Это случилось тихо

Юнги с Хосоком учатся во втором классе, и в школе им рассказывают про армию, чтобы ребята могли решить, куда хотят попасть, когда настанет пора обязательной службы. Учитель выдаёт листы бумаги, на которых расписаны коды азбуки Морзе, и Хосок быстро их заучивает. Он вообще схватывает всё на лету. — Давай вместе ею пользоваться, — предлагает мальчик с улыбкой. — Будем болтать друг с другом на уроках. Юнги на это требуется много времени, но азбуку Морзе он всё-таки запоминает, и тогда они двое, сидя на заднем сиденье в машине друга Давон, стучат пальцами по рукам друг друга, будто бы играясь, но на самом деле обмениваются сообщениями. «От её нового парня странно пахнет». Или: «когда сами сможем водить, превратим эту дорогу в гоночную трассу». Всякие детские глупости. Как же Юнги желает, чтобы он сказал тогда: «Давай никогда и ни за что не ходить в лес». Но он не сказал. А теперь не может. Как только становится ясно, что от Тэхёна больше ничего не выяснить, Юнги делает им чай. Гость молча сидит на диване с опущенной вниз головой, потом наклоняется вперёд, опирается локтями на свои колени. Юнги рассматривает парня, пока тот не видит. На нём точно армейская форма, только вот не современная: она цвета хаки, и вроде бы из парусины. И парень не вооружён. У Тэхёна на ногах ботинки и какие-то странные перевязки, поднимающихся до самых икр. Он похож на человека из книг по истории — осознаёт Юнги. Закипает чайник; он приходит к выводу, что не стоит об этой херне думать. — Чай хочешь? Сложно разговаривать в напряжённой тишине, но насколько бы сильно Юнги ни хотелось вернуться во времени обратно и оставить Тэхёна на улице, а отменить свои действия тут нельзя. Теперь остаётся только мириться со своим решением и всеми хреновыми последствиями, которые оно за собой повлечёт. А в таком случае вполне можно попытаться сделать ситуацию более сносной. Боже, Сокджин выбьет из него всю дурь. — Тэхён. Эй. — Нет, благодарю. Юнги не уверен, деревенский этого парня акцент, или же просто устаревший. И вообще крипово об этом думать. Он отмахивается от тревожных мыслей, наливая кипяток. Окно на кухне не открывает, потому что если о чём ему и напомнили последние несколько дней, так это о том, снаружи находится какая-то срань, видеть которую совершенно неохота. Юнги смотрит на заваривающийся чай в ожидании, когда листья опустятся на дно старой кружки. — Я могу приготовить тебе ванну, если хочешь, — говорит он кружке. — А то выглядишь довольно дерьмово. — Ты так много ругаешься, — бормочет Тэхён негромко. Делает паузу. — Да всё… в порядке. Не стоит из-за меня сильно напрягаться. — Ну не то чтобы у меня особо есть выбор, — ворчит Юнги. Тэхён поднимает непонимающий взгляд, и тот опять оказывается совершенно сбит с толку этими сияюще-голубыми глазами. Их мучительно-ясная лазурь прямо как небо в летний день — такая яркая, что долго смотреть невозможно. Юнги пожимает плечами: — Ты же дом пачкаешь. Раз собираешься сидеть на моём диване, то хотя бы вымойся. Тэхён молчит, перебирая свои пальцы. Руки у него покрыты царапинами, но совсем мелкими — Юнги их сначала даже не заметил. Выглядит парень так, будто скитался по лесу последние несколько недель… но это же полная бессмыслица. Юнги знает, что происходит, когда исчезают люди, и не было ни одного упоминания об исчезнувшем без следа взрослом. — Ну, если тебе так самому лучше… — Чувак, я предлагаю тебе принять ванну, — он искренне хочет немного побыть один, а ещё чтобы Тэхён выпутался из этой одежды. Она криповая до жути. — Хотя система горячей воды тут хреновая. Тэхён снова ёрзает, перебирая пальцы, хмурится: — Тогда… я не против. — Как бы отстойно это ни было, — начинает Юнги, — но ты тут застрял. Так что можешь хотя бы искупаться. Тэхён вздыхает, в мгновение избавляясь от всего напряжения: — Да, — признаёт он, — ты прав. Мне… жаль, за это всё. — Ага, мне тоже, — отвечает легко Юнги, жестом указывая в сторону ванной. — Давай, вставай. Парень поднимается, идёт следом за Юнги, который щёлкает выключателем. Пару секунд лампочка тихо жужжит, после чего загорается свет. В ванной, к слову, ничего такая чистота; всё аккуратно — и только пара мелких пятнышек от зубной пасты на зеркале, но это мелочи. Юнги открывает кран, на что трубы в доме отзываются скрипом. Вода максимум будет чуть тёплой. — Нужно подождать немного, — говорит он Тэхёну, и замечает в зеркале (даже немного удивительно: Юнги отчасти ожидал, что отражения у парня нет, как у вампира) его восхищённый взгляд. — Извини. — У тебя есть горячая вода? — спрашивает тот поражённо. — Я думал, такое только в Америке. Ну, горячая вода из крана. — Чего, блять? — не сдерживается удивлённый Юнги. Он поворачивается, чтобы посмотреть на Тэхёна, который неотрывно наблюдает за тем, как ванна наполняется постепенно нагревающейся водой. — Ты в пещере, что ли, жил? — А у тебя есть… есть уборная? — Да, есть у меня сортир, — отвечает с каменным лицом. — Хотя он не в доме, а на улице, рядом с системой водоснабжения. — Можно посмотреть? — у Тэхёна лицо вдруг сияет, он улыбается, и… И это так очаровательно. Пусть даже у него грязные волосы, бледные глаза и пластыри по всему лицу. Этот по-детски непосредственный восторг всё равно заразителен. — Ну… можно, — отвечает Юнги, раздумывая. Напор воды у него дома не особо сильный, так что вполне можно оставить ванну наполняться. — Пойдём. Быстро. Идея распахнуть дверь кажется немного опасной, поэтому открывает он её медленно. Лес впереди абсолютно неподвижный и тихий, небо тяжёлое и низкое. Сейчас лето, вместо жары в воздухе влага. Всё в порядке. Юнги придерживает дверь Тэхёну и закрывает после того, как оба выходят наружу. Он всегда осторожен, когда находится напротив леса. Туалет точно не такой навороченный, как Тэхён себе напредставлял — это просто отдельное строение, расположенное около дома, хотя хозяин неплохо поддерживает там чистоту. Мысль о том, чтобы срать в окружении паутины и среди жуков, просто отвратительна. Однако Тэхён кажется чрезвычайно восхищённым, и у Юнги реально нет слов. — Боже мой, — восклицает парень, хихикая. — А тут… как бы это сказать… Когда ты тянешь за рычаг, и всё… всё, что внутри, смывается. Тут такое есть? — Да, всё смывается, — неловко отвечает Юнги. Домой к нему и Сокджину вода поступает из скважины, но мама Юнги — или, может быть, отец, она никогда не рассказывала — установила специальный сливной резервуар где-то позади дома, откуда все отходы стекают в огород. Он ни разу не ломался, и Юнги едва ли не молится, чтобы никогда такого не произошло, потому что существуют у него определённые грани. Он вкратце объясняет Тэхёну работу этой системы, ведёт за дом и показывает резервуар. А у того глаза просто