Это случилось тихо

В лесу что-то есть. (— Хён! — зовёт Хосок, голос которого всё отдаляется и отдаляется. — Юнги-хён!) Там что-то среди деревьев. (— Не оставляй меня! Теперь Хосок вдалеке плачет, прямо как баньши, предвещающая скорую смерть. Смерть чего — Юнги точно не знает. Не знает до сих пор. Он ненавидит, когда Хосок плачет. — Хён, вернись!) В лесу кто-то есть. (Юнги не возвращается. Господи, как сильно он хотел бы…) У Юнги такое чувство, будто Тэхён отправился спать мальчиком, а наутро проснулся уже мужчиной. Ему кажется, что это случилось из-за книги с фотографиями. Тогда было уже слишком темно, чтобы расспрашивать дальше, да и Юнги слишком нервничал, боясь обнаружить нечто важное, что окажется опасным, поэтому решил просто пойти спать. (Хосок. Хосок был его лучшим другом…) А наутро Тэхён оказывается абсолютно нормальный, такой же, как и обычно, но просто… становится чуть старше — более сдержанный, немного печальный. В общем, всё то дерьмо, которое приходит к человеку по мере взросления. (Больно.) Юнги осознаёт это как-то очень внезапно. Он лежит на кровати и наблюдает за Тэхёном, который один сидит на кухне, пьёт чай — что само по себе довольно странно, ведь Тэхёну никогда особо чай не нравился… и смотрит из окна прямо на лес. Юнги не уверен, как на словах объяснить то, что он сейчас чувствует, но его не покидает странное ощущение, будто он смотрит на человека, который взялся нести бремя всего мира. Поменявшись за одну ночь. — Тэ? — зовёт он. Обычно Тэхён обернулся бы посмотреть на него или пожаловался бы, что Юнги пялится, однако сейчас он так не реагирует. — Да, хён? — он спрашивает, не отводя взгляд от окна. Потом ставит чашку на стол. Всё ещё спиной к Юнги. — На что ты смотришь? — тот поднимается и садится на кровати, принимаясь тереть глаза. — Ты же знаешь, что он там, да? — говорит Тэхён тихо. Его слова — они совершенно спокойные, без всякого адреналина — опускаются в желудок камнем. Да, он знает. — Знаю. — Тогда почему ты не вернулся за ним? — спрашивает Тэхён так тихо, так болезненно, а Юнги и не в состоянии ничего ответить. Потому что, серьёзно, чем он может оправдаться? Да, лес — место нехорошее, это всегда было известно. Если туда зайдёшь, то никогда не вернёшься. (А что ему осталось терять?) Он ничего не говорит, но вместо того, чтобы разозлиться, Тэхён просто печально вздыхает. Вот уж точно: лёг спать мальчишкой, а проснулся мужчиной. На это и правда больно смотреть. — Откуда ты его знаешь? — интересуется Юнги. Тэхён несколько мгновений молчит. Он всё ещё выглядит таким измученным, как тогда, когда не желал Юнги ничего говорить. — Я не… не думаю, что должен тебе рассказывать, — признаётся он. — Слишком уж это скоро. Юнги нечем ответить, нечего сказать, но, блять, как бы ему хотелось. — Представь, — начинает Намджун, и вот это… он как-то не особо помнит. На крыше они всегда болтались с Сокджином, но с Намджуном никогда сюда не выходили. Однако вот, стоят здесь. — Если бы ты мог загадать одно желание, какое угодно… чего бы ты пожелал? — Что ты за дичь несёшь? — фыркает Юнги. — Не знаю я. Не доставай меня такой сложной херотой. А вот ты сам бы что пожелал, а? Намджун на него не смотрит, а только недовольно поджимает губы: — Не доставай меня такой сложной херотой, — попугайничает он, и они заливаются смехом. Юнги знает, чего бы он пожелал. Он всегда знал. (Боже, как же сильно ему хотелось бы…) Может, Намджун тоже всегда знал. Хотя неважно. Всё равно Юнги так и не выяснил правду. (Да и не выяснит.) Утро стоит тихое. Ветер поднимается только ближе к полудню — Юнги из-за него становится слишком дёрганый, не может спокойно сидеть на месте, поэтому он кипятит шалфей в надежде, что к вечеру удастся снять с поверхности масло. Тэхён читает. Юнги сидит на крыльце. На холме стоит белый олень. Он тонкий, как и подобает оленям — и ноги, и вообще весь — а с головы поднимаются два огромных ветвящихся белых рога, таких широких, что на них мог бы удержаться весь мир. Юнги кивает животному. Он никогда не был идиотом, когда дело касалось такого. Олень кивает в ответ, но не двигается, а только моргает один раз, не прекращая смотреть на Юнги. Смотрит и смотрит. А Юнги тоже не отводит взгляд, потому что, чёрт побери, это же знак неуважения. Олень смотрит на Юнги, потом оборачивается на лес, а потом снова на Юнги. Такое ощущение, будто это долбаное животное его осуждает — или же пытается что-то сказать. Юнги, кажется, не видел белых оленей с пятнадцати лет. Мама звала их Богами Горы, когда он был ребёнком, а после того фиаско с лесом и Хосоком все такие темы стали казаться слишком зловещими, поэтому она перестала их упоминать, но… Бог Горы — белый олень — продолжает смотреть на него. И снова моргает. Юнги… не идиот. Он знает, что стоит держаться от подобного