Это случилось тихо

Юнги никогда не разрешали хранить фотографии — мама их терпеть не могла. Говорила, мол, из-за них ты только без толку грустишь, становишься слабее и сентиментальнее. Но теперь Юнги жалеет, что не спорил с ней чуть упорнее. Единственная фотография Хосока у него осталась из газетной статьи о пропавшем человеке. Вот что уж точно депрессию навевает. Сейчас он почти не помнит, как выглядела мама. Ну, она была похожа на него, только поменьше и с волосами подлиннее — она всегда собирала их в высокий хвост и каждые несколько месяцев подстригала, чтобы слишком не отрастали. Юнги помнит её выражение лица, но не само лицо. И это хреново. Он скучает по ней. Это просто жалко; она бы ни за что такого не допустила. Мама всю жизнь готовила его к тем временам, когда её не станет, но Юнги всё равно слишком привязался — вот, даже с прахом не может расстаться. — Ты надолго здесь застрянешь, Юнги, — сказала она много лет назад. — Лучше привыкай быть счастливым в одиночку, срань ты мелкая. Может, вот к чему это было. Если бы он просто научился быть счастливым сам по себе, то избавился бы от праха, не впустил бы Тэхёна в дом, не спутался бы так сильно с лесом. Он бы не страдал, не видя больше друзей. И Чонгук бы его не отпустил. Но что сделано, то сделано. Мин Инсу мертва, и Юнги никогда не узнает, что же она на самом деле имела в виду в тот день. Пепел к пеплу. К праху прах. (Почва к почве.) (К грязи грязь.) Сокджин в полной тишине заваривает чай для Юнги, у которого не хватает духу поднять взгляд. Сейчас конец лета, всё такое спокойное, залитое жемчужно-белым светом. Стоит умеренное тепло — нет жуткой жары. Ясная погода. Безопасная погода. У Юнги такое чувство, будто его заживо похоронили. Сокджин с лёгким стуком ставит перед ним на стол фарфоровую чашку: — Вот, — говорит, — пей. Чай излечивает все недуги. — Не думал, что ты такой ценитель чая, — замечает Юнги тихо. Он придвигает чашку поближе и вдыхает поднимающийся над ней горячий пар, отчасти надеясь им себя растопить. Сокджин громко отхлёбывает свой чай. Ну, это хотя бы даёт возможность морально подготовиться к последующим вопросам. — Ну, — начинает, — много всего случилось, конечно. Юнги молчит. — Если я правильно понимаю, Намджун заходил тебя навестить? — Ага, — отвечает он. Попросту нет сил злиться. — А потом — прошлой ночью — пришёл Хосок и забрал Тэхёна, да? — спрашивает Сокджин медленно и немного растерянно. — Тэхён, он… — Юнги пялится в свой чай так, будто напиток сейчас подскажет ему, что отвечать. — Я не знаю, что он сделал. Он просил, умолял, чтобы у меня было «завтра». Понятия не имею, что это значит. Сокджин вздыхает. Его голос звучит устало — может, и вид соответствующий, однако Юнги сейчас хочет сидеть с опущенным взглядом, пока мир вокруг не исчезнет. Он просто… как-то немного не желает существовать. — И что ты собираешься делать со своим завтра? — интересуется Сокджин. Юнги стискивает зубы до тех пор, пока боль в висках не утихает. Хотя ком в горле остаётся. — Не знаю, — отвечает он хрипло. — Наверное, буду сидеть тут и депрессивно пиздострадать. Сокджин вздыхает: — Посмотри на меня, Юнги. — Нет, — тот ещё сильнее сутулится над столом. — Спасибо за чай. Пока. — У тебя голубые глаза, — продолжает он твёрдо. — Ты… ты не можешь… Кажется, впервые у Сокджина не получается полностью выговорить предложение. Хотя это и не обязательно. Ты не можешь больше здесь находиться. — Намджун рассказал мне про Чонгука, — тихо признаётся Юнги. Когда он говорит, поверхность чая покрывается лёгкой рябью, искажая отражение его рта. — Он бог храма. — Ага, — слышится вздох. — А ты… какой-то охотник, что ли. Не знаю точно. Ещё один вздох: — Ага. — И никто из вас, — шепчет Юнги, — даже не собирался мне рассказывать. Наступает напряжённая пауза, после которой Сокджин вздыхает в третий раз — тяжелее, чем в первые два: — Ага. — И по-твоему это нормально? — Юнги устало трёт глаза. — Просто… тебя устраивает вся эта ситуация? Принцип