пиздец как сияют, и вообще непонятно, почему. — О господи, — восхищается Тэхён, переводя взгляд с Юнги на грязь и обратно. — Боже, это просто потрясающе. Юнги недоумённо приподнимает бровь. На такое он не смог бы придумать ответ, даже если бы пытался. — Пошли. Примешь ванну, а потом сможешь дальше любоваться на это великолепие, — выдаёт только. Тэхён, который, судя по всему, от восторга готов по швам разойтись, воодушевлённо шагает обратно к дому. — Я принесу тебе одежду, — говорит Юнги, завернув в свою спальню. — Ты знаешь, как… Взвизг из ванной — достаточный ответ на его вопрос. Тэхён стоит и прижимает к себе руку после того, как — очевидно — сунул её в воду, чтобы проверить температуру. Он похож на побитого щенка, серьёзно. Юнги вздыхает. Он этого парня подобрал у себя на пороге. И не позволит трогательной картине себя обезоружить. Даже если Тэхён действительно хороший, Юнги всё равно не склонен открываться чему-то, вышедшему из леса. — Она горячая, осторожнее, — предупреждает он сухо, потянувшись к крану и закрыв его. Вода в лучшем случае тёплая — явно недостаточно высокой температуры, чтобы вызвать такую сильную реакцию. Что за невероятное совпадение: очередная странная и жуткая деталь. Он включает холодную воду, ждёт, пока вода станет попрохладнее. И ещё бросает туда немного соли для ванн. — Спасибо, — говорит Тэхён тихо, без всякого намёка на былой энтузиазм. Юнги хочет тяжело вздохнуть. И он вздыхает, потому что ни капли грёбаного самоконтроля у него нет. — Ну, в общем, можешь тут не спешить, — выпаливает он торопливо, как только видит, что Тэхён начал расстёгивать рубашку. — Я всё тебе принесу, ладно? — Спасибо, — говорит парень снова. Юнги только кивает, прикрывая дверь. — Если вода остынет, просто позови меня, и я поставлю чайник, — добавляет он из-за двери. — Так легче, чем с краном возиться. Хорошо, Тэхён? — Спасибо! Долгое время Юнги верит, что лес наблюдает за ним, даже пожирает взглядом. Мы забрали твоего друга. Теперь он наш. И так до тех пор, пока в двенадцать лет Юнги, наконец, не подбирает название этому колючему чувству тревоги, что появляется всегда, когда он слишком долго смотрит на деревья. Когда он был младше, то много ночей проводил, бодрствуя, в ожидании, что однажды Хосок выбежит оттуда. Но Хосок не выбрался. А когда Чоны уезжают, дом оказывается в окружении абсолютной тишины. Если бы не мать, Юнги, наверное, мог бы действительно сойти с ума. — Запал ты на эту чащу, что ли? — рявкает она однажды, готовя им ужин на гриле. —  Внимательнее, тупица. Потерялся в её прелестных маленьких глазках, да? — Нет, — ворчит Юнги, но мать только сверлит его взглядом. — Не хотела бы я, чтобы мой сын встречался с такой девочкой, — пожимает она плечами. — Будь проще. Люби мужчин. — Я не гей, — отзывается Юнги на автомате, потому что ему двенадцать лет, и он даже не знает точно, что такое ориентация. Он ещё никогда не влюблялся в девочку, но это пока не странно вовсе. Самое замечательное в социуме: быть «геем» всегда будет считаться чем-то плохим. Всегда лучше знать своё место. — Ещё бы, — хмыкает мама. — И, кстати, нет толку ждать твоего друга. Чоны уже уехали. — Он может вернуться. — Ну тогда удивишься, — кашляет она лающим смехом резко и беспощадно. — Харе уже ждать, Юнги. — Он до сих пор там, — возражает тот тихо под необъятным взглядом леса и осуждающим — матери. Может, в воспоминаниях эти взгляды не так уж и отличаются. — И что собираешься делать? Идти туда искать его? Юнги не отвечает. Они оба знают, что он не пойдёт. Скорее даже не может пойти. — Вот если нет, тогда прекращай надеяться, что он найдётся сам, — рявкает мама. — Ты вышел оттуда, потому что не такой, как эти деревенские дети, Юнги. Включи мозги. Ты знаешь, что Хоби оттуда не вернётся. Она права. Мама всегда права. Хотя иногда ему хочется, чтобы выражалась она немного мягче. Теперь, когда Тэхён в одежде почище, выглядит он более нормальным. Юнги язык прикусывает, чтобы не выпалить просьбу снять линзы. Это его настоящие глаза, и они пугают. Одежду Тэхёна он сжигает нафиг. Тот смотрит, не пытаясь вмешиваться. От ткани идёт вонючий тёмный дым — хорошо хоть, что ветра нет, и он поднимается вертикально вверх над домом, а не тянется в сторону деревьев. Хотя сжигать это тряпьё перед лесом в принципе было глупым решением. Надо было сделать это на заднем дворе. Если Кимы даже замечают Юнги и считают его поведение более странным, чем обычно, то они ничего не говорят. Он ставит на ступеньки целую кастрюлю отвара шалфея. Заснуть сегодня ночью будет нелегко. — Эй… Юнги-хён, — начинает Тэхён нервно; всё ещё стесняется, несмотря на свой прежний восторг. — Есть здесь… могу я чем-то помочь? Нет, Юнги хочет сорваться, но сдерживается. Всё равно виноват во всём только он один. Боже, будь его мама здесь, она бы их обоих выставила из дома, а Юнги бы ещё и поколотила. Но это-то самое замечательное в мёртвых людях: их больше нет рядом. Он косится на Тэхёна, который смотрит в окно, и ненавидит самого себя за мелькнувшую самой первой в голове предательскую мысль о фее. Прозвучавшую голосом четырёхлетнего Чонгука. Что он наделал? Всё вокруг тихо, прямо-таки предвещает беду, и Юнги знает, что совершил ошибку, отменить которую больше не в состоянии. — Всё нормально, — отвечает он. — Просто… не знаю. Устраивайся, как тебе удобно. Или ещё чем-нибудь займись. — Хорошо, — отзывается Тэхён тихо, после чего плюхается на край дивана. Юнги же хочет заехать себе книгой. — Я… спасибо тебе. За всё. — Зови меня Юн… — Юнги обрывается, опоздав на долю секунды, и волна страха возвращается. Он уже готов был открыть Тэхёну своё имя, но… но тот уже знал. Тэхён же, блять, сам его произнёс. — Что? — переспрашивает тот вежливо, не расслышав. Юнги сглатывает ком в горле. — Ничего. Тэхён молча наблюдает, как он разливает вокруг дома отвар шалфея — просто стоит на крыльце и смотрит. Прямо как старая кошка Сокджина. Только вот волосы у Тэхёна чёрные, а оба глаза без всяких сомнений голубые. — Готовься, — обращается Юнги сам к себе. — Эта ночь будет суровой. У него больше нет телевизора, что печально. Ну, хотя бы имеется телефон, правда он старой модели, и сигнал дома обычно не ловит — тут слишком много помех. Одну-две палочки можно выцепить, если пройти к Сокджину, но у этого-то стоит вай-фай роутер, и Юнги обычно подключается к нему. Дома у него немного вещей, но Тэхён видит телефон — и всё, больше устройство не отпускает. Юнги нервирует то, насколько легко этот парень очаровал его, и как сложно держаться рядом с ним настороже. Тэхён просто кажется хорошим малым — неплохой он чувак вроде — и у Юнги недостаточно сил, чтобы опасаться его так же, как ночных шепотков и взглядов леса — как последнее ни назови. Тэхён