жить в их доме около леса. Никто другой не знал бы, как прицепить серебряные цепи или маленькие серебряные колокольчики. Никто другой не обводил бы дом по кругу мелом. Никто бы даже не подумал провести им линию по стенам. Никто бы не повесил маленькие ботиночки над дверью и не поставил бы горшки со специальными растениями у входа. Суть-то в мелочах. Юнги знает, что Чоны всегда жили по соседству — во всяком случае, он знал это, когда рос, а сейчас что-то выяснять мотивации нет вообще. Их семья из четырёх человек была очень приветливой, а для Хосока Юнги стал практически старшим братом, потому что у Давон характер оказался весьма нелёгкий. Они ходили в одну школу — такую маленькую, что в параллели там всего по одному классу — и Юнги с Хосоком были лучшими друзьями. Он хотел бы сказать, что забыл, как выглядит Хосок, ведь прошло уже почти двенадцать лет, но нет. Лицо его несколько лет печаталось во всех газетах и улыбалось с объявлений о пропаже человека. Вечно десятилетний. Таким Юнги его и запомнил. Естественно, Чоны после этого уехали. Не то чтобы он мог их винить. Отчасти он и сам хотел уехать. Ким Сокджин с матерью появились после. Впервые Юнги встретил их в четырнадцать лет — Кимы тогда пришли к ним прямо домой. Юнги хорошо помнит, как открывал им дверь, а незадолго до этого мать на него как раз ворчала. Сокджин был тогда такой же высокий и широкоплечий. Немного пугающий. — Здравствуй! — поздоровалась госпожа Ким. — Мы тут новенькие. — Привет, — Юнги — человек немногословный. Женщина, казалось, ожидала этого. — Мы приготовили еду, — сказала она, указывая на кастрюлю в руках Сокджина. — И ты пообедаешь с нами. — Эм, — Юнги не привык слышать сеульский акцент вживую, не по телевизору. Его это слегка пугало. — Позвольте мне только… спросить маму… — Нет! — заорала госпожа Мин. — Никаких продавцов. Ничего мне не интересно. — Сеульчане приготовили обед! — рявкнул Юнги в ответ. — Они хотят поужинать с нами. — Но ты такой уродливый, с чего бы им с тобой ужинать? — Вау, спасибо, мам. — Ваш сын совсем не уродливый! — прокричала госпожа Ким. — Благодарю за гостеприимство! Они, можно сказать, силой ворвались в жизнь Юнги. Довольно типично. И с тех пор они с Сокджином нехотя стали друзьями. Естественно, потом Юнги становится веселее, потому что когда близится вечер, он выбирается из дома и разливает вокруг отвар шалфея, который заваривался целый день. Подготовка. Безудержное веселье. Он обычно не такой циничный, правда. Появившиеся вместе с сумерками порывы ветра Юнги не нравятся. Он вообще всегда чувствует себя неуютно в такую погоду, а тут ещё и небо серое и низкое, с тяжёлыми тучами, и ветер для этой части лета кажется слишком слабым. Колокольчики звенят. Юнги понимает, что пора возвращаться в дом. Вдоль крыльца прибита серебряная цепь, и он проверяет, чтобы всё было надёжно, поправляет горшки с растениями у двери. Дел немного, а Юнги нервничает — ему нужно хоть чем-то заняться. Поднимается ветер. Он с трудом сглатывает и идёт в дом. Там всё пропахло шалфеем, хотя ему даже не нравится эта трава. Он, вроде бы, хочет почитать, но все книги совершенно неинтересные, а идея играть на фортепиано во время ветра просто кажется плохой, так что Юнги запирает дверь — по одному засову за раз — и прячет ключи обратно на место. Он сегодня чересчур внимателен, так что времени тратит больше обычного. Зажигает свечу — зашёл так далеко, что даже отыскал старый мамин свечной абажур, завалявшийся где-то в кладовке в одном из шкафов. На нём нарисованы очертания леса и олень. Всё зажжено, выглядит надёжным. Юнги не страшно. Совсем не страшно. Просто что-то кажется