подальше, хорошо знает. Но олень не сводит взгляда, такой весь белый на фоне зелёного леса, и Юнги поднимается на ноги. Может, это обычное животное, которому не нужно кланяться и вообще вести себя так аккуратно, однако его это не останавливает. Белый олень на холме — это настоящее предзнаменование. Непонятное, правда, а это обычно обозначает, что с такой чертовщиной связываться не стоит, но Юнги рискует. Не сводя взгляда с оленя, он медленно делает шаг с крыльца. Тэхён сейчас в доме, и наверняка наблюдает из окна, однако не выходит остановить. Олень всё смотрит. Юнги задевает пальцами серебряную цепь, которую мама прибила когда-то к столбу. Олень снова медленно и осуждающе моргает. Может, он ждёт от Юнги каких-то действий? Но каких? Животное чуть выпрямляется, приподняв свои огромные рога, а потом снова склоняет голову. Почему-то кажется разочарованным. Юнги кивает в ответ, после чего олень уходит прочь. — Чего ты больше всего боишься, хён? — спрашивает Хосок. Это воспоминание слишком старое, Юнги плохо его помнит. Может, будь рядом Хосок, вместе они смогли бы восстановить происходящие события по кусочкам, но это теперь не вариант. Однако вот они в школе — эта часть запомнилась отчётливо. Рядом ещё была площадка, окружённая кустами и маленькими деревьями, под которыми они раньше любили сидеть. Боже, сколько же времени прошло. Юнги не вспоминал об этом уже много лет. — Не знаю, — тянет он. Будь постарше, то точно знал бы, что ответить, но в этом воспоминании ему от силы лет восемь. — А ты? — Потеряться, — отвечает Хосок. — Мы с Давон как-то ходили на базар, и по дороге домой заблудились. Я плакал! Думал, мы умрём! Юнги тогда стал подкалывать Хосока, смеяться — это он тоже помнит хорошо — потому что был всего лишь ребёнком. Заставил друга плакать. Он ненавидел себя в момент, когда Хосок расплакался. (Он оставил Хосока там. Совершенно одного. Потерянного.) Оставленный шалфей уже настоялся, так что Юнги идёт с ним заканчивать, предварительно замотав полотенцем рот и нос, дабы не вдыхать пары и случайно не накуриться. Он — так как идиот — думал, что сможет нормально снять верхний слой масла столовой ложкой. Ну, сколько может, столько выбирает, а остальную жидкость разливает по периметру дома. Небо уже потемнело, поднялся ветер, и вообще мир кажется таким неспокойным, будто в любое мгновение перевернётся. Тэхён ждёт его у двери. Юнги не может прочитать ничего по его выражению лица, но ему кажется, что всё то время, пока он стоял к Тэхёну спиной, тот не сводил глаз с леса. Он ничего не говорит. Мог бы — вполне — но Тэхён отворачивается, прежде чем он успел бы даже открыть рот. Он оставляет шалфейное масло открытым на подоконнике в кухне. — Зачем ты это делаешь? — спрашивает Тэхён. Юнги, уже слишком привыкший к тишине, чуть не подскакивает на месте: — Что делаю? — Ну, с шалфеем возишься, — поясняет парень. Юнги слышит его возню на диване, поэтому оборачивается. Тэхён, нервно ероша свои волосы на затылке, отводит взгляд: — Ты всегда его завариваешь. — А, — Юнги бросает быстрый взгляд на масло и чуть задумывается. На самом деле, у него никогда не было определённой причины это всё проворачивать, кроме как потому что так делала мама, а Юнги, как и во всём остальном, перенял её привычки. — Не знаю. От мамы как-то привык. — Но ты никогда не делал масло, — замечает Тэхён. — Обычно просто что-то типа чая. — Масло сильнее, — пожимает Юнги плечами. Теперь руки какие-то слишком пустые, когда он ничем не занят. Хотя и делать-то больше нечего. — Наверное… не знаю. Просто захотелось что-то поменять. Тэхён хмыкает: — И для чего собираешься его использовать? Юнги смотрит на масло. При определённом освещении оно, наверное, выглядит красиво — когда на поверхности сияют всякие отблески — но сейчас это просто стакан с чем-то желтоватым. Для чего он собирается использовать масло? — Ну, им можно мазаться, — бездумно тянет Юнги, после чего хочет приложиться головой об окно. — Как всякими эфирными маслами. — Я не… что за эфирные масла такие? Юнги всё продолжает смотреть на стакан, не отводя взгляд, даже когда слышит шуршание со стороны Тэхёна, который откладывает книгу на стол. Как же он, наверное, тупо сейчас выглядит. Из-за несчастного масла. — Его можно пить? — Фу, блин, нет, — морщится Юнги. — По идее, его можно курить, но у меня ни вейпа нет, ни чего другого. — А ве… ладно, неважно, — вздыхает Тэхён. — Так что, получается, ты намазываешь его на лицо, и оно тебя защищает? — Не совсем… — задумчиво отзывается Юнги. Он никогда раньше не пытался это всё кому-либо объяснять. Шалфей, строго говоря, не защитная трава, но в детстве он никогда не сомневался в том, что делает мама, поэтому просто вырос с такими привычками. — Но как бы… всякому нехорошему становится труднее тебя