никогда не говорить ничего Юнги, потому что он всего лишь тупой придурок, живущий около леса. Вот оно как. Понятно. — Всё не так, — мягко возражает Сокджин. — Ты и сам знаешь, что не в этом дело. — Нет, не знаю, — Юнги жмёт костяшками на глаза, пока перед ними не начинают скакать блики. — Я ничего не знаю. — Слушай, Юнги, — произносит Сокджин медленно, — мы просто… не думали, что рассказать тебе будет мудрым решением. Вот теперь ты всё знаешь, и что, какие мысли по этому поводу? — Думаю, что это полная чушь, — ворчит тот в ответ. — Всё чушь: Чонгук, Чимин, Намджун… даже, блять, Тэхён. Даже Хосок. Сокджин делает глубокий вздох, будто закаляя себя перед чем-то. — Мы с мамой, — начинает, — приехали сюда после того, как мой отец погиб на каком-то экзорцистском задании. Мама хотела, чтобы я держался подальше от таких опасностей, поэтому у нас была тут задача просто сблизиться с тобой и наблюдать, как всё повернётся. Юнги хочется бросить на него суровый взгляд, однако он не делает этого, а лишь жмёт на глаза ещё сильнее — аж голова начинает болеть. — И как же всё должно было повернуться? — шипит. — У тебя было максимум тридцать три года, — отвечает Сокджин тихо, и его слова вызывают странное чувство дежавю, из-за которого Юнги даже невольно задерживает дыхание. — А потом должно было случиться как раз то, что произошло сегодня ночью, и ты бы исчез. Глаза болят. — Какая же это всё бессмыслица, — шепчет он, слыша в собственном голосе слёзы. Боже, он такой жалкий. — Ты приехал аж сюда, и зачем? Чтобы общаться с каким-то тупым подростком, который исчезнет через… сколько, пятнадцать сраных лет? И какие у тебя ощущения от всей этой ситуации? — Дерьмовые ощущения, Юнги, — не сдерживается Сокджин. — Меня перевели в твой класс, мама заставила с тобой подружиться, ужинать вместе, возить тебя в город, а я знал, что ты вскоре исчезнешь. По сути, у тебя осталось впереди восемь лет. — Хватит, — слабо просит Юнги. — Не произноси такого. Потому что слишком уж похоже на приговор. Может, это он и есть. Сокджин всё это чёртово время дружил со смертником. Тридцать три года — максимум, до которого он мог бы дожить. День рождения у него в марте — это третий месяц; девятого числа — три раза по три — девяносто третьего года. Вся его грёбаная жизнь была построена на тройках, и с теми же тройками должна была закончиться. Куда уж поэтичнее. — А Чимин знал? — Да. — Чонгук тоже? — Естественно. — Получается, оставался только я, — подводит Юнги итог, убирая ладони от глаз и натыкаясь на нечитаемое выражение лица Сокджина. — Я единственный не знал ничего о самом себе. — Неужели ты бы предпочёл, чтобы мы тебе рассказали? — огрызается Сокджин. — Знаешь, между делом так. Болтали бы, а потом вдруг заявили: «О, кстати, Юнги, в тридцать три года ты исчезнешь и вернёшься обратно в лес!» Так было бы лучше? — Ну точно уж не хуже того, что происходит сейчас! — Юнги в ответ тоже повышает голос. И тогда в нём просто что-то щёлкает. Сокджин никогда не нежничал с ним, и ему не особо нравилось сближаться, сильно открываться. Никогда между ними не происходило ничего серьёзного — всё с самого начала предполагало последующий конец. У их дружбы всё время существовал срок годности, и Тэхён своим появлением просто пролил свет на этот бардак. Сокджин раздражённо вздыхает: — Ну, вот я и рассказал: Да. Рассказал. Всё сделано. И с Юнги тоже теперь всё. — Ага. Рассказал, блять, — резко отзывается он, сглатывая с трудом из-за вставшего в горле кома. Хотелось бы ему ощущать происходящее как что-то сюрреальное, но это больше напоминает момент, когда получаешь плохую оценку за тест, к которому не готовился. Сокджин долго молчит, прежде чем делает глоток чая и замечает: — Тэхён… он не плохой парень. Юнги же закусывает губу, пытаясь сморгнуть непрошеные слёзы: — Знаю. — Чимин думал… я, на самом деле, точно не знаю, что он думал, — признаётся Сокджин. — Хотя Тэхён его пиздец как напугал. Наверное, поэтому он так отчаянно хотел от него