уже втёрся в доверие, а ведь он этого парня знает только один день. Это пиздец пугает. Может, такое поведение должно быть как раз нормальным. Юнги помогает Тэхёну разобраться, за что отвечает какая кнопка на его стареньком Самсунге. Тот от устройства в безграничном восторге. — Сенсорный экран? — спрашивает он растерянно. — Получается, ты просто к экрану притрагиваешься, и оно… оно всё делает? — Ага. Он чувствителен к теплу. Ты можешь страницы листать. Смотри, — Юнги наклоняется ближе и пролистывает странички. У него мало что есть на телефоне, кроме случайных игр. Он убрал все приложения, чтобы лучше видеть фон: старую фотку города, сделанную со ступенек у Храма. Сокджин иногда меняет её на собственные селфи. — В смысле «чувствителен к теплу»? — осторожно проговаривает новый термин Тэхён. Акцент его за целый день определить легче не стало, но Юнги подозревает, что с интонацией дело может оказаться не в этом: он просто по-другому говорит. — Там как бы… Вообще я точно не знаю. Вроде экран сделан из материала, который проводит тепло к сенсорам и остальной внутренней херне. Как-то так. — Невероятно, — шепчет Тэхён. — Когда… это новая технология? — Сенсорному экрану лет десять уже как, — прикидывает Юнги. — А может даже больше. — Я никогда… Ты уверен? — Абсолютно. Тэхён хмурится, у него на лице появляется странное выражение. Со всеми этими пластырями он выглядит… он выглядит уже лучше, хотя под глазами до сих пор тёмные синяки, и губы всё ещё потрескавшиеся, и, когда Юнги присматривается повнимательнее… Юнги не присматривается внимательнее. — Ты можешь на нём в игры поиграть, — предлагает он, бросая искоса взгляд на окно. До темноты осталось около часа. — Я приготовлю что-нибудь на ужин. — Могу помочь, — воодушевляется Тэхён. Но Юнги отмахивается: — Да там ничего сложного. Думаю, у меня осталось ещё что-то из вчерашнего. Они сидят на диване и едят курицу, которую Сокджин принёс несколько дней назад. Тэхён отложил телефон, чтобы не заляпать, но всё равно не сводит с устройства взгляда. Палочки он держит лениво, прижимая нижней частью большого пальца. Мать раньше, когда Юнги держал палочки так же, отвешивала ему подзатыльники, но сам он закрывает на это глаза. Тэхёну, судя по всему, есть что сказать, но он проглатывает невысказанное вместе с едой. И Юнги за это благодарен. Несколько дней после исчезновения Хосока Юнги слушает. Первую ночь он проводит в больнице под капельницей. Говорят, что его не было три дня, и сначала Юнги не верит, но его мать всегда честна. Ей он верит, даже если другим — нет. Только вот он уверен, что пробыл в лесу не три дня. Ну самый максимум — это один. Да, на вершину они забирались несколько часов… но не три дня. Ну вот никак не три. — Я предупреждала тебя туда не лезть, — напоминает мама по дороге домой, держа одну руку на руле, а вторую на переключателе скоростей. Она не такой человек, который проявляет свою привязанность физически. А Юнги этого хотелось бы. — Говорила же тебе, помнишь? — Говорила. Ему одиннадцать. Он всё ещё ребёнок, но мать никогда больше не позволяет ощутить себя таковым. Может, если теперь оглянуться назад, то становится понятно, что такую роскошь они себе позволить и не могли. Лес схватил Хосока, а Хосок был даже младше, чем Юнги. — Никогда больше не ходи туда, — поучает мама. Около дома Сокджина гравиевая дорога под колёсами сменяется грязью. — Слышишь, Юнги? Во второй раз ты не выберешься. — Ага, — отвечает тот тихо. Ему одиннадцать лет, но он уже не дитя. Мать вздыхает, паркует машину, и они около минуты сидят в ней с включённым двигателем. — Я рада, что они забрали твоего друга, — говорит она тихо. — Лучше он, чем ты, Юнги. Слова жалят больно, хотя, наверное, не должны. Везёт ещё, что мама не ждёт ответа. Только первые несколько дней Юнги действительно слушает. Слушает свою мать. Новости. Прислушивается к лесу по ночам. Везде всё тихо, так что в итоге он прекращает. Лес в первую ночь не молчит — гремит так сильно, что Юнги кажется: это начало конца. Наверное, так и есть. Он обустраивает Тэхёну диван — вытаскивает одеяла и подушки, чтобы было удобно. Может быть, грубо, но запасных кроватей нет, а свою он предоставлять не собирается. Тэхён наблюдает, как он запирает дом. Считает это странным, но ничего не говорит. — Не открывай дверь, — серьёзно предупреждает Юнги, пряча последний ключ под диванную подушку. — Слышишь, Тэхён? — Слышу, — тот смотрит в ответ пристальным взглядом, возвращать который тяжело, но у Юнги получается. Это его пугает. Пугает то, что он оставляет Тэхёна здесь, совсем близко к двери. — Думаю… я отказался бы открывать эту дверь, даже если бы ты мне заплатил. — Я заплачу, чтобы ты не открывал, — вздыхает он. — И веди себя тихо, ладно? Мы поднимемся на рассвете. Можешь взять мой телефон, но выключи звук. А если испугаешься, то просто… просто оставайся здесь, окей? — Хорошо, — Юнги заметил, что Тэхён никогда не говорит «окей». Может, не знает такого слова. Он старается не думать о возможной причине, правда старается. — Я просто… ну да. Тэхён смотрит на него снизу вверх, закусив губу — кажется, ему есть, что сказать. Юнги секунду колеблется, ждёт, но парень больше ничего не произносит. Колокольчики с крыльца звякают, и желудок ухает в пятки. — Постарайся уснуть, — говорит он тихо. — Думаю… если погода завтра будет лучше, мы… мы, наверное, поговорим побольше. Тэхён кивает, бормочет едва слышное «спокойной ночи», и Юнги закрывает дверь в свою комнату. Блять. Что он наделал? Что за поеботу сотворил? Не только подобрал с порога кого-то, выбежавшего из леса… ещё и впустил этого кого-то в дом. Он не знает, что должен делать теперь, потому что накосячил по-серьёзному. Вот куда дальше двигаться? Отвести Тэхёна в город и оставить там? Тэхён не… Юнги не хочет серьёзно над этим раздумывать, но он уверен, что Тэхён находиться здесь не должен. Потому что он не отсюда — не из этого места, и даже… даже не из этого, мать его, времени. Ну как можно не знать про сенсорный экран? Юнги правда хочет верить, что этот человек — какой-нибудь дезертир с севера, только вот это не так. Тот ужас на лице парня, когда он признался, что не помнит ничего, был неподдельным, и Юнги просто ненавидит то, что это трогает его докучливое сердце. Мать учила не связываться с чертовщиной из леса. Не ходить туда и не трогать то, что выходит оттуда. Ну что ж. Блять. Он определённо налажал. Юнги действительно стоило бы сегодня самому тоже искупаться, но из-за Тэхёна он забыл и — признаем уж — слишком неловко теперь возвращаться обратно. Пижамы будет достаточно. При некоторой доле удачи он сумеет задремать прежде, чем станет совсем плохо. Понятное дело: всё сложится совсем не так, однако оптимизм не повредит. Может, это