тронуть. — И поэтому ты разливаешь его вокруг дома? Он пожимает плечами: — Раньше работало. — Раньше у тебя был Чонгук, — бормочет Тэхён тихо. Что-то в этих словах до сих пор жалит, но непонятно, кого из них двоих они ранят сильнее. Юнги хотелось бы ответить что-нибудь, да вот ничего в голову не идёт. Тэхён вздыхает — он выглядит старше, чем когда-либо — а потом снова улыбается: (Больно.) — Покажи, как нужно им пользоваться, — просит. — Как? — хмурится Юнги непонятливо, на что тот лишь смущённо усмехается до тех пор, пока он не сдаётся: — Ладно. Только дай я сначала его разбавлю. Подай-ка мне масло рисовых отрубей. Юнги смутно помнит, как это делала мама. Тэхён маячит где-то сбоку, пока он наливает полстакана масла отрубей, а потом добавляет туда совсем чуть-чуть шалфейного. Это хорошо помогает избавиться от запаха, к которому Юнги хоть и привык, а всё равно ненавидит. Он вообще всегда его терпеть не мог. Он осматривает получившуюся субстанцию на свет, дабы убедиться, что всё перемешалось как следует. — Готово. Вообще, тут нет ничего особенного. Просто дай свою руку. Тэхён слушается. Юнги берёт его ладонь, переворачивает запястьем вверх и наносит на них масло. — А теперь просто потри запястья вместе, как будто парфюм растираешь. — Я никогда парфюмом не пользовался, — бормочет Тэхён, но делает, как велено, а Юнги наблюдает за ним и немного ненавидит себя. Под ногтями у парня до сих пор следы грязи, при виде которых во рту появляется привкус желчи. Тэхён не такой, как он. — Вот так? — спрашивает он, на что Юнги пожимает плечами. — Ну да. Если только не хочешь нанести его на лицо или куда-то ещё. Улыбка Тэхёна тут же становится шире: — А можно я тебе лицо намажу? — Н-нет, — Юнги аж начинает заикаться после таких предложений. — Это странно. Не нужно так делать. Тэхён картинно дует губки: — А ты можешь намазать моё. — Хватит предлагать дичь и не трогай моё лицо. — Пожалуйста, — не унимается Тэхён. — Я просто хочу тебя немного пощипать за щёчки. — Нет! — Юнги пытается сбежать, но его противник оказывается слишком проворным: он слишком быстро окунает пальцы в масло и уже лапает его за щёки, прежде чем Юнги успевает что-то сделать. — Вот же падла! А Тэхён всё хохочет, пачкая ему нос и рот. Потом даже действительно пытается ущипнуть Юнги за кончик носа, но пальцы только соскальзывают. — Эй! Какого чёрта? Уважай старших! Я тебе сейчас покажу! И Юнги показывает: собирает излишки масла со своих щёк и сам кидается в атаку. Он умудряется даже перехватить чужое запястье и мазнуть маслом по его коже, но как-то неловко и неправильно поворачивает руку — и вдруг наблюдает за тем, как его собственный большой палец проходит по нижней губе Тэхёна. Покрывая её маслом. Это ж совсем не по-гейски, правда? Тогда почему Юнги резко замирает? Он торопливо отдёргивает руку, как только осознаёт, что сделал, но Тэхён до сих пор держит одно его запястье и не выпускает. По какой-то непонятной дьяволу причине Юнги продолжает смотреть на Тэхёна, а Тэхён продолжает смотреть на него. Язык во рту будто прилип к нёбу, им не удаётся произнести ни слова — только не в этот момент, осознавая, насколько у Тэхёна тёмные сейчас глаза, будучи не в состоянии отвести взгляда от родинки на его нижней губе. Он мог бы поцеловать Тэхёна — понимает Юнги. Он хочет. Но нельзя. — Ну вот, оно на лице твоём, сейчас, — пытается он, слишком поздно понимая, что запорол предложение. — Масло. Твоё лицо. Первое на втором. Поздравляю, теперь ты жирненький мальчик. Тэхён смешливо фыркает, отпуская его запястья, и стирает блестящее масло с лица тыльной стороной ладони. (А из-за окна наблюдает лес.) — Юнги. Он сидит в машине, едет с мамой домой после того, как выбрался из леса. На периферийном зрении всё размыто. И чувствует себя он как-то неправильно. — Юнги, послушай меня, — говорит мать, держась за руль обеими руками. Пальцы у неё с годами потемнели, но костяшки сейчас белые. — Что там произошло? Юнги помнит… как бежал. Помнит потную ладонь Хосока в своей. Помнит ощущение, будто земля под ногами падает… а потом и само падение — вниз, вниз, вниз, пока он не ударился о траву уже за пределами леса. Он чувствует себя таким пустым, будто начнёт звенеть, если по нему стукнуть. Он помнит тихий плач Хосока. «Пожалуйста, не оставляй меня. Тут так страшно. Пожалуйста» — Мне надо вернуться, — говорит Юнги. — Я оставил его… я оставил Хосоки там. Хватка матери на руле ещё усиливается. — Я тебе не позволю, — твёрдо заявляет она. По горе прокатывается холодок, принося почти осязаемое облегчение. Лежать, свернувшись, в кровати рядом с Тэхёном — определённо занятие не самое ужасное в мире, однако возмутительная гомосексуальность Юнги нещадно всё портит. Дом насквозь пропах шалфеем. Жуть. А ещё его целый день преследовали воспоминания о