избавиться. Считал его кем-то вроде демона. — Да какой, блять, из Тэхёна демон. — Я знаю, — отвечает Сокджин. Это ощущение напоминает воткнувшееся в бок лезвие. Сокджин с Юнги соглашается, и всё равно его слова не влияют абсолютно ни на что, ведь какое бы у него ни было мнение, а вернуть Тэхёна оно не поможет. — Когда Чимин привёл Чонгука, и они поставили тебя перед выбором… Тэхён не мог тогда говорить, потому что Чонгук ему запретил… но он мотал головой и молча просил тебя не делать этого. Юнги внезапно чуть плохо не становится: — Ч-что? Он, наконец, поднимает хмурый взгляд. Сокджин смотрит вниз на свои руки: — Да. Он… я не думаю, что у него изначально был какой-то план. Он просто оказался здесь. Юнги прикусывает губу, переводя внимание обратно на столешницу: — Я думаю, он фея. Сокджин вздыхает: — Почему это? — Он сказал, что он здесь для исполнения желания. Юнги хмурится, пытаясь собрать разрозненные кусочки из того, что Тэхён говорил последней ночью, в полную картинку, однако это всё равно что стараться удержать в ладонях песок. Всё сыпется сквозь пальцы. А ещё Юнги не произносит вслух вторую часть фразы: «думаю, это было моё желание». — Как-то я не вижу здесь особого смысла, — замечает Сокджин. — Феи исполняют желания, — объясняет тихо Юнги. — Правильно же? — Слушай, Юнги, — отвечает тот так же тихо, — прежде, чем разных существ стали называть богами или монстрами, всех их звали феями. Все могут исполнять желания. Быть феей необязательно. Что-то из этих слов… больно жалит. — А призрак может? — Чей призрак? Юнги нервно сглатывает, а рот изнутри ощущается каким-то грязным — будто он проглотил кусок земли. — Мой. Он не поднимает взгляд на Сокджина. Вообще он чувствует, будто бы знал об этом уже долго-долго, однако то, как Намджун тогда пришёл, посмотрел в глаза и спросил «А ты уверен, что действительно выбрался?», оказалось решающим поворотом. Юнги поклясться готов, что он даже помнит странное ощущение, которое у него было, когда он выбежал из леса: такое чувство пустоты, словно ветер вот-вот подхватит его и унесёт, как воздушного змея. Плюс та ерунда, которую Намджун втирал про непонятные сны-воспоминания, на самом деле ему не принадлежащие… В каком-то странном извращённом смысле Юнги даже помнит, как отправлял сюда Тэхёна — хоть настоящего воспоминания у него и нет. Будто ты ходишь на онемевших ногах, не помня, когда устал, но точно знаешь, что случилось это в результате долгой ходьбы. Однако Сокджин лишь разочарованно хмыкает и сильно трёт лицо. В тот день на крыше школы, когда Намджун спросил, чего бы Юнги пожелал… Он хотел вернуться обратно в лес. (Боже, как же сильно ему хотелось бы вернуться.) — Откуда ты знаешь? — спрашивает Сокджин, и его голос внезапно становится каким-то жутко беспечным, несмотря на всё присутствующее секундой ранее недовольство. — Юнги. — Догадался, — бурчит тот. — Намджун такой пришёл и начал: «ты, наверное, видишь всякие странные сны, бла-бла-бла», а так и есть, а я просто… не знаю, как это работает, но у меня всегда было какое-то чувство, что это всё я. — Полужизник, — подсказывает Сокджин. — Что? — Это как призрак, — поясняет он. — Его можно сотворить при жизни, и он… остаётся после твоего исчезновения. Ведьмы и колдуны так умеют. — Ведьмы? Что-что? — недовольно переспрашивает Юнги, однако подавляет поднимающееся внутри чувство горечи. Юнги — парень простой. Хоть и вырос он с суевериями, но никогда на самом деле не верил в существование всяких демонов, ангелов, ведьм и фей — даже несмотря на то, что вокруг дома каждую ночь творилась какая-то странная чертовщина. И даже сейчас, увидев Хосока, который пришёл к нему спустя все эти годы, узнав Тэхёна на старых военных фотоснимках, обнаружив правду о Чонгуке… он не верил в это. Как-то не до конца. Сокджин просто в очередной раз вздыхает: — Ты колдун. Возможно, как и твой отец. А твоя мама была ведьмой. Юнги хочется начать возмущаться, как он обычно и реагирует, если сбит с толку или сердится, но