неправда, но какая разница. Юнги забирается в кровать, нагромождая там кипу из одеял и подушек, словно физический барьер между собой и созданными им же проблемами. Такая вот терапия отвращения. Он размышляет, напряжённо уставившись в потолок. Если честно, просто чувствует себя хреново. Слышно, как Тэхён в соседней комнате возится и вздыхает, и Юнги — чёрт бы его побрал — слегка расслабляется. Всё же приятно находиться в этом доме не в одиночку. Силу леса он честно не подвергает сомнениям. Может, тут дело и не в магии — может, там какая-нибудь чёртова червоточина, или что-то похожее, но это не нормально. Юнги думал, что провёл в лесу несколько часов, а вышел из него несколько дней спустя. Он не сомневается. Слишком высока вероятность, что Тэхён говорит правду, и это просто сводит с ума. Как долго парень там бродил? Недели? Для Тэхёна — может и недели, а для внешнего мира сколько? Когда Юнги думал, что в лесу кто-то есть, он ну уж точно не предполагал, что это окажется Тэхён. — Блять, — шепчет он себе под нос. — Просто пиздец. И что теперь? Что ему делать? Поселить Тэхёна у себя дома и до конца жизни прятать? Боже, вот история-то. Ветер внезапно усиливается, и это кажется плохим предзнаменованием. Тэхён вышел из леса. У Юнги такое чувство, что не должен был. Спит он чутко, поэтому от тихого стука в дверь просыпается. С передней части дома раздаётся тяжёлый глухой удар — это на крыльце — но колокольчики не звенят, и у Юнги ком застревает в горле. Он выскальзывает из кровати как можно тише. Знает, что стучался Тэхён, но чёрт побери… как же ненавидит открывать двери в темноте. — Тэхён? — зовёт он. — Д-да, хён, я. Юнги слегка приоткрывает дверь. Если бы не лунный свет, проникающий через тонкую щель между шторами на его окне, он не видел бы ни зги, а так удаётся рассмотреть бледные очертания тэхёнового лица, его ярко-белые пластыри. Мелькнувшие, когда он закусывал губу, зубы. — Что случилось? — Я просто… — парень медленно отступает на шаг от двери, и Юнги открывает её шире. Тэхён выше него, но сейчас кажется маленьким, сжался весь. — Прости. Там это… Что-то бьёт в дверь один раз, потом второй, третий, и весь дом напряжённо стонет под ударами. Юнги вздрагивает. Тэхён держит руку у рта, будто подавляет тошноту. — Эй, всё нормально, — шепчет Юнги, надеясь, что голос его звучит успокаивающе, но единственное место, где он чувствует себя в безопасности по ночам, это кровать. И, что забавно, сейчас он находится не там. — Всё в порядке. Ты испугался? — Ага, — отвечает Тэхён. Он отодвигается назад, подальше от дверного проёма, и теперь его не видно чётко. Он тянется к плечу Юнги пальцами, а тот чуть не отдёргивается, пока не замечает тень, падающую на бледную кожу чужой вытянутой вперёд руки. Что-то блокирует свет, струящийся сквозь шторы. — Х-хён, — заикается шёпотом Тэхён, обхватывая его запястье. — Пожалуйста. Юнги цепенеет на месте: слишком страшно оглянуться через плечо и понять, что не сошёл с ума, но в следующую секунду Тэхён дёргает его вперёд. Половицы под весом скрипят, внезапно всё замирает. У Юнги такое ощущение, будто он только что наступил на треснувшую веточку, и теперь каждый хищник мира смотрит прямо на него. — Закрой… закрой дверь, — шепчет он, натурально дрожа. У Тэхёна руки тоже трясутся — это чувствуется запястьем, за которое тот держится — однако он всё-таки тянется Юнги за спину и прикрывает дверь так тихо, как может. Юнги ждёт, когда он повернёт ручку, чтобы закрыть дверь полностью, но Тэхён не поворачивает. Стоят они там, должно быть, несколько минут — Тэхён находится чересчур (какое же облегчение) близко, одну руку до сих пор не убирает с дверной ручки, боится ею двинуть. Они теперь в полной темноте, и Юнги слышит каждый звук, что раздаётся в доме. От Тэхёна. Он так близко к кому-то уже много лет не был. Каждый его рваный вдох Тэхён отражает таким же. Юнги пиздец как собственным домом напуган. И боится даже сильнее того, насколько легко ему дотянуться до Тэхёна — он хватается дрожащей рукой за свободную вокруг его талии футболку. Чужие пальцы стискивают запястье сильнее. Что-то выдыхает, звучат тихие, осторожные шаги, удаляющиеся прочь от окна Юнги. — Срань господня, — шепчет он прямо в ткань тэхёновой — своей — футболки. Тэхён тихо выдыхает задержанный воздух в знак согласия. — Я… не хотел быть один, — признаётся он через некоторое время, медленно отодвигаясь. — Извини. Просто… — Да всё нормально, — бормочет Юнги. Блять. Если бы он проснулся от такого, то тоже не захотел бы оставаться один. Он отступает к своей двери, ныряет рукой под лежащую на ручке чужую ладонь, чтобы закрыть её как следует, и нервно вздыхает. Он не хочет возвращаться в свою комнату. Тэхён вытащил его из неё. Здесь есть только диван, на котором можно посидеть до утра. — Эм, — начинает тот шёпотом, — и что… что теперь? С задней стороны дома что-то топает. Юнги подскакивает на месте. — Полагаю, теперь мы ждём, — отвечает. Его запястье до сих пор в хватке Тэхёна, так что Юнги тянет парня обратно к дивану, стоящему там в темноте. Он беспокойно усаживается прямо на гору одеял, которые Тэхён, должно быть, отпихнул в сторону, когда вставал. Юнги некоторое время повторяет про себя часть поэмы — просто чтобы было какое-то привычное занятие. Раздаётся ещё один звук — более мягкий, будто кто-то легонько тарабанит по двери кончиками пальцев. Да, определённо похоже на стук пальцами: звук аккуратный и приглушённый. Никаких когтей. Хватка Тэхёна вокруг запястья сжимается туже, но парень ничего не говорит. Юнги отчасти рад, что рядом есть кто-то, кто поможет держать себя в руках. Не сражаться с демонами тьмы. Не слушать их нашёптывания. Тэхён опускает ладонь к его костяшкам. Руки у него большие, и даже после купания, хоть они и выглядят чистыми, но на ощупь какие-то шершавые, будто покрыты грязью. Юнги плевать. В лесу раздаётся крик. Он чуть из кожи вон не выпрыгивает, и, судя по суматохе сбоку, Тэхён тоже. Голос звучит откуда-то из отдаления, из-за деревьев, но пугает Юнги до ужаса. Не слушать — пытается он себя убедить. Не сметь слушать. — Хён, — начинает Тэхён, и Юнги сжимает его руку. Сильно, как может. Готовясь к толчку. Что-то ещё приближается. Оно бьёт по стене между входной дверью и кухонным окном. Юнги ещё никогда в жизни не был так перепуган. Окно. Твою мать. Сквозь него что-то может прорваться. Звук был такой, будто что-то швырнули — яблоко или другое что, непонятно. — Не двигайся, — шепчет он. Это тупо. Он уверен, что ни один из них бы не пошевелился, даже если бы мог, но просто хотелось хоть что-то произнести. — Не шевелись не шевелись не шевелись. Его подташнивает. Что-то стучит по окну очень-очень аккуратно. Юнги зажмуривается, не желая смотреть