том, как он оцепенел, прикоснувшись ко рту Тэхёна. Ну не идиот ли? — Эй, хён, — зовёт Тэхён тихо, чуть завозившись. Он чуть не заехал Юнги локтем в лицо, пока пытался уложить голову на свою руку. — Ты в порядке? — Конечно, — бурчит тот. — Ты злишься, потому что я измазал тебя маслом? — Что? — моргает Юнги растерянно. Сейчас слишком темно, но он всё равно немного различает очертания Тэхёна, и даже отчасти можно рассмотреть выражение лица. — Нет, не злюсь я. — Окей, — отзывается Тэхён. Юнги вдыхает провонявшую шалфеем тишину. — Меня не… меня не злит, если ты прикасаешься к моему лицу. Ничего такого. — Это… — Юнги приходится прикусить язык, ведь что вообще отвечать? Какую-нибудь чушь типа «да всё прекрасно, чувак, давай я облапаю твоё дурацкое лицо полностью»? Ни за что. — Ладно. — Серьёзно, — убеждает Тэхён. В темноте его улыбка виднеется лишь бледным росчерком зубов. — Вот, можешь тыкнуть меня в щёку. Давай. Тебе же хочется. — Отъебись уже. Не хочу я трогать твоё отвратное лицо. — Да-да, и обнимашки тоже ненавидишь, — он замечает, как Тэхён закатывает глаза. — Ты меня не знаешь, — бормочет, на что тот негромко посмеивается, но не своим обычным смехом, а чуть более низким, более… Юнги прекращает об этом думать. Тэхён придвигается лицом всё ближе, пока Юнги не вздыхает, сдаётся (впрочем, ничего нового) и тыкает его в щёку. Даже потом чуть щипает за неё, потому что реакцией на это следует хихиканье. — У тебя лицо противное, — сообщает Юнги. — Жирное всё. — Спасибо. В такой темноте ничего не видно, однако он знает, что Тэхён до сих пор смотрит — по коже мурашки, не плохие, но… напрягающие, наверное. Будто ему следует что-то сделать. Юнги вспоминает о родинке на губе Тэхёна и тяжело сглатывает. Дело не в том, что он никогда не целовал никого — на самом-то деле и правда не целовал, но речь о другом — скорее, Юнги просто верил, что всю жизнь проведёт один, и уже вполне смирился с таким раскладом. Ну не готовился он эмоционально к другому повороту событий. Не предполагал, что когда-нибудь будет лежать рядом с очень красивым парнем и тыкать его в щёку как последний дебил. Но вот как жизнь-то повернулась. И теперь не получается вздохнуть из-за жаркого кома в горле, потому что, чёрт… он бы поцеловал Тэхёна. И даже кажется, что Тэхён тоже был бы не против. Но это тупо. Поэтому он прекращает думать об этом. А Тэхён — нет. (Слава Богу, не прекращает.) Тэхён тянется к чужой руке, которая до сих пор почему-то лежит у него на щеке — потому что у Юнги вообще не очень хорошо получается в жизнь и важные решения — и прижимает её ближе. Юнги сглатывает так громко, что аж стыдно становится. У Тэхёна всегда холодные руки, но его сейчас попросту лихорадит. Господи, а вдруг его рука, которая лежит на щеке Тэхёна, вспотела? Пиздец ужас какой. В последний раз похожее происходило, когда Тэхён плакал. На этот раз он без слёз, но Юнги одинаково растерян. Тэхён наклоняется чуть-чуть ближе, и в его голове носится полнейший бардак мыслей, состоящих из одних только матов и междометий. — Хён, — шепчет Тэхён, эдакая тень в темноте. Слышно только тихое шуршание его ресниц о простыню, когда он моргает. — Ты хочешь этого? — спрашивает до противного самодовольно. — Пошёл ты, — так же шёпотом огрызается Юнги чисто на рефлексе, на что Тэхён, мудила этот, заливается смехом. Из-за его дёрганий ладонь Юнги сползает на шею, но убрать её хозяин никак не решится. Да, всё правда. Он действительно хочет поцеловать Тэхёна, но это так… тупо. Совершенно рушит правила деревенского одиночки. Не вписывается в отшельничий образ жизни, так сказать. Но ему хочется настолько сильно, что приходится прикусить губу, а иначе бы он не выдержал и просто заорал: «пожалуйста, дай мне тебя поцеловать!» Тэхён прекращает смеяться и — Юнги точно знает — внимательно смотрит прямо на него. — Я не ответил «нет», — замечает он, после чего в темноте напротив сияет улыбка. — Ну тогда вперёд, — ухмыляется Тэхён. Смущённый до чёртиков Юнги же перекатывается на живот, чтобы можно было уткнуться лицом в подушку: — Нет, спасибо. Лучше я сейчас на месте умру. — Не-е-ет, — хихикает парень, подтягивая его ближе своими дурацкими длинными руками и крепко прижимая. — Ты такой милый. — Я старше. Трепещи предо мной, — недовольно бурчит Юнги в подушку. — Мой милый хён, — поправляется Тэхён, который уже уложил на его плечо подбородок, а на спину закинул одну ногу. — В таком случае спокойной ночи. — Свали с меня. — Тут удобно. — Ты тяжеленный. Пожалуйста, свали. — Какой у меня хороший хён, никогда ни на что не жалуется. — Я умираю, Тэхён. На его щеке отпечатывают отвратительный громкий чмок: — Скоро полегчает. Желудок Юнги опасно дёргается под рёбрами: — У меня аллергия на все эти нежности. — Но ты же хочешь поцеловать меня, — злорадствует