сейчас он ничего не делает. Финальным кусочком мозаики, который нужно было поставить на своё место, оказывается он сам. — А у моей мамы есть эта…. полужизненная херня? — Вот этого, на самом деле, сказать не могу, — признаётся Сокджин. — Я не умею их видеть. Юнги закрывает глаза и вспоминает. — Думаю, Тэхён умел, — шепчет. — Он говорил, что чувствует что-то в доме. Тэхён, в конце концов, всегда упоминал «её». Это единственное логичное объяснение, почему он не пускал никого в ту комнату, почему знал то, о чём не должен был знать… Юнги решает рискнуть всем ради этой странной идеи, ведь кроме неё у него нет вариантов, во что ещё верить. Потому что он сам — часть этого бреда. — И что мне в таком случае делать? — не отстаёт он от Сокджина. — Склеить себя снова вместе? — Когда Чонгук тебя отпустил, — медленно начинает тот, — у тебя ведь тогда глаза стали тёмно-голубые, да? Юнги не уверен, откуда ему об этом известно, но и хрен с ним. Сокджин прав. Глаза ведь и правда поменяли цвет. — Это жутко звучит, — бормочет он недовольно. — Хватит о них болтать. — Юнги, — начинает Сокджин, не сильно нежничая, — Сокджин вообще никогда не деликатничает — но всё же с аккуратностью. — У тебя глаза прямо как у Тэхёна. Какое-то противное и горькое чувство прошивает Юнги насквозь. Ему хотелось бы остановить это ощущение. — Ну ладно. На самом деле, поделать он не может абсолютно ничего — Намджун же уже всё объяснил. Прощание было тяжёлым, а то, что Чонгук его отпустил, отдав лесу, означает, что Чимин тоже не придёт. А ещё Юнги кажется, что Сокджин рассказывает ему это всё, потому что они вот-вот разойдутся своими дорогами и никогда больше не увидятся. (Прямо как с Намджуном было, которого Сокджин так сильно боится. Какая же, всё-таки, ирония.) Юнги всегда считал, что существует один, но осознание того, что его покинули все друзья, оказывается намного хуже. Он остался в доме с каким-то маминым призраком. Пиздец. Может, действительно не следовало ни о чём знать. Может, предполагалось, что к тридцати трём годам лес окончательно сведёт его с ума, и Юнги просто уйдёт туда, ничего никому не сказав. (И его бы отпустили, потому что всё было предначертано именно так с самого начала.) Может, так было бы лучше. — Почему ты вообще здесь, хён? — спрашивает он. Чем дольше Юнги смотрит на столешницу и в свою нетронутую чашку чая, тем сильнее увлажняются глаза, и становится слишком страшно поднять взгляд, позволив Сокджину увидеть, как он позорно ревёт. — Чонгук же говорил, что я вас никогда не увижу? — Я… — Сокджин мнётся одну-две секунды. — Я не ожидал обнаружить тебя здесь. Небось, именно такое чувство бывает, когда в тебя втыкают нож. — Рад превзойти твои ожидания, — хрипит Юнги, пытаясь говорить сквозь болезненный комок в горле. Горечь захлёстывает просто с головой. Перед глазами всё плывёт; он замечает капающие на столешницу слёзы. — Прости. Я просто настоящее разочарование. — Мне жаль, Юнги, — отзывается Сокджин. Может, ему действительно жаль, потому что, пусть даже этот человек отчасти и ублюдок, но никак не лжец. О таком он точно не станет врать. Юнги вытирает нос тыльной стороной ладони: — Всё нормально. Это уже просто рефлекс. Он не особо понимает, что сейчас чувствует, а теперь, когда сил злиться не осталось, думать тоже едва получается. Внутри полная сумятица, в которой он просто тонет. Тишина не напряжённая, а невероятно пустая. Юнги даже кажется, что в ней можно исчезнуть. (Такая пустая, что исчезнуть хочется.) — И что теперь случится? — спрашивает он через некоторое время. Слышно шуршание одежды Сокджина, когда тот пожимает плечами: — Не знаю. Юнги должен позволить разговору закончиться здесь, дать Сокджину уйти, а потом выяснить всё самому… но он просто не может удержаться от вопроса: — Тэхён сказал, что я был не готов идти, — выдаёт он слишком громко. — Что он имел в виду? — Наверное, ничего, — вздыхает Сокджин. — Думаю, он просто пытался выторговать тебе больше времени. Тэхёну в итоге действительно