на это, чем бы оно ни было. Звук такой, будто одним пальцем отстукивают на стекле код азбуки Морзе. Это не должно так ужасать, но Юнги понимает, что для него это означает нечто ещё более плохое. Лес знает. Хосок раньше так делал. Юнги хочет свернуться клубочком, но он оцепенел. Страшно издать даже шорох, поэтому он задерживает дыхание, хотя по ощущениям всё равно что кричит. Блятьблятьблять. Не может такое оказаться просто совпадением. Это всё специально. Хосок научил Юнги азбуке Морзе, и… Юнги не помнит больше ничего, но просто блять. Он уверен: там говорится о чём-то жутком, и рад, что не понимает. — Хён, — впервые за несколько минут Тэхён подаёт голос тихим шёпотом. — Хён, это была азбука Морзе, — он звучит задушено. — Знаю, — Юнги не уверен, действительно ли это произносит. Он кивает, руки трясутся, он чувствует, как задевает ими ладонь Тэхёна на своём колене. — Я знаю. — Ты понимаешь, что оно означало? — голос у Тэхёна такой, будто он вот-вот заплачет. Юнги молча мотает головой. — Окей, — отзывается тот неуверенно. Юнги больше никогда не сможет уснуть. Заселяется Сокджин, годы быстро летят. Лес остаётся неизменным. Объявления о пропаже человека исчезают к моменту, как Юнги становится шестнадцать. Никто больше не ищет Чон Хосока. Он пропал. Лес забрал его. Юнги ненавидит то, что с самого начала это знал. — Погуляй хоть немного в ёбаном храме, — ругается на него мать, стоя у гриля. Юнги не пользовался им с тех пор, как она умерла. — От тебя смердит как от типичного депрессивного подростка. — Спасибо, — бурчит Юнги, возвращаясь к книге. Он перечитывает серию «Эрагон». Всё теперь кажется проще. Он даже выделил оттуда любимую поэму — она короткая и легко запоминается. Одна из главных героев повторяет её, чтобы защитить свои мысли. Юнги делает то же самое, хотя маме не признаётся. Она бы, скорее, посоветовала ему выучить стих из Библии. — Привлечёшь так сюда всякую чертовщину, — продолжает она. Достала сегодня в городе курицу, которую, по-хорошему, предполагалось целый день мариновать, но они оба слишком нетерпеливы. — Плохая энергетика. Ты молодой. Разве вы, детишки, не об этом болтаете вечно? Юнги за обедом просто сидит в компьютерном классе и смотрит видеозаписи с рэпом, так что не знает. Иногда приходит Сокджин и смотрит вместе с ним, или Намджун. Чимин всегда тусуется с Чонгуком. Юнги втайне считает, что они занимаются вместе супер-гейскими вещами. Наверняка держатся за ручки и другую всякую херню делают. — Естественно. — Эй! — рявкает мама. — Разве ты не должен смотреть на старших, когда с ними разговариваешь? — Ты же всё равно не хочешь видеть моё лицо. — Я воспитывала тебя не таким отродьем, знаешь ли, — ворчит она. — Ублюдок. — Я не отродье. — Не-а, ты просто сопливый подросток. Наверное, рисуешь линии на запястьях вместо того, чтобы их резать. — Отъебись. — Ты надолго здесь застрянешь, Юнги, — говорит мама строгим тоном. — Лучше привыкай быть счастливым в одиночку, срань ты мелкая. Юнги так и не понял, что мама имела в виду. А потом она умерла. Небо трещит — или же трещит лес — с резким металлическим звуком, будто железный прут деформируется под прессом. Юнги задерживает дыхание и ждёт, когда звук пройдёт по дому, пока не перестанет казаться опасным. Такое чувство, что он неделю не спал. Лес, похоже, пытается свести Юнги с ума. Что ж. Это работает. Давно уже он не слышал этот странный треск — обычно тот раздаётся по ночам, а не на рассвете, но сейчас всё ещё серое и тусклое, так что не определить, к какой стороне принадлежит момент: ко дню или к ночи. Но неважно. Рука Тэхёна холодная, но это, возможно, потому что Юнги сжал её слишком сильно, и там прекратилась циркуляция крови. Может, ампутировать надо. Юнги не уверен, что сможет провернуть эту операцию. Звук разносится эхом, отскакивает от гор. Он задерживает дыхание, позволяя треску пройти мимо. Проходит. Медленно — очень медленно — треск отдаляется, и уже слышны звуки, знаменующие начало утра: чириканье птиц, шуршание насекомых. Юнги выдыхает. Чувствует пустоту; ждёт, когда её что-нибудь заполнит. — Хён, — хрипит Тэхён. Он заговорил впервые за последние несколько часов. — Это… мы в безопасности? — Думаю, да, — шепчет Юнги в ответ. Он медленно отпускает руку Тэхёна, но тот отказывается отцепляться. — Тэхён? — Ой, — парень быстро убирает ладонь. — Прости. — Да всё нормально, — Юнги массирует костяшки. Сквозь шторы просачивается тусклый свет, но в доме до сих пор царит полумрак. Юнги довольно ясно различает очертания комнаты, а ещё белки тэхёновых глаз, но на этом всё. — И так… так вот каждую ночь? — интересуется Тэхён неуверенно. — Хён? — Ну, более или менее. Хотя обычно всё не настолько плохо. Он молча кивает, кусая губы. Когда Юнги поднимается с дивана, у него щёлкают затёкшие колени — все кости трещат в тех местах, где в них вместо головы осел сон. Он весь день будет ходить вялым, но плевать. Юнги подходит к окну и несколько минут просто стоит рядом, прислушиваясь. Не слышно ничего, кроме пения каких-то ранних пташек. Он берётся за край одной из занавесок и тянет её вверх как раз в тот момент, когда Тэхён вскрикивает: — Хён! На мгновение на обернувшегося к нему Юнги падает тень. Тэхён стоит, вытянув руку, будто вот-вот собирается отдёрнуть Юнги от окна. Он бел как простыня, а губы на фоне лица, от которого отлила кровь, кажутся теперь болезненно-красными. — Что? — ворчит Юнги, хотя знает: что-то не так. Тэхён смотрит через его плечо, а потом переводит взгляд на Юнги: — Ничего, — говорит задушено. Вверх по позвоночнику ползёт незнакомый липкий страх. — Что? — Юнги уже рявкает (потому что громким ему в принципе быть сложно), негромко, но тем не менее резко. Тэхён отдёргивается. — Что такое, Тэхён? — Ничего, клянусь! — восклицает тот в ответ, и он… он громче, чем Юнги, это уж точно, но голос напоминает плиту. Как она шипит газом. Голос у Тэхёна глубокий, но реальной силы в нём нет — он будто пока не подхватил пламя. Юнги не уверен, хочет ли слышать его, когда подхватит. Он подозрительно щурится и поворачивается обратно к окну. Неспокойная погода никуда не делась — всё до сих пор тяжёлое и мрачное — но сегодня запах дождя в воздухе уже сильнее. За облаками едва удаётся рассмотреть красное на горизонте. Домик Сокджина на другой стороне луга маленький и тёмный. На стекле перед глазами Юнги смазанные отпечатки ладоней. Точно в том месте, куда смотрел Тэхён. Мама заболела очень внезапно и быстро. Юнги, будучи морально выносливым, не особо об этом думал. Она ненавидела жаловаться на свои проблемы, когда с ней сюсюкались, и Юнги знал (или считал, что знает), что после пары тарелок куриного супа она снова поднимется на ноги. Его мать не должна была умереть, но умерла. Самое