Тэхён. — Хочешь всех этих чмоки-чмоков. — Прекрати, — требует Юнги, только вот предательское сердце в груди уже выписывает какие-то жуткие кульбиты. Он же сам это всё начал, да? Своим безудержным гейством. Вот срань-то. — Эй, перестань сейчас же. Тэхён только довольно хихикает: — Не-а. По правде говоря, Юнги действительно хочет его поцеловать. Теперь, зарывшись лицом в подушку, он не может перестать думать о том, что бы было, если бы он не зассал. О том, что все прикосновения Тэхёна буквально выворачивают его наизнанку, превращая в безвольную желеобразную массу. — А ты сам бы вообще меня поцеловал? — бормочет он в подушку, и голос звучит настолько приглушённо, что сам его едва улавливает. Может, эта фраза и не должна была достичь ничьих ушей. Но Тэхён всё слышит. (Как всегда.) — Ага, — говорит он с этой своей извечной дурацкой искренностью. Тут… слишком много неправильного. Вся ситуация неправильная. А, может, если даже задуматься, то этим словом можно описать всю жизнь Юнги, который докатился до того, что лежит в одной кровати с парнем, выбравшемся из леса, и теперь вот практически вслух признаётся, что хочет поцелуев. Хотя он сам себя в это впутал. С самого начала же знал, что всё пойдёт наперекосяк — ещё в тот момент, когда решил впустить Тэхёна в дом. Ай, да ебись оно всё конём. Юнги шумно выдыхает, потом задерживает дыхание и возится под всеми закинутыми на него конечностями, чтобы повернуться к Тэхёну. У того вообще нет причины держать своё лицо так близко, но Юнги вместо этой детали фокусируется на том, чтобы не жаловаться на вдавившееся ему в ногу острое колено. — Это же как пластырь резко оторвать? — выдаёт он. Тэхён ошарашенно моргает. У него аж белки глаз в темноте сияют. — Не смей смеяться, засранец ты мел… Тэхён смеётся. — Хватит! — Юнги его пихает, лёжа на боку, но получается не более чем жалкая попытка. Тэхён едва шевельнулся. — Харе ржать! Он отчасти верит, что ему сейчас вернут какой-нибудь охуенно остроумный ответ, но парень внезапно наклоняется и чмокает Юнги в губы: — Ну как, отлепился пластырь? Можно даже не тратить время попусту, убеждая себя, что лицо не пылает сейчас от смущения. Уши по ощущениям будто сгорели на солнце, или даже хуже. Юнги так стыдно, что он может умереть на месте. Даже нет, не так — он хочет умереть. Хотя было приятно. — Заткнись, — выдавливает задушенно. — Это значит «да»? — Заткнись, — он прячет лицо в ладонях. — Никогда больше со мной не разговаривай. И вообще о моём существовании забудь. Жесть-то какая. Тэхён снова хихикает этим горловым смехом, который жалит Юнги прямо в долбаное сердце. — Так что, — допытывается, — оторвал я пластырь? — Хватит со мной разговаривать, — недовольно стонет Юнги. — Я просто позор всего человеческого рода. Дай мне превратиться в камень. — В очень тёплый камень, — заверяет Тэхён. — Прям так бы и зацеловал всего. — Хватит, — Юнги его пихает. — Дай мне умереть от стыда спокойно. — Почему ты смущаешься? — спрашивает Тэхён. — Хён, — стонет он капризно, так и не дождавшись ответа. Юнги вздыхает и, наконец, отрывает лицо от ладоней. Он ничего особо не видит в такой темноте, но никакого ночного зрения не нужно, чтобы разглядеть надутую мордашку Тэхёна. Тьфу. — Я просто неловкий и надоедливый человек, — бормочет он. — Всё хорошо. Не переживай. — Ты не надоедливый, — тихо возражает Тэхён. Чёрт бы его побрал. Юнги на такое дерьмо не подписывался. — Всё хорошо, — повторяет он торопливо. — Прости, что так ненормально себя веду. — Да нет, — Тэхён поворачивается настолько стремительно, что немного пугает Юнги, но потом его большие идиотские ладони хватают того за запястье. — Прости, что я… эм, не подождал, пока ты будешь готов. Это ужасно похоже на… — Всё нормально, — Юнги, на самом деле, хочет сейчас исчезнуть. Просто провалиться сквозь кровать и испариться. Настолько он смущён. — Не извиняйся, ладно? Я как бы… ну, и сам хотел этого, просто… просто я противный и неуклюжий. Да, не… ладно, лучше я заткнусь. — Хён, — тянет Тэхён, ухмыляясь, судя по голосу, — а хочешь тогда вместо разговоров поцелуйчиков? — Вот уж нет. Убирайся из моего дома. — Это такой юнгиевый способ сказать «да, Тэхён, я согласен, просто продолжаю болтать, потому что нервничаю»? — Отвратительно, — Юнги пытается перевернуться на другой бок, но его крепко удерживают на месте. — Что за Юнги-хён? Я таких не знаю. Тэхён снова смеётся. Как же тупо. Юнги хочет поцеловать его, и поцеловать как следует — как в этих идиотских романтических фильмах, где герои целуются под дождём, и всё в жизни прекрасно, ведь именно этого Тэхён и заслуживает. А Юнги в этом сценарии в идеале будет каким-нибудь горячим актёром с хорошим характером и успешной карьерой, который попадает в топ самых красивых мужчин года. Совсем не похоже на него