неправильным. Зловещим. Небо темнее, чем обычно бывает, когда затянуто облаками, или слишком бледное для дождя, а весь мир будто приостанавливается в этом полумраке. Дел практически никаких нет, а Юнги чересчур нервничает — надо чем-то заняться. Ветер дует из леса, касается волос и голой кожи рук как-то не так. Из дома слышны странные искажённые звуки — будто лес снаружи воет, но голос у него неправильный. Это пробирает до костей, поэтому Юнги забирается в кровать, когда солнце едва садится. У Сокджина раньше была кошка — ещё когда Кимы только-только въехали. Маленькая кошка, полностью белая, с одним голубым глазом, а другим зелёным. Мать Юнги никогда не любила кошек, всегда считала их слишком загадочными. Как там она говорила? Ах да: — Что это за млекопитающее с глазами змеи? Сам Юнги о кошках думает не часто, но сейчас вот вспоминает, ведь ветер поднялся, и колокольчики звенят — звук разносится по всей долине. Та кошка часто сидела на крыльце Юнги и просто смотрела на лес. Наверное, кошки вообще часто так делают. Просто любят наблюдать. Дабы убедиться, что всё остаётся неподвижным. Однажды ночью она исчезла, и никто никогда больше её не видел. Кимы ужасно расстроились… ну, во всяком случае, Сокджин расстроился. Мама Юнги же ущипнула его за ухо и велела прекращать страдать. Это всего лишь кошка, и во что бы она ни впуталась, это только её вина, пора уже о ней забыть. Нет никакого проку живым цепляться за мёртвых. Но такими ночами, как сейчас, Юнги думает: кошка бы смотрела. Он знает, что эти животные способны видеть что-то, чего не могли видеть они с мамой. И он очень оценил бы сейчас это умение, потому что уверен на все сто: в лесу что-то есть, и оно идёт. Там — среди деревьев — белый олень. Юнги пятнадцать, он строгает веточку маленьким ножом, просто чтобы убить время. Мать на работе, поэтому дома он один. Остался в школе подольше, но его подкинул сюда Сокджин, и теперь слишком неловко разговаривать с этим парнем. Так что вот. Близится вечер — солнце скоро окрасит небо в красный и оранжевый. А в лесу белый олень, просто стоит. Смотрит на Юнги. Тот уже не ребёнок — больше нет — и знает, как показывать оленям уважение. Так что он кланяется — только один раз — оленю, который находится от него примерно в сотне метров на другой стороне луга. Олень кланяется тоже, после чего начинает шагать по диагонали относительно Юнги — через их пастбище, туда, где снова начинается линия деревьев. Он подходит близко. Настолько близко, что Юнги даже определяет: он выше лошади, но тоньше. А вот рога необычные: они почти два метра в ширину, извилистые и острые, как какие-нибудь ветви деревьев из кошмарных снов, и идеально симметричные. Когда олень смотрит на Юнги снова, мальчик кланяется. Олень кланяется в ответ и продолжает идти. Юнги гадает, грубо ли будет повернуться спиной, так что стоит и смотрит, пока животное не забредает обратно в лес. Мать не спрашивает, почему он вырезал из ветки маленького оленя, когда возвращается домой — она использует деревяшку для растопки гриля во время ужина. Можно навлечь на себя несчастье, если хранить такие вещи. Ветер шепчет, словно проводит кончиками пальцев по стенам дома; будто кто-то прижимается ртом к крошечной щели в окне и бормочет сквозь неё. Юнги кажется, что следует прислушаться, и, наверное, это как раз самое страшное. Он вечно повторяет про себя тот самый отрывок из поэмы с тех пор, как выучил его, но даже это не в состоянии сейчас успокоить. Не сражаться с демонами тьмы никогда не было настолько сложно. Каждый раз, когда он пытается повторять строчки в голове, то не может определить, ему ли принадлежит голос, не может полностью