лучшее в смерти: ты ничего не можешь исправить. Она никогда не разговаривала с Юнги по ночам: просто шла в кровать, а на рассвете они снова болтали друг с другом. Юнги переживал, но это было совершенно не важно. Ему было двадцать, и мать пуще всего прочего ненавидела, когда о ней волнуются. — Люди умирают, — говорила она. — Лучше смирись с этим, Юнги. Утром он плакал, вызвал скорую, но она была уже мертва. Сказали, что случилось всё мирно, что бы это ни означало. Её забрали в город, где кремировали, потому что она всегда предпочитала такой способ закапыванию в землю, а потом… Потом Юнги купил эту дохуя дорогую урну и оставил её в комнате мамы. Он не знал, что с ней делать — с урной, с прахом, со смертью. Он никогда не задумывался даже о том, что мама может умереть, а теперь вот её нет. Юнги, по-видимому, единственный делает из этого трагедию. Нет никаких похорон — только он, сидящий за кухонным столом, и бутылка спиртного. Поплакал немного — мама бы за такое его обсмеяла. А что ещё делать, когда люди умирают? Из-за дополнительного человека в доме оказывается недостаточно еды. Тэхён нервно теребит свои пальцы, смотрит виновато, но Юнги как-то всё равно. — Надо, наверное, сгонять в город, — пожимает он плечами. Сокджин заподозрит неладное. Он прекрасно знает, что Юнги не ест много, и что недавно закупился всем свежим. У Тэхёна на лице опять то самое выражение, будто он хочет что-то сказать. Юнги, кажется, знает, что именно, и это отстойно, потому что ответ он не знает. Можно ли взять Тэхёна в город? Все будут смотреть на него и знать, что он не отсюда. Что он новенький. Наверняка даже поймут, что пришёл из леса. А Сокджин Юнги вообще кастрирует. — Думаю, тебе со мной не получится пойти, — говорит он медленно, и если Тэхён и расстраивается, то быстро скрывает это за застенчивой улыбкой. — Я тоже прикинул, что возникнет такая проблема, — смеётся он. — Ну… да. Юнги не должен ничего говорить. Должен держать рот на замке, должен… — Знаешь, ты очень интересно разговариваешь, — выдаёт он, включая конфорку на плите. — Как… я не знаю, как объяснить. — Я тоже думаю, что ты разговариваешь странно, — отзывается Тэхён, который, кажется, рад, что они затронули эту тему. — А ещё так много ругаешься. — Ну, это не странность, просто я сам такой, — заверяет его Юнги. — Нет никого, кто напоминал бы мне следить за языком. — П-понятно, — бормочет Тэхён. — Но… всё равно. У тебя акцент какой-то? У меня всё понять не выходит. — О тебе могу то же самое сказать, — парирует Юнги, оборачиваясь. Тэхён теребит рукав одолженной у него ночной рубашки. — Ты не используешь всякую хрень типа «окей» и остального. — Я не знаю этих слов, — теперь он говорит растерянно. — Извини. Он выглядит так же, как когда впервые признался, что ничерта не помнит: этот хмурый взгляд, медленно перетекающий в осознание. Юнги сглатывает нервный ком в горле. Он свои чёртовы ошибки насовершал — теперь надо жить с ними дальше, что бы там ни было предначертано. — Да ничего, — пожимает он плечами. — Хочешь, принесу тебе какие-нибудь книги из библиотеки, чтобы ты всё наверстал? — Ты правда это сделаешь? — чёрт. Юнги тает. Тэхён почти готов разреветься. — Ага, — отвечает он, отворачиваясь обратно к плите. — Это мелочи, не переживай. — Спасибо тебе, хён, — шепчет Тэхён, настолько растроганный, что на него аж смотреть больно. — Да не за что. Иногда Юнги не может определить, сколько лет ему в воспоминаниях, а иногда не знает, сны это или нет. В этом видении они с Хосоком в лесу. Юнги кажется, что ему здесь одиннадцать, а Хосоку десять, но что-то не складывается. Он не помнит чётко его лицо, и, может быть, голос тоже другой. Юнги всё равно уже не может вспомнить, как он звучал. — Мы же лучшие друзья, правда? — спрашивает Хосок, улыбаясь. Он вытягивает руку. Она запачкана: заляпана вся землёй, а под ногтями видно забившуюся грязь, когда он предлагает Юнги ладонь, как для рукопожатия, как всегда делает. И Юнги её принимает, потому что тоже всегда так делает. Хосок всегда ненавидел, когда у него были грязные руки — Юнги помнит это очень отчётливо. Он не знает, почему сейчас ладони друга такие. Почему такие шершавые на ощупь и холодные. — Лучшие друзья. — Навсегда, — добавляет Хосок, сжимая ему руку до боли. Сокджин осматривает его с ног до головы и пожимает плечами: — Ладно. Мне всё равно надо было туда съездить. — Спасибо, хён, — бормочет Юнги, который по ощущениям тут почти задыхается. Кажется, что стоит спокойно задышать, как он тут же заорёт: «Я ТУТ НАШЁЛ КОЕ-КОГО У СЕБЯ НА СТУПЕНЬКАХ, И ТЕПЕРЬ ОН ЖИВЁТ СО МНОЙ». Вполне может. Оно так и вертится на языке. — Меня напрягает, когда ты не ведёшь себя как язвительный мемный гей, — тянет Сокджин подозрительно. — Что ты скрываешь? — Ничего, залупоголовый, — огрызается Юнги. Он слышит раздающийся из недр дома смех госпожи Ким, а Сокджин, судя по его виду, готов ударить и себя, и Юнги. Он закрывает дверь, запирает её за собой: — Вопреки распространённому мнению мой пенис, на самом деле, находится между ног. — Спасибо. Терпеть его не могу. — Я в тебе не сомневаюсь, — Сокджин бряцает ключами от машины. — И какой хернёй ты занимался, что аж съел всё, что я тебе принёс? — Очевидно же: у меня на нервной почве аппетит разгулялся, — отвечает Юнги сухо. — Ну что ещё? Сокджин смотрит на него долгим взглядом — как проверяет, только с осуждением: — Конечно. — Ну назови меня тощим, давай. Тот со вздохом распахивает дверцу машины: — Самонадеянно с твоей стороны полагать, что я не назову тебя тощей сучкой. — О нет! Я задет до глубины души! Поверить не могу, что ты поступил со мной так, — Юнги сбрасывает с ног сандалии и скрещивает ноги на старом сиденье. — Тогда погибни, — предлагает Сокджин, но под нос себе лыбится. Они несколько минут ждут, пока двигатель разойдётся, и потом катятся вперёд. Сокджин открывает окно, чтобы впустить внутрь свежий воздух. Юнги не имеет ничего против запаха дождя, но сегодня он по любому поводу немного дёрганый. Ветер, свободно разгуливающий по машине, кажется чем-то нехорошим, однако говорить об этом он не собирается, потому что тогда Сокджин поинтересуется, чего он такой нервный, а отмазку Юнги пока не придумал. Погода даже в городе такая же, что его немного бесит — он надеялся, что тёмные тучи нависают только над его домом, но нет: дерьмовая погодка демонстрируется всему миру. Прекрасно. — Суровая была ночка сегодня, да? — замечает Сокджин после паузы. Юнги нравится думать, что он хорошо умеет читать этого человека, правда сейчас он смотрит и не может понять абсолютно ничего. Друг всё сфокусирован на дороге и держит обе руки на руле. Необычненько. Юнги чуть-чуть страшно. — У тебя тоже всякая срань творилась? — любопытствует он. Иногда у Кимов