удалось купить ему время. Хотя цена, по мнению Юнги, оказалась чересчур высока. В лесу стоит белый олень. Хосок с Юнги неотрывно смотрят на него ещё с того момента, как животное резко дёрнулось в сторону мелкой пташки, что порхала в воздухе, и съел её. Теперь кровь покрывает его пасть и нос. Юнги страшно. Кажется, Хосок начал плакать, но сам он слишком испуган, чтобы отвести от оленя взгляд. И говорить тоже не может. Мама повторяла, что белый олень — это бог горы, поэтому Юнги слишком боится его оскорбить. Олень, смотря на них, моргает — только один раз, медленно и аккуратно. А потом кивает. Юнги кивает в ответ. Он знает, что должен. А Хосок — нет. Олень поворачивается к Хосоку и смотрит на него, только теперь в воздухе висит ощущение опасности вперемешку с запахом пепла. — Хосок, — Юнги ему шепчет, — поклонись оленю. Однако мальчик стоит, совершенно оцепенев, и только его рука в ладони Юнги подрагивает. Олень смотрит на Хосока — такой красный, белый и тёмный — а потом уходит. — Хосок, — шипит Юнги, по спине которого поднимается жуткий холодок. — Хосок, ты должен поклониться ему. — Н-нет, — мальчика всего трясёт. — Нет. Я хочу домой. Юнги знает, что неуважение в сторону кого-то вроде этого оленя — к несчастью. Он уставший, испуганный, и очень хочет домой. Но нужно поклониться. — Ты должен! — настаивает Юнги, только вот Хосок просто плачет. Юнги ненавидит, когда Хосок плачет. — Я не хочу, — всхлипывает тот. — Так надо! — Нет! — Хосок вырывает руку из его ладони, чтобы вытереть ею лицо. — Нет. Ты вечно всякие глупости говоришь делать! Я во всё это не верю! — Хосоки… — Я хочу домой! — снова хнычет десятилетний потерявшийся в лесу мальчик. — Я просто хочу домой! Даже если сейчас задуматься, то никакого там хорошего выхода не было. Будь Юнги старше, он бы просто повёл Хосока домой, и, может, тогда они вместе смогли бы выбраться из леса. Правда, потом их бы преследовала неудача, которая вернула бы, в конце концов, обоих в лес. Прав был Намджун: детям действительно даются поблажки. Достаточные, чтобы выбраться. Достаточные, чтобы иметь детство. Но на каждое завтра их не хватит. Однако Юнги всего одиннадцать лет. Он ребёнок, который хочет домой, хочет, чтобы Хосок прекратил плакать, но ещё он боится большого белого оленя. Ему слишком страшно пытаться сейчас успокаивать Хосока. Поэтому он хватает младшего за руку и тянет за собой вниз по горе как можно скорее в поисках оленя, не обращая внимания на протесты. Он может всё исправить. Всё будет в порядке. — Стой! — плачет Хосок. — Юнги-хён, стой! — Нет, — отрезает тот. — Пока ты не… — Стой! — он уже кричит пронзительным голосом, который эхом разлетается среди деревьев. А потом своей маленькой рукой толкает Юнги в спину, и тот падает, отпуская чужую руку и раня ладони о землю. — Ты вечно говоришь делать всякие странности! — кричит на него Хосок. — Я просто хочу домой! Почему ты привёл меня сюда? Я тебя ненавижу! Я ненавижу тебя — слышит Юнги снова и снова. Даже уже выбравшись из леса, даже повзрослев, он всё равно прекрасно помнит то чувство. Не слова. Многое он оставил позади, но отчётливо помнит: Хосок его ненавидит. Он бы никогда не смог забыть. — Я ненавижу тебя! — повторяет Хосок. — Ненавижу тебя, Юнги-хён! И бросается бежать куда глаза глядят. Юнги пытается догнать, но он слишком медленный — вечно в догонялки проигрывает — и каждый раз, когда ему-таки удаётся схватить Хосока за руку, тот её вырывает. — Хосок! — кричит Юнги ему вслед. — Хосок, стой! Мальчик спотыкается и падает, расцарапывая колени, руки и подбородок. А Юнги следовало бы остановиться, позаботиться о нём, успокоить. Однако он не останавливается. Он хватает Хосока за руку и тащит его дальше, бежит, только вот Хосок не успевает, потому что плачет, тянет назад и… Я ненавижу тебя! И если Юнги не отпустит Хосока, лес заберёт их обоих. И потом он бежит, а Хосок вдалеке плачет и зовёт его. Но Юнги бежит. В доме полно следов пребывания здесь Тэхёна, будто