настоящего. — Знаешь, хён, — говорит Тэхён тихо, — ты такой добрый. У Юнги в горле застревает ехидный ответ. Почему-то этот разговор внезапно начинает напоминать какое-то извращённое и затянутое прощание. Он может это изменить. Может, если только скажет что-то в ответ. Если просто что-то сделает. (Почему он никогда ничего не делает?) На секунду Юнги кажется, что Тэхён выдаст какое-нибудь «прости», и всё развалится на кусочки, но тишина тянется, становясь уже некомфортно долгой. Пока Тэхён снова не подаёт голос: — И очень красивый, — говорит. — Ты знаешь об этом? Думаю, тебе следует знать. — Меня хвалить — настоящее преступление. Тэхён снова хихикает: — Я правда так думаю. У Юнги уже закончились саркастичные реплики, которые можно выдать, не ведя себя при этом последним мудаком, поэтому он молчит. Однако с чего бы Тэхёну считать его добрым? Да, Юнги, конечно, и сам предпочитает думать, что он не самый плохой человек в мире, но Тэхён — это же… Тэхён. А он просто Юнги. Что эти его слова вообще могут означать? Тэхён довольно хмыкает: — Просто впустить меня в дом было уже добрым поступком, но ты никогда не просил уйти… и даже специально мне всякие вещи приносил. — Да, но… Юнги не может найти слов. Чёрт бы побрал этого Тэхёна с его искренностью и прямотой. — Ты всегда стараешься осчастливить людей, Юнги-хён, — говорит тот негромко. — Спасибо тебе. А у Юнги горят уши. — Да без проблем, — умудряется он как-то пробурчать. Тэхён умиляется, а затем отпускает его запястья, чтобы обхватить ладонями уже лицо. Как-то всё поэтично, даже кажется нереальным… луна выходит из-за туч как раз в этот момент, и Юнги наблюдает, как бледный свет пятнает во тьме мягкие черты лица Тэхёна — эти большие глаза и тёмные ресницы. Однако теперь дело за ним, что он и сам осознаёт. Весь мир замер, неподвижный и бесшумный, дождь затих, а запах свежести просачивается сквозь стены внутрь дома. У Юнги горит лицо и потеют ладони, потому что он хочет поцеловать Тэхёна — и Тэхён тоже хочет этого — но он не знает, как. Чужая ладонь на его щеке очень тёплая, а Тэхён выглядит спокойным. Уверенным. Сердце в груди неистово колотится. Юнги всё ждёт, когда же Тэхён что-то сделает, но тот просто лежит и выжидательно смотрит ему в глаза с лёгкой улыбкой. Раскат грома прокатывается в отдалении по небу. Юнги никогда не предполагал, что желание чего-то может причинять боль. — Хён, — шепчет Тэхён заговорщицки, — я тебя сейчас поцелую, окей? Теперь они в темноте. Теперь заметно больше движение теней по лицу Тэхёна, чем двигающийся вместе со словами рот. Юнги видит, что слово «окей» до сих пор парню непривычно. Что-то в груди сжимается — что-то болезненно тёплое под этим плотным покрывалом неловкости. — Окей. Тэхён снова издаёт тот же довольный хмык, а потом очень медленно сокращает оставшиеся между ними жалкие сантиметры. Он на вкус как шалфейное масло, и пахнет костром. Руки, так и лежащие у Юнги на лице, тёплые, но не настолько тёплые, как задевающее лицо дыхание. Юнги крепко зажмуривается, будто морально готовясь к чему-то, однако готовиться ему приходится только к аккуратному прикосновению мягких губ к своим — чуть-чуть не по центру, но и такого достаточно, чтобы сердце замерло. — Расслабься, — шепчет Тэхён, будучи лишь ласковым голосом в темноте. Он целует Юнги в нос. — Ничего страшного же. Юнги кивает. Это тупое решение, ведь в процессе он чуть не заезжает Тэхёну лбом, но тот только хихикает, чуть тянется лицом вперёд, а у Юнги кружится голова, он тонет в тихом звуке, с которым ресницы Тэхёна задевают наволочку, и в ощущениях прижимающихся губ. Юнги даже немного нехорошо: он совершенно потерян, в то время как поцелуи приходятся сначала на его верхнюю губу, а потом нижнюю, и Тэхён всё это время гладит большим пальцем его по щеке. Лишь через секунду Юнги начинает отвечать — когда волнение чуть утихает и получается немного взять себя в руки. Тэхён снова довольно мычит, хотя на этот раз намного более воодушевлённо, и так широко улыбается, что Юнги случайно целует его зуб. А потом всё становится легко. Они целуются, дрожь утихает, Юнги двигается, чтобы прижать палец к уголку тэхёнового рта, чтобы чувствовать, как губы вытягиваются навстречу — а Тэхён кладёт руку на его ключицы, полностью закрывая их своей дурацкой широкой ладонью. Утро приходит светом, пробивающимся в щель между шторами, и окрашивает каждый изгиб его лица в нежно-розовый — точный оттенок нежности. (Боже, как Юнги бы хотелось…) (Он мог бы так вечно продолжать.) — Ты не можешь держать его здесь вечно. Голос Чонгука. Вроде бы старшего. Юнги даже не помнит, чтобы был участником этого разговора — он с трудом сопоставляет воспоминание с картинкой, где видно только подёргивающиеся на лёгком ветерке занавески. И несколько порхающих в воздухе домовых