тоже по ночам бывает оживлённо, но обычно такое происходит только у него. — Ага. Видел ночью молнию, — кивает Сокджин. У Юнги во рту мгновенно пересыхает. Не нужно слыть гением, чтобы знать, что молнии — плохой знак. — Около полуночи. — Пиздос, — подытоживает Юнги тихо. Тэхён ну совсем не должен был выбраться из леса. — У тебя что-то было? — задаёт вопрос Сокджин. Лицо у него непроницаемое, голос совершенно нейтральный, но Юнги не может избавиться от такого чувства, что из всех людей Сокджин лучше всех знает: что-то происходит. — Ага, — отвечает. — Много ударов было. А ещё крик, код Морзе и долгий металлический скрежет утром. Просто Юнги не может рассказать Сокджину про это всё, ведь тот прекрасно помнит: ничто не происходит по отдельности. Мама Юнги повторяла, что всё идёт тройками. Может, и не всё. Может, не в тройках. Но по одному точно не случается. Сокджин притормаживает около магазина. Глушит двигатель. Юнги прикидывает, что сейчас вполне приемлемый момент, чтобы выбираться наружу, но у него такое ощущение, будто Сокджину есть, что сказать. Вообще, у него всегда есть, что сказать, у ублюдка этого… но сейчас он молчит. Только вздыхает и открывает дверцу. И Юнги тоже. — Я пробегусь по своим делам, — говорит друг, указывая рукой в сторону центра. — Встретимся здесь через час-два? — Ага. Я… — я позвоню тебе. Юнги оставил телефон Тэхёну. — Я телефон не взял. — Серьёзно? — недовольно стонет Сокджин. — Как ты умудрился забыть телефон? — Просто, блять, взял и забыл! Чего ты докопался?! — Ой, ладно, без разницы. Тогда просто найдёшь меня, когда захочешь поехать домой, — Сокджин кажется раздосадованным, что для него нетипично — если только на это нет явной причины, вот в таком случае уже довольно обычная ситуация — и Юнги бесится. Он кривится недовольно, но Сокджин просто пожимает плечами, закрывает машину и идёт прочь: — Увидимся позже, Юнги. — До скорого, хён. Мудачьё. — Прости, мы никогда не забегаем тебя повидать, хён, — говорит Чимин однажды, когда заскакивает к Юнги в гости. — Чонгук побаивается леса, так что мы в эту даль не заходим. — В следующий раз скажи ему, что он трус. — Тогда он просто согласится и ещё сильнее начнёт рваться домой, — усмехается Чимин. — Нам надо… мы слишком редко с тобой видимся, хён. Ты так далеко живёшь. — Ну, водить я не умею, — у Юнги дома еды не было, но Чимин принёс с собой, так что они лопают её. Иногда Чонгук тоже заглядывает, но, как Чимин и сказал, поднимается он к Юнги редко. Обычно даже до Сокджина не доходит. Юнги парня не винит: храм безопасный и тёплый, а лес — нет. — И я не собираюсь пилить почти два часа, чтобы просто увидеть вас. — А стоило бы, — Чимин дуется. — Разве ты нас не любишь? — Попробуй угадать, основываясь на прошлом опыте, Пак Чимин. — Я больше никогда не принесу тебе еду. — Я люблю тебя безмерно, Чимин, ты мой самый любимый тонсен! Хён без тебя превратится в ничто! Молю, никогда не прекращай приходить… — Слабак, — дразнится Чимин. — И вообще, будешь сидеть здесь один — и скоро все в городе начнут считать тебя местной легендой. — Прекрасный вариант! — задумывается Юнги. Чимин заливается смехом. Они болтают так каждый раз, когда тот приходит. Юнги никогда не меняется. Чимин тоже. Ничего вообще не меняется. Если не считать появления Тэхёна. И исчезновения Хосока. Юнги покупает всё, кроме кимчи, потому что тогда Сокджин загребёт его и заставит помогать с готовкой, а Юнги не желает себе такой жизни. Гречневая лапша в это время года везде, так что он хорошенько ею затаривается. Берёт несколько бульонных кубиков. Яйца. В конце хватает ещё одну из коробок, чтобы можно было унести покупки. Никому из городских не нравится с ним разговаривать. Неважно, насколько всякие мамаши любят почесать языками — как только появляется Юнги, весь их чересчур громкий смех затихает и не возобновляется, пока он не уйдёт, обычно преследуемый одним-двумя шепотками: «это же мальчик Минов?» Юнги понимает, что совершил ошибку, купив продукты перед тем, как идти в библиотеку. Намджун над ним поржёт. И тот ржёт. Мудак. — Кто ты такой и что сделал с Мин Юнги-хёном? — спрашивает Намджун серьёзно, хотя и с ухмылкой. Юнги ставит коробку на стойку, бросая суровый взгляд: — Я купил эту ёбаную еду, чтобы поддерживать своё существование, — ворчит. — Ладно, проехали. Мне нужна помощь. — Помощь? Так, окей, достаточно. Я знаю, ты весь на нервах из-за той штуки в лесу, но серьёзно… — Найди мне, блять, хорошие книги, Намджун, — вздыхает Юнги. — Нужна какая-нибудь современная классика. — Просто признай: ты хочешь, чтобы я принёс тебе Гарри Поттера, — лыбится Намджун, обходя Юнги и направляясь к полкам. — Все семь? — Да, можно. Юнги ненавидит приходить и оказывается под этим многозначительным взглядом. Он постарается и пробудет тут так долго, сколько сможет выдержать. Когда он приходит за музыкой, Намджун хотя бы что-то интеллигентное говорит, а при любом проявлении интереса к книгам друг становится слишком уж дерзким. Наверное, это ответочка за все подколы от Юнги. Если подумать, то, наверное, такая реакция вполне заслужена. — Не думал, что ты читаешь книги, — замечает Намджун. — Как самонадеянно с твоей стороны предполагать, что я вообще умею читать, — отрезает Юнги. — А есть что-нибудь ещё? Может, манга? — Нахрена тебе манга? — Намджун всё равно хватает первые несколько томов какой-то ерунды типа Наруто или Ван Пис. — Ты что, варишь какое-нибудь мерзкое зелье, как настоящий ведун, которым и должен быть? — Да, антинамджунное зелье делаю, — парирует Юнги сухо. — Вообще мне, наверное, достаточно. Не знаю, что Тэ… — он вовремя себя обрывает, но Намджун всё равно смотрит странно. — Не знаю, на сколько этого чтения мне хватит. — Конечно, хён. Как скажешь, — друг опускает книги, пялится на коробку с продуктами: — У тебя есть пакет? — Положи книги в коробку, Намджун. — Не заставляй меня, — стонет тот недовольно. — Они же запачкаются. А эти книги читают и другие люди! — Я уверен, школьники всё равно уже хватали эти книги той же рукой, что и свой член, Джунни. Кидай их уже в коробку, и покончим с этим. — Не говори так о книгах, — морщится Намджун. — Я уверен, что они пользуются телефонами, как и все нормальные дети. — Намекаешь, что ты — нет? — Не будь ты моим хёном, я б тебя избил до бесчувствия. — Я уже бесчувственный, не переживай, — Юнги наблюдает, как Намджун пытается как можно аккуратно умостить книжки между едой. Так неуклюже, но честно старается. А голову Юнги до сих пор не покидает мысль о том, как он почти произнёс имя Тэхёна. Он что, слишком много болтает? Замечает ли Намджун, что он пытается избегать чего-то? Ой, да пошло оно всё. — Эй, Джунни? — Да, хён? — Намджун не поднимает взгляд от горки книг. — А у тебя… у тебя