шрамов. Больно. (Пиздец как.) Кровать с одной стороны расправлена, загибы на простынях длинные. Наследие — последняя книга из серии Эрагон — так и лежит, недочитанная, на полу около кровати, раскрытая и с перегнутой обложкой, с которой на Юнги пустым взглядом смотрит зелёный дракон. Пахнет одновременно пеплом и дождём. Самое дерьмовое, что из-за их вчерашней устроенной ими уборки Юнги теперь совершенно нечем заняться, кроме как сидеть на кровати и жалеть. Он много смотрит в окно, ожидая заметить среди деревьев фигуру — или же надеется задремать, чтобы его потом разбудило настукивание кода азбуки Морзе по стеклу. Но ничего. Только Юнги, дом и лес. (В котором люди.) И совершенно нечего делать. Теперь, когда он тут один, дом ощущается ужасно маленьким одиноким и пустым — хотя, казалось бы, помещения наоборот должны восприниматься более просторными. Каждая комната пустая. Даже звук собственного выдоха кажется Юнги слишком пустым. Он скроллит альбом в телефоне, но фотографий Тэхёна там не осталось. Есть несколько тех, что Тэхён наснимал, это да… но ни одного его изображения. Из-за этого внутри тупая боль, будто на синяк нажимаешь. Тэхён умолял дать Юнги сегодняшний день, однако тот тратит его впустую — просто сидит и ждёт наступления ночи. Он всегда был неблагодарным. — Я знаю, что ты здесь, — говорит он. Не Юнги. Юнги не знает, кто это, но этот кто-то в его доме один. А потом… он её не видит, не совсем. Просто чувствует. Перед ним словно стоит человек, занимая соответствующего размера пространство. Он её не видит, не чувствует никакого запаха… но это она. — Кто ты? — задаёт он вопрос. Не раздаётся совершенно никакого звука, однако каким-то образом он улавливает ответ. — Юнги-хён не заходит в эту комнату, — говорит. Пауза. — Хорошо. Я не пущу никого. Наступает ночь. Юнги ждёт чего-то, какого-нибудь события, вот только звуки ночной фауны не прекращаются. Он слышит вдалеке уханье сов, трещание всяких жучков. Ждёт, ждёт и ждёт, но ничего не происходит. Завтра закончилось. Где Хосок? Почему они просто оставили его здесь? Ему надоедают пустые ожидания. Не раздумывая долго, Юнги распахивает все шторы и занавески, отпирает дверь, открывает её настежь, выбегает на крыльцо, и… И там ничего. Лес стоит перед его глазами очень тёмный и тихий, но впервые кажется безобидным. Даже пустым. Просто деревья, тени и тяжёлый душный воздух. Жучки продолжают трещать, а луна сияет на мерцающем звёздами небе. Юнги один. Он сидит на ступеньках перед дверью, изучая виднеющийся на фоне полуночного неба край листвы, слушает, ждёт чего-то — чего угодно — однако ночь продолжается настолько тихо и нормально, что аж сводит с ума. Нет ни белого оленя, ни странных звуков, ни приближающихся шагов. Нет Хосока. Нет Тэхёна. Может, даже Юнги нет. — Лучшие друзья, — объявляет Хосок, вытягивая вперёд руку. Юнги берёт её в свою и сильно-сильно сжимает: — Навсегда, — добавляет он. Юнги сидит так до самого рассвета, который словно оставляет росу внутри его костей. За всю ночь лес нисколечко не двинулся. Только посветлел, когда она сменилась днём. Небо становится ярче, травинки медленно зажигаются золотистыми отблесками солнечного света, а Юнги думает о матери — о ведьме, которая, несмотря на свою сущность, работала в городе и никогда не колдовала никаких заклинаний на полную луну. Юнги всю жизнь так бы и считал её просто женщиной со странностями. Да, он знает, что ей было бы на его мнение плевать. Это Юнги всегда был до глупости сентиментален, а не она. Он поднимается, разминая затёкшие конечности, и направляется внутрь дома, где пахнет ночным воздухом, который впервые за долгие годы как следует наполнил помещение. Он идёт мимо оставленной Намджуном кипы книг, мимо недочитанного Наследия, мимо кровати, которая до сих пор хранит какие-то оставшиеся отголоски присутствия Тэхёна, и подходит к двери в мамину комнату. Она не открывалась несколько лет. Снизу видна маленькая полоска пыли — из-за того раза, когда Чимин пытался её