игнорировать другие тихие мысли. Правильно ли заперта дверь? Войдёт ли что-то в дом? Есть ли что-то под окном? Действительно ли я здесь в безопасности? Лес хочет что-то. Что произошло с Хосоком? Юнги зажимает уши ладонями так сильно, что в голове звенит, глаза болят, словно вот-вот выдавятся из глазниц. Не помогает. Он чувствует себя запертым в собственной голове, и это неправильно, неправильно, неправильно и… — Помоги мне. Другой голос. Он раздаётся от двери, но в неё не стучат. Кажется, будто оно ползёт по крыльцу, как собака, и Юнги по-настоящему ужасает тот факт, что слышит он всё даже сквозь боль в черепе и звон в ушах. — Впусти меня, пожалуйста. Прошу тебя, Юнги. Пожалуйста. Голос другой, но это ничего не меняет. Он всё равно чужой. Ничего не ощущается, кроме неправильности происходящего. Юнги едва-едва осознаёт, что происходящее ему не чудится. Он ни разу не выбегал наружу ночью, даже чтобы просто оказаться рядом с другими людьми, но никогда в жизни ещё не был так напуган. В лесу что-то есть. Какая-то фигура, дёрнувшаяся в его сторону. Белый олень, шагающий через лужайку. Мокрые руки в его ладонях на пути вверх по горе, где всё пахнет пеплом и дождём, влагой, однако холод такой, что выдохи клубятся паром. В лесу что-то есть. Нет. Юнги, что случилось с Хосоком? В лесу кто-то есть. Юнги сильно прикусывает язык. Знает, что убить себя таким способом невозможно, но кусает, прижимая подушку к голове и думая: «Жил в Эльхариме человек желтоглазый». Юнги кажется, что на подъём к верху холма — или горы, он не уверен — должен уйти целый день. Они карабкаются всё дальше, пока не оказываются над кронами деревьев, что растут внизу, и пока не замечают полянку, откуда можно увидеть долину. Их дома. Сейчас день, всё ясное и светлое, прямо как утром. Юнги осматривает небо и замечает солнце на востоке. Утро. Сейчас утро, но ведь не может такого быть, чтобы они поднимались сюда целую ночь. — Сколько сейчас времени? — спрашивает Хосок. Он в этих воспоминаниях просто дитя, просто ребёнок, и это мучает, а ещё его не растили так, как Юнги — он не знает, что означает позиция солнца на небе. — Кажется, будто… будто рано. — Ага, — отвечает Юнги. Он тоже просто ребёнок. Он должен был с самого начала догадаться, но не знал тогда. — Давай возвращаться. Родители наверняка волнуются. Мама его обычно уходит в это время утром на работу. В такие дни она развешивает стирку во дворе, потому что небо кристально чистое, и дождя явно не будет. А к дому Хосока в это время обычно подъезжает машина, чтобы забрать Давон в школу. Но сейчас нет ничего. Вообще ничего. — На что ты смотришь, хён? — голос Хосока тихий, но явно слышно, что мальчик изо всех сил пытается храбриться. У Юнги кружится голова, он готов упасть. В тишине лицо Хосока мрачнеет. — Пойдём домой, — просит. Он ребёнок, поэтому начинает плакать. — Я… мне страшно, хён. — Всё нормально, — Юнги хлопает его по волосам. Ему тоже страшно. Очень страшно. Что-то не так. — Давай… пошли домой. В эту сторону. Вот тут воспоминания становятся обрывочными. Вот тут он начинает слышать среди деревьев всякое, отпускает руку Хосока на секунду — всего лишь на мгновение — и потом всё сливается в водоворот размытых картинок, как он бежит вниз по горе, крича. Крича Хосоку, или же просто крича. Где Хосок? Где Хосок? Где Хосок? Рассвет наступает ужасно медленно. У Юнги болят глаза, и вообще ощущение такое, будто он сошёл с ума. Лес молчит, и ветер затих. Юнги чувствует мучительное одиночество. Вылезает из кровати, как только серебряный свет, пробирающийся под жалюзи, белеет. Он чуть дрожит, и если бы Сокджин пришёл сейчас его проведать, то решил