хорошо с историей? — Так, вот теперь я действительно переживаю, — он смотрит на Юнги, вопросительно вздёрнув бровь и выпрямившись. Тот терпеть не может, когда друг напоминает, насколько он выше ростом. — Ты же ненавидишь интересоваться чем-либо. — Во-первых, иди нахуй. Намджун лыбится, отодвигает кресло, чтобы усесться в него. Господи, Юнги реально собирается это сделать. Он вздыхает: — А во-вторых: хорошо с историей или нет? — Ну да, а что? — у друга на лице красуется отвратная ухмылочка, а Юнги готов закипеть. — Боишься, что у тебя дома водятся привидения? — Ты когда-нибудь… тебе знакомо имя «Ким Тэхён»? Юнги никогда не рассматривал Намджуна как человека, из-за которого следует волноваться — до этого момента. И ему это очень сильно не нравится. Улыбка у того не исчезает, но теперь он выискивает что-то у Юнги на лице внимательным взглядом. И выглядит пугающе умным — будто знает то, чего не знает Юнги, и хочет сохранить такое положение вещей. — А что? — Просто… так знаешь или нет? — Это из-за той штуки в лесу? — Харе уже о фигне из леса, — шипит Юнги. — Это вообще не связано. — Имя это распространённое, — тянет медленно Намджун, садясь в кресло, хотя взгляд с Юнги не сводит. Обычно этот парень вечно ёрзает и возится, а сейчас его руки поразительно неподвижны, и Юнги чувствует себя очень неуютно. Сначала Сокджин, теперь Намджун. — Из истории много кого можно вспомнить. А почему именно это имя? Юнги чертовски жалеет о содеянном. — Да ладно, не парься, — хватает он свою коробку. — Спасибо за книги. — Самый последний человек с таким именем исчез в пятидесятых годах, — говорит Намджун осторожным тоном. — Во время войны. Пропал в разгар боевых действий, поэтому никто его не искал. Юнги сжимает коробку в руках сильнее. — Спасибо. Я пойду. — Хён, — зовёт друг непривычно серьёзным голосом, — будь осторожен. — Будто мне нужно об этом напоминать, — отзывается Юнги, уже уходя. Сначала Сокджин, теперь Намджун. Может, это происходит из-за того, что он слишком много времени проводит в одиночестве? Предполагается, что он должен хорошо знать этих двоих. — Увидимся, Джунни. Намджун не прощается. А Юнги это пугает так же сильно, как и лес. Сокджин не курит. Во всяком случае, Юнги считал, что не курит. — Всё нашёл? — интересуется сосед, опираясь бедром на капот машины. Дождь хлынет в любую секунду, и Юнги знает, что Сокджин в курсе этого, но тот всё равно стоит снаружи. Сигарета у него странного цвета. Не белая. — Вроде бы, — отвечает. — Почему ты куришь? С каких пор ты вообще куришь? — Я слышал, что рак лёгких — крутая вещь, — закатывает Сокджин глаза. — Погнали домой. Дерьмовый сегодня день. — Если ты собираешься курить, то хотя бы мне предложи, — требует Юнги после того, как забрался в машину. Друг бросает на него внимательный взгляд, но ничего не говорит. У него коричневая сигарета, похожа на такие старые. И тонкая. — У тебя, блять, что, травка? — Так, ладно. Во-первых, самокрутки выглядят не так, — Сокджин вытягивает руку с сигаретой к Юнги, только демонстрируя. — А тебе я не предложу. Не собираюсь делиться. — Ублюдок, — ворчит Юнги. — Это потому что я оторвал тебя от первой недели приготовления кимчи? — Нет, — посмеивается Сокджин. — Я с этим закончил. Там уже всё спокойно себе маринуется. Просто день херовый. Я домой хочу. — Меня реально пугает, когда ты говоришь на диалекте. Не надо так. — А меня пугает, когда ты ходишь покупать продукты, — парирует Сокджин. Он ведёт машину вверх по склону и поворачивает на третьей передаче. Юнги сверлит взглядом переключатель скоростей, но водитель к нему даже не тянется. Обычно у них включена четвёртая. Вернее нет: они всегда на четвёртой. — Прекрати так делать. — Спасибо, я обожаю смерть. — Я не сомневаюсь, что чувства у вас взаимные, гадёныш ты сопливый, — возвращает шпильку Сокджин, и Юнги облегчённо выдыхает. Вот, это уже нормальное его поведение. — Хён! Хён, ты где? Юнги-хён? ЮНГИ-ХЁН? Не слышно ни птиц, ни жучков, но воздух очень громкий. Юнги кажется, что это может быть крик деревьев. — Хосок! Хосоки, я тебя не вижу! — ЮНГИ! Тэхён открывает ему дверь. — Хён! — улыбается он так ярко, что приходится аж отвести взгляд. — Ты вернулся! — Конечно, вернулся, я, блять, тут живу, — Юнги скидывает ботинки у порога и заходит внутрь с коробкой еды и книг. — Принёс тебе немного почитать. Ким Тэхён. Самый последний человек с таким именем исчез в пятидесятых годах. Во время войны. Пропал во разгар боевых действий, поэтому никто его не искал. Слишком уж многое это объясняет. Юнги прекращает об этом думать. — Книги? — переспрашивает Тэхён, и он кивает, вытаскивая их и складывая на скамейку. — Гарри Поттер — это очень масштабная серия. Все в мире о ней знают. И ещё я захватил кое-какую мангу. Тэхён смотрит на книги так, как будто боится их, внимательно изучает обложки. Потом тянется к Ван Пис: — Манга? — Её нужно читать справа налево, — бросает Юнги через плечо, — и сверху вниз. — О, так она японская, — Тэхён берёт в руки первый том. Юнги даже не помнит уже, что там по сюжету происходило. Он выкладывает на стол лапшу пакет за пакетом, лук, сладкий картофель. Надо будет позже отдать коробку Сокджину, здесь она всё равно ни к чему. — Круто. — Ну вот, читай, — Юнги ставит стакан с заваривающимся шалфеем на подоконник кухни. Один листок плавает там странно: указывает ровно вертикально вверх. Вообще в чае такое считается хорошим знаком, но тут у Юнги чувство другое. Он сглатывает. Игнорирует предчувствие. — История довольно глупая, но занимательная. Пропал в пятидесятых. Пятидесятые. Война. В разгар боевых действий. Никто его не искал. Юнги сильно прикусывает губу. Наверняка это всё чушь, ерунда. На самом деле, ничто из этого даже больше не имеет значения: войны сейчас нет, и Тэхён — абсолютно нормальный парень. — Мне кажется, у тебя в доме что-то обитает, — замечает Тэхён вскользь. Он уже читает. — Что, прости? — В дальней комнате, — комната матери. — Я не… не слышал ничего, но такое чувство, будто слышу. Всё время. — Тебе нельзя туда заходить. И вообще по этому поводу не парься. — Как скажешь, — легко соглашается Тэхён. В лесу, может, всякая нечисть и живёт, но уж точно не в доме у Юнги. Ну, возможно, если только Тэхёна не считать. Или Юнги. Ночь тихая — мучительно тихая, после предыдущей-то. Начинается умиротворяющий дождь. Ветра нет. Ничего нет, кроме дождя. И из-за того, что Юнги не ложится в кровать, а вместо этого сидит с Тэхёном на диване, он слышит тот звук снова. Просто стук по окну. Негромкий, аккуратный, тарабанит в паузах между каплями дождя. У Тэхёна на лице то самое наполненное болью и страданиями выражение лица, будто он отчаянно хочет рассказать Юнги что-то, но боится. Юнги не спрашивает. Тэхён не говорит.