открыть. Пыли нет и в том месте, куда впечатался Тэхён, когда Чимин прижал его к этой двери. Осталась лишь одна вещь, которая удерживает здесь Юнги, и он об этом знает. Он распахивает дверь. Окно в комнате было закрыто, так что в воздух сразу же взлетают внезапно побеспокоенные клубы пыли. Юнги не помнит, чтобы оставлял тут шторы открытыми, но они распахнуты, и через окно льётся золотой утренний свет, подсвечивающий каждую домовую фею. Комната больше не походит на спальню, и ещё меньше — на место почтения почивших. Всё окрасилось в заброшенный цвет сепии. Урна так и стоит на комоде, вокруг раскиданы всякие покрытые пылью бумажки, а на ней сидит какая-то странная большая бабочка, тельце которой будет толщиной с его большой палец. Она сидит там со своими серыми крыльями, даже когда Юнги ступает в комнату, тревожа неподвижный последние пять лет воздух. Бабочка совершенно не дёргается — Юнги даже не понимает, живое это насекомое, или нет. В окне видна возвышающаяся гора, на которую светит раннее солнце. Небо золотистое и ясное, без всякого намёка на предстоящий дождь — такое идеальное, что можно расплакаться. Пыль в комнате оседает. Лес это бог — сказал Намджун. Теперь Юнги смотрит на холм, который тот самый лес покрывает густым мхом, и практически видит, что это действительно правда. Верхние листики на кронах деревьев, залитые светом, сияют золотым. Всё так и источает жизнь, непотревоженную с самого начала времён. Бог. Сзади раздаётся какой-то звук. Юнги оборачивается и наблюдает, как бабочка поднимается с урны и неуверенно летит к окну, рассыпая за собой в воздухе пыльный след. Однако она лишь порхает около стекла. Утренний свет проходит сквозь её крылышки, позволяя рассмотреть узор. — Ты фея? — спрашивает Юнги бабочку, которая не отвечает. Ну естественно, она не отвечает. Это же насекомое. Но… всё в порядке. Происходящее кажется чем-то нереальным. Юнги смотрит на бабочку размером с его ладонь, что порхает над подоконником, которая каким-то образом выжила за пять лет в этой мёртвой комнате. Сюрреально и по-своему наполнено смыслом. — Сейчас я выпущу тебя, подожди, — бормочет Юнги, пытаясь открыть окно. На него приходится поднажать, потому что деревянная рама распухла от летней влажности, и не поддаётся. Бабочка в это время усаживается на его плечо и ждёт. А потом она вылетает на улицу, похожая на какое-то предзнаменование, хотя определённо не плохое. Свет ползёт выше по горе. Всё будто покрыто молочной пеленой, рябит в утреннем бризе, шевелятся листья далёких деревьев. Юнги смотрит, как бабочка улетает в это бледное летнее утро, пока её становится совсем невозможно рассмотреть, и чувствует… что-то. Что-то непонятное, но оно точно есть. Ветерок задувает через открытое окно, проходя сквозь Юнги, а потом он остаётся в этом доме совершенно один, готовый поклясться, что только что действительно чувствовал вибрацию и слышал тихий ропот пылинок, будто они и правда домовые феи. Он не знает, почему это всё делает. Он никогда не знает, когда дело касается фей. — Я отпускаю тебя, — обращается он к комнате каким-то чонгуковым эхом. — Иди. И ветер проносится сквозь дом, который будто сделан из бумаги. Пыль вздымается и вылетает наружу — эти маленькие крапинки золота и дома — и исчезает в идеальном ясном восходе. Юнги не знает, зачем это всё. Но он делает. Иногда он возвращает себя туда, где всё началось. Ну, где всё начало заканчиваться. Он помнит, как выглядел дом — стоял такой маленькой одинокой фигуркой среди зелени, и крыльцо сияло серебром. Помнит, как единственной более одинокой картиной был человек в кухонном окне, заваривающий на восходе чай. Юнги считает, что не против такого. Хотя не то чтобы это важно. Он должен быть не против. Это же теперь его собственный выбор. (Он всегда был ленивым мудаком, который спихивал свои проблемы на других.) — Сокджин-хён! — кричит Юнги, колотя в дверь Кимов свободной рукой. — Ким Сокджин-хён, открой эту долбаную дверь! Мама бы не одобрила. Хотя это