бы, что Юнги съехал с катушек — или пристрастился к каким-нибудь веществам. Он дрожит. Под кожу будто заползло что-то чужое и холодное, и что бы Юнги ни делал, он не может от этого чего-то избавиться. Он рад смене сезонов, потому что теперь прохлада утром терпимая — вполне можно вылезать из кровати босиком и медленно идти на кухню ставить чайник. Свеча ночью погасла. Юнги при виде неё по-настоящему пугается: совершенно забыл, что надо следить. Он мог сгореть тут заживо. Да, с одной стороны даже забавно, но всё-таки. Юнги никогда не нервничал раньше настолько сильно. А ведь он живёт здесь всю свою чёртову жизнь. Хоть и не холодно, но он накидывает на себя просторный поношенный джемпер. Наверняка существует какое-нибудь психологическое объяснение тому, почему хочется подольше сохранить ощущение, будто вокруг обвёрнуто одеяло, но плевать. Он, не трогая занавески на кухне, ставит чайник, возится несколько минут с конфоркой. Нет ветра, в воздухе не пахнет дождём, но когда Юнги распахивает занавески, он видит до сих пор серое и тяжёлое небо. То самое, по которому непонятно, какая будет погода, которое навевает зловещее ощущение опасности, что оседает слишком глубоко в костях. Он медленно отпирает дверь. Ветра нет совершенно, поэтому колокольчики молчат — всё вокруг мертвенно неподвижное. Юнги дышит загнанно, хотя абсолютно ничего утомительного не делал. Это как будто он только что задерживал дыхание. Весь мир будто задержал дыхание. Сейчас лето, но у окна нет муравьёв, а оставленный им кубик сахара так и лежит до сих пор нетронутый. Домовые феи невидимы. Свет слишком тусклый, чтобы их можно было заметить, и Юнги чувствует себя каким-то изолированным, будучи не в состоянии их разглядеть — и неважно, простая это пыль или нет. В доме так пусто — тут только он один и урна на комоде в маминой закрытой комнате. Юнги толкает дверь — она тяжёлая, дом будто пытается ему что-то сказать. Что-то вроде «не ходи туда, пожалеешь». Там что-то у Юнги на крыльце. Там кто-то у Юнги на крыльце. Впервые Чонгук пришёл к Юнги домой из-за каких-то дел храма. Кажется, они очень долго смотрели друг на друга. Юнги восемь лет, когда он встречает Чонгука впервые — тому в этот момент всего четыре года. Мальчик пухленький, маленький, и держится за руку старшего брата, как за спасительную соломинку. — Привет, — говорит отец Чонгука, имя которого Юнги не помнит, потому что мужчина вскоре после этого умер. Джонхён здоровается следующим, а потом и Чонгук — тихо и смущённо. Маленькие дети всегда сначала робкие, и только потом оттаивают. В таком возрасте это занимает примерно час. — А, Чоны, — с этого момента всё в свои руки берёт мама, которая приглашает гостей пройти в дом. Юнги, Джонхён и Чонгук собираются около маленького дивана в гостиной из детской солидарности. Чонгук молча сидит на коленях старшего брата, пока Юнги не ловит его взгляд. Они заливаются смехом. Юнги не помнит, о чём разговаривала его мать с отцом Чонгука, но они точно жгли благовония на плите и долго смотрели в сторону леса. Одинокая пылинка приземляется Чонгуку на нос. — Фея, — произносит Юнги, не зная, что ещё сказать. Джонхён смотрит на него странно, зато Чонгук выглядит радостным. — Фея! — хихикает он. Странно, что, увидев человека у себя на крыльце, Юнги первым делом думает о феях. В человеке этом нет ничего магического. А вообще, он смахивает на привидение, принявшее человеческую форму. Человек лежит, скорчившись, на пороге — свернулся около двери в комочек. Одета на нём вроде какая-то форма, но она вся порвана, полностью заляпана грязью, испачкана травой, а еще… Кровью. На ней так много крови. Человек поднимает