фей. — Знаю, — отвечает его мать. Иногда бывает сложно вспомнить её голос, но эта интонация ему точно не знакома. Никогда она не говорила с такой усталостью, даже когда болела. — Но он останется здесь до тех пор, пока здесь буду я. — Ты не будешь тут вечно, — замечает Чонгук. — Ты не сможешь всегда удерживать Их на расстоянии. — Я могу удерживать Их долго, — отвечает мама. — Тогда ты никогда не будешь знать покоя, — говорит Чонгук тихо. — У него есть максимум тридцать три года, и ты сама это знаешь. — Пока не настанет время ему самому делать выбор, — отзывается она, — я буду выбирать за него. А потом Юнги помнит, как они смотрели на лес — они всегда так делали. Он помнит Джонхёна и маленького Чонгука. Помнит, как этот четырёхлетний мальчик вытягивал руку, и пылинки собирались на его указательном пальце, будто притягиваемые магнитом. Утром небо оказывается затянуто облаками. Разошёлся ветер, выдирающий из почвы и разносящий повсюду запах свежести. Лес вдыхает и выдыхает, а Юнги осознаёт, что только что пережил то самое знаменательное затишье перед бурей. День проходит так: Юнги заколачивает дом, страдающий от ветра, запирает окна и закрывает каждую щель, а Тэхён делает уборку внутри. Они не особо много разговаривают — в принципе, уже и не нужно. В воздухе чувствуется привкус металла и неизбежно надвигающегося рока. Дом маленький, а день долгий, поэтому дела у них в какой-то момент заканчиваются, и Тэхён садится читать последнюю книгу Эрагона, выводя пальцем узоры на бедре Юнги. А тот, будучи глупым простым парнем, предпочитает думать, что понял всё: и про лес, и про дом, и про Тэхёна. — Эй, Юнги-хён, — обращается к нему Тэхён, — это же та твоя поэма, да? Юнги слишком лень двигаться. — Как она начинается? — «Жил в Эльхариме человек желтоглазый». Твоя поэма. Опять нечего ответить — Тэхён снова в курсе того, чего по идее знать не должен, будто всегда следил за ним. А Юнги и плевать. Если это какая-то извращённая драма про призраков, то он просто примет всё как есть, потому что больше у него ничего не осталось в этом чёртовом мире. В ретроспективе этот момент и оказался концом: как он сидит рядом с Тэхёном на крыльце перед заходящим солнцем, а тот торопливо листает страницы в надежде быстрее дочитать книгу, но Юнги знает концовку, как и то, что Тэхён не успеет вовремя. Шторм уже здесь, и у них нет больше времени — ничего нет. Боже, как Юнги бы хотелось, чтобы у них было ещё немного времени. Рука Хосока обхватывает его запястье. Она такая холодная. Просто ледяная. — Ты идёшь? — спрашивает Хосок. От него пахнет одновременно землёй, смертью и свежими посевами. — Пора уже. — Я… я не могу. Отпусти, я не могу. — Если ты не идёшь, — говорит ему Хосок, — тогда я заберу тебя сам. Прямо перед тем, как всё произошло, Юнги кое-что снится. Он не помнит, чтобы засыпал, но помнит сам сон: там он смотрел на белого оленя. Между его рогов сияла полная луна — кроваво-красная, прямо как оленья пасть. Животное что-то ело. Когда Юнги попытался сфокусироваться и рассмотреть, что же такое у него во рту, то заметил погнутое кровоточащее крыло какой-то мелкой пташки. Олень, жуя и не моргая, смотрит прямо на Юнги своими чёрными глазами — они под его белыми рогами, небом и луной кажутся такими пустыми. Юнги — говорит он. Юнги. — Юнги-хён, — шепчет Тэхён и трясёт его, пытаясь разбудить. Юнги слышит, как ветер бьётся в ставни и стены дома, а потом чувствует своей рукой дрожащую ладонь Тэхёна. — Юнги-хён, проснись. Осознание словно окатывает ушатом ледяной воды. Ветер, дождь, лес. — Я не сплю, — отзывается он, поднимаясь, и трёт глаза. Шторм суровый, крыша опасно дрожит, а ветер проникает под неё и дует вверх. Блять, её же такими темпами и сорвать может. — Что случилось, Тэхён? Тьма такая, что хоть глаз выколи… вернее, должна быть таковой, но комната залита бледным светом луны. Всё покрыто сияющей неестественно белой вуалью, а глаза у Тэхёна такие голубые… такие голубые, у Юнги чуть не выступают слёзы. А потом… лес воет. В бледном размытом свете он видит лицо Тэхёна, где страх угнездился в каждой чёрточке, и уголки губ опущены — из-за этого он выглядит ужасно тощим. Даже есть слегка ощущение, что под всей кожей можно разглядеть скелет. Ещё один порыв ветра налетает на дом, да такой сильный и внезапный, что стены стонут и гнутся, а чашки на кухонной полке позвякивают, стучась друг о друга. Тэхён держится за предплечье Юнги обеими руками до боли крепко — у того аж кончики пальцев покалывает иголочками онемения, но он рад, потому что что-то происходит, что-то надвигается, и он ужасно, мать его, напуган. Ветер резко исчезает. Дом погружается в абсолютную тишину. Колокольчики у порога молчат. Тэхён смотрит на Юнги со своими чёрными волосами и мертвенно-бледным лицом, широко распахнутыми голубыми