тоже не важно. Она же умерла. Это теперь ерунда. Все умирают. (Даже ведьмы.) Изнутри слышится шум, и вскоре Сокджин открывает дверь с недовольным выражением лица: — Да? Урна не настолько тяжёлая, как Юнги помнит. Он пихает её в руки Сокджину, сфокусировавшись взглядом на том, как она смотрится на фоне широкой груди друга вместо того, чтобы пытаться разгадать, что же у того написано на лице. — Избавься от этого где-нибудь, — говорит он, неловко улыбаясь. — Ей будет плевать, где именно. Хотя и не совсем уверенное, но осознание сразу же отражается у Сокджина на лице: — Юнги… — И… присмотришь за домом, ладно? — Юнги смущённо чешет затылок и отводит взгляд. Он чувствует себя неуютно, озвучивая кому-то своё решение. — Там бардак… но ты и сам знаешь. Сокджин смотрит на него: — Юнги… — Удачи тебе, — перебивает тот чуть надломившимся голосом. Свет чистый и ясный, и всё равно не получается понять, что же скрывается под выражением его лица. У Юнги никогда не получалось. И не получится уже. Он отступает, ведь у друга обязательно найдётся, что сказать — возможно, он попытается его переубедить, а такого допускать нельзя. Если Юнги не сделает это сейчас, то просто-напросто сойдёт с ума. Вообще-то, уже сошёл. — Юнги, — зовёт Сокджин, когда тот уже в нескольких шагах от двери. Юнги встречается с ним взглядом, мысленно готовый начать спорить, однако Сокджин просто улыбается. Немного горестно, печально, но это всё равно улыбка. (Ай, да что там. Юнги будет по нему скучать. По всем будет скучать.) — Удачи, Юнги, — говорит Сокджин. — Увидимся. Юнги улыбается в ответ так радостно, как только может, потому что самое отвратительное на свете — это не иметь ясных воспоминаний о том, кого ты теряешь. А потом он машет рукой. Деревья как всегда тёмные и опасные. Там что-то водится, это все знают. Если войдёшь туда, то не выберешься. Поэтому, если ты потеряешь в этом лесу воздушного змея, или туда забредёт отбившаяся от стада овечка, то стоит забыть о них и не искать. Ведь в лесу что-то есть. Что-то вроде Хосока. Может, ещё что-то вроде Тэхёна. И определённо что-то вроде Юнги.

-------------------

Сокджина теперь называют отшельником, когда он спускается в город — потому что живёт один, да ещё и совсем близко к лесу. Хотя его всё устраивает. Лес тихий. Да, временами слегка странный — то зажигаются всякие огоньки в темноте, то раздаётся вой, который звучит как-то не совсем правильно — но в целом тут спокойно. После исчезновения Юнги пропал и Намджун. Это произошло очень внезапно, однако тот, хотя бы, пришёл попрощаться. А ещё перевёл пятьсот тысяч вон на счёт Сокджину из сбережений Юнги. — Не думаю, что они мне теперь особо нужны, — сказал Намджун за чашкой чая. — Настало время путешествовать. — А с Чонгуком что? — спросил Сокджин, и что-то немного печальное мелькнуло в лице напротив. — С этой проблемой будем разбираться, когда настанет её срок, — ответил Намджун. — Насколько я знаю, Пак Чимин проживёт долгую и очень счастливую жизнь. Вплоть до девятого десятка. Чимин с Чонгуком, естественно, заходят иногда, помогают после смерти матери. Чонгук всё предлагает перевестись, следить за какой-нибудь молодой семьёй, но, честно говоря, Сокджину нравится здешняя тишина. Всегда нравилась. Однако есть ещё одна причина. Давным давно друг попросил присмотреть за его домом, и Сокджин собирается сдержать слово. Каждый месяц он приходит туда, возится в саду. Окна заколотить не пытался, потому что иногда, выглядывая по ночам на улицу, он замечает зажжённый там свет — такой тёплый и оранжевый — хоть Юнги никогда не оставлял шторы распахнутыми. Бывает, сюда поднимаются дети из города, чтобы послушать интересные истории, которых у Сокджина, на самом деле, нет, однако так уж сложилось: считается, что старым людям всегда есть, что поведать. Сокджин превратил Юнги в детскую сказку, чтобы держать ребятишек подальше от леса. — Но если вы когда-нибудь окажетесь там, — говорит он им в самом конце, — то обязательно зовите Юнги.