на Юнги пронзительно-голубые глаза: — Помоги мне, — шепчет он, а тот не видит ничего, кроме голубых глаз и красной-красной крови, стекающей вниз по его лицу. На лбу у него круглые широкие раны, к которым прилипли волосы, как и на обеих щеках, и на подбородке тоже. Фея, — думает Юнги. — Ты кто такой? — выдавливает. Он готов захлопнуть дверь, но грудь сдавливает так, что не пошевелиться. — Какого хера ты делаешь здесь? — Пожалуйста, — просит фе… парень. Он тяжело дышит, будто бежал откуда-то. — Прошу тебя. Лес… я только что оттуда выбрался. Пожалуйста. Ветра нет, но Юнги чувствует, как что-то проносится сквозь него, подобно порыву метели. Незнакомец — чем бы он ни был — лежит на крыльце, перед дверью, а ещё сейчас рассвет, и в лесу что-то есть, и… И он совершенно не похож на Хосока. — Окей, — отвечает Юнги, уже ненавидя своё решение. Он дурак, идиот последний… Целую жизнь его учили так не поступать, и всё равно он вот это делает, потому что человек плачет, и истекает кровью, и он не Хосок. — Окей окей окей… блять, хорошо. Так, дай мне руку. На рукаве кровь и грязь, но человек поднимает её, отнимает от коленей и протягивает. Он такой же лёгкий, как Юнги сам — его легко поставить на ноги. Кровь капает. Глаза у него настолько ввалившиеся, что вокруг них будто синяки. Губы рассечены, сухие, кровоточат, когда он ими шевелит. Он человек. Он, блять, человек… Юнги не может даже представить его чем-то другим. — Спасибо, — шепчет парень и плачет — мать твою, он плачет — а Юнги ведёт его внутрь дома. — Спасибо огромное. Юнги понятия не имеет, что творит: он обнаружил кого-то у себя на пороге и укладывает теперь на диван. Оставленная позади открытой дверь пугает до ужаса — мысль о том, что лес наблюдает, заглядывает внутрь дома — и он её захлопывает. — Ты, — начинает он, повернувшись, как только запирает все засовы. Незнакомец сидит на диване, откинувшись на спинку, где когда-то сам Юнги сидел с Чонгуком и Джонхёном (и Хосоком). Где раньше сидела мама, или гости, а теперь просто… просто он там. — Ты кто? — Моё имя, — говорит человек, но дышит тяжело, будто поверить не может, что жив. — Моё имя — Тэхён. Я… ох, чёрт. Он говорит с каким-то диалектом — или акцентом, но не местным. Что-то в нём совсем незнакомое, и это нервирует. Юнги начинает жалеть, но это чувство затихает, когда Тэхён поднимает голову и смотрит на него, всё ещё плачущий, весь в крови, и такой благодарный: — Спасибо тебе. Спасибо, что впустил. — Не благодари меня за всякую херь, — Юнги хочет назвать ему своё имя, и это пугает. Он стоит около плиты, ищет аптечку первой помощи, но не прекращает внимательно следить за этим Тэхёном. — Что ты здесь делаешь? Как сюда попал? — Лес, — говорит тот, успокаиваясь. Его голос звучит теперь хрипло, когда он прекращает загнанно дышать. — Я застрял там…. на несколько недель. Даже месяцев. Я не… не знаю, как здесь оказался. Юнги десять. Когда он выбирается на полянку, солнце и небо сияют так ярко, что хочется плакать. — Блять, — ругается он шёпотом себе под нос. Аптечка нашлась. Всё в ней наверняка просрочено, но какие ещё остаются варианты? Сокджин? Да госпожа Ким самолично будет колотить его клюкой до тех пор, пока Юнги не начнёт молить о пощаде, если узнает, что он подобрал со ступенек какого-то незнакомца. Может, если бы они жили в большом городе, то такое не считалось бы чем-то серьёзным, но Юнги живёт у чёрта на куличках, где есть только лес, ещё больше леса, а дальше граница. И никого. — Ты перебежчик? — спрашивает он, как только в голове возникает эта мысль. — Боже, ты что, сбежал с севера? Чувак… Тэхён, блять… ответь мне, — у Юнги нет времени возиться