глазами и кровью на зубах, потому что слишком сильно закусил губу, и Юнги слышит его непроизнесённые слова. Он здесь. Ступенька за дверью скрипит. Из-за этого звука, прорезающего тишину, он дёргается. По шее ползёт липкий страх. Потом скрипит следующая ступенька. А потом дубовые половицы крыльца стонут под чьим-то весом. Мир словно смещается на своей оси, и Юнги смаргивает плывущую в странном полусвете картинку перед глазами, вдыхая запах чего-то сгоревшего и одновременно ледяного. Время замирает, а потом… Щелчок. Слышен негромкий металлический скрежет отодвигаемого засова. Щеколода откидывается. Раздаётся звук для каждого замка на двери. Все эти годы Юнги с матерью устанавливали их просто так. Цепочка звякает, упав на пол. Оказывается, он никогда не был в доме в полной безопасности. — Всё в порядке, — шепчет Тэхён, хоть его жёстко трясёт, а у Юнги от его сильной хватки даже рука онемела. — Всё будет хорошо. Юнги мог бы поверить, если бы глаза перед ним не блестели от слёз. Ничего в порядке не будет. Это конец во всей своей красе, и он не может сделать абсолютно ничего. Момент тишины слишком растягивается. Тэхён начинает дрожать ещё пуще, но смаргивает слёзы, потому что Юнги, которому слишком страшно смотреть на дверь, смотрит вместо этого на него. Тэхён резко вдыхает один раз, тоже не отводя взгляда. — Всё будет в порядке, хён, — повторяет он даже с легкой улыбкой, и Юнги — отчаявшийся, совершенно бесполезный и такой глупый — верит ему. Верит Ким Тэхёну, его дурацкому искреннему голосу и взгляду такому, словно хозяин хочет иметь возможность подарить Юнги целый мир. Может, если бы сейчас не наступал конец этого самого мира, тот бы позволил. Дверь тихо скрипит — тихо, потому что её петли Юнги всегда смазывает. Она открывается до тех пор, пока не раздаётся звук удара ручки о стену, и после этого внутрь залетает порыв воздуха, ошеломляя запахом Существ Ночи. Юнги кажется, что к этому моменту он готовился ещё со дня исчезновения Хосока, однако как только тот ступает в дом, его лёгкие будто просто-напросто прекращают работать. Он здесь. В бледном свете видны очертания, вокруг ступней свежая земля, и по рукам до локтей тоже поднимается темнота. Он здесь, и в тот момент, когда Юнги переводит взгляд на лицо Хосока, с неба бьёт молния, окрашивая всё вокруг в белый. Он пытается отыскать того десятилетнего мальчика, которого оставил в лесу, но этого мальчика нет. Совсем нет. (Нет в лесу детей.) Юнги сейчас чувствует себя одиннадцатилеткой, убегающей прочь как можно быстрее, пытаясь не слушать, как бросает своего лучшего друга. — Хо… — Хосок, — перебивает Тэхён. Его голос дрожит, хотя он чуть ослабляет хватку на руке Юнги. Взгляд Хосока фокусируется на Тэхёне, и сила гравитации словно возрастает раз в десять. Тот поднимается на ноги. Юнги никогда в жизни не чувствовал себя настолько маленьким и ничтожным. — Тэхён, — отзывается Хосок. Он старше. Он именно такой, каким стал бы, если бы вырос, прошёл через пубертатный период. Он выглядит высоким и худощавым, но за каждым словом скрывается что-то дикое — словно ветер, шуршащий листвой или волнующий вдалеке воду. Что-то там не совсем человеческое — никогда человеческим не было. Тэхён громко выдыхает, поёжившись: — Ты не можешь находиться здесь, — говорит. Хоть Юнги и видит, как сильно он сжимает кулаки по бокам, чтобы руки не тряслись, но его голос звучит уверенно. Хосок чуть поворачивается, на что весь дом отзывается громким стоном: — Ты тоже, — замечает он мрачно. — Эта земля… — Тэхён, — перебивает он, сверля Тэхёна своими ледяными глазами, под которыми словно корнями вьются тёмные вены, — ты сделал достаточно. Это заставляет парня замолчать, напрягши челюсть. Юнги хотел бы взять его за руку, но он слишком трясётся, чтобы двинуться — просто приклеен страхом к одному месту, и даже сбежать страшно. — Пора, — говорит Хосок. — Пойдём. В каком-то своеобразном смысле он будто смотрит сразу и на Тэхёна, и на Юнги, а властные слова заставляют пожелать встать… Юнги вдруг чувствует, как подчиняется с пугающей пустотой в голове. Он с ужасом осознаёт, что творит, а потом уже оказывается на ногах и… — Нет! — вскрикивает Тэхён, вскидывая перед ним руку, чтобы остановить. Что-то нехорошее и жестокое мелькает на лице Хосока: — Тэхён, — предупреждает он. Воздух тяжелеет, а свет тускнеет. — Что ты делаешь? — Он не… не идёт, — Тэхён вздрагивает, голос у него ломается. Юнги сглатывает и всеми собранными усилиями переводит взгляд на парня, который хоть и трясётся как осиновый лист, но хмурится. — Ты не можешь его забрать. По небу прокатывается такой громкий и сильный раскат, что дрожит крыша и стёкла в окнах. Хосок делает шаг вперёд: — И почему это? Температура падает. Юнги стоит, оцепенев от ужаса. Надо что-то сделать. Почему он ничего не