дома с солдатом из Северной Кореи. — Я… не знаю, — опять тот странный акцент. Пиздец. Он с севера. Чёрт побери. Что Юнги натворил? Тот ведь даже в долбаную форму одет — теперь-то понятно, когда Юнги присмотрелся. Это точно какая-то армейская одежда, но… но что-то не так. — Прости. Прости. Пожалуйста, не отправляй меня обратно туда. Умоляю. Он выглядит таким разбитым, весь в крови и слезах, что Юнги замирает, а потом вздыхает и сдаётся. Глаза у этого человека пронзительно-голубые и следят за каждым движением. Наверное, трудно делать это жалобное выражение, когда у тебя всё лицо покрыто такими порезами. Юнги страшно, но он слаб. Домовые феи не здесь, чтобы подсказать, как поступить, и он знает — он, чёрт побери, знает, что совершает неправильный выбор, но не может ничего поделать. Подходит к аптечке и открывает её. — Ладно, — сдаётся. — Но потом ты мне всё расскажешь. Что за чёртовщина творится? Тэхён, да? Какое у тебя клановое имя? — Ким, — отвечает тот. — Ким Тэхён. Спасибо. Спасибо тебе огромное. — Хватит меня благодарить, — Юнги всегда огрызается, когда испуган, но он долго ни по какому поводу не срывался. Он ненавидит себя, когда Тэхён вздрагивает. — Извини. Я просто… чёрт. Как ты сюда попал? Ты просто так взял и прошёл через весь этот лес? Ты ненормальный? Он открывает старую упаковку дезинфицирующих салфеток и осторожно убирает волосы с ран Тэхёна. Тот прикусывает кровоточащие губы, шипит от боли, но Юнги просто не может на них больше смотреть. Когда волосы оказываются убраны — за ними тянулась сукровица, демонстрируя весь масштаб повреждений — порезы кровоточат и выглядят свежими и открытыми, будто нанесли их с час назад. Они шириной почти с большой палец и какой-то овальной формы. Это пиздец жутко. Юнги прижимает к ним пропитанный спиртом тампон. Тэхён морщится, сжимает сильно кулаки, но не отодвигается. — Что с тобой произошло? — спрашивает Юнги хрипло, стирая грязь и пыль, как когда-то учил Сокджин. — Эй. Отвечай. — Я не знаю, — признаётся Тэхён напряжённым от боли голосом. — Я не могу вспомнить. Должно быть, что-то случилось в лесу. Юнги такой ответ не успокаивает совершенно, но это всего лишь одна деталь из множества его неправильных поступков, поэтому он оставляет эту тему. Вытирает Тэхёну лоб, потом прикладывает перевязочный тампон и приклеивает. Делает то же самое со щеками и носом. Все эти порезы одинаковой овальной формы — как глаза. Юнги вдруг осознаёт. Они в форме глаз. Пиздец как крипово. Он решает об этом не думать. Он не слишком аккуратно стирает остатки грязи и запёкшейся крови с лица Тэхёна — в каком-то (наверняка тревожном) смысле успокаивается, видя, как кожа бледнеет и желтеет под давлением пальцев, а потом к ней снова приливает кровь. Это подтверждение того, что Тэхён — человек. Живой. Потому что, чёрт подери, Юнги определённо не мешает лишний раз убедиться. Тэхен ничего не говорит — просто позволяет тереть ему лицо спиртом, пока оно не становится более-менее чистым, пока все раны не оказываются заклеены. Волосы у него до сих пор спутанные и грязные, но хотя бы не липнут ко лбу и открытым порезам. — Окей, — говорит Юнги, отставляя в сторону аптечку, с которой уже закончил. Он тяжело дышит. — Окей. Чёрт. Ты сейчас… ты сейчас объяснишь мне эту дичь, чувак. Что за хуйня происходит? — Я не знаю, — повторяет Тэхён. Вид у него поистине несчастный; пластырь на лбу дёргается вместе с движениями бровей. — Я не… не… Юнги смотрит, как парень хмурится — это происходит как в замедленной съёмке. Мир весь тяжёлый и серый, но дождя нет, и вдруг лицо Тэхёна совсем лишается эмоций. — Я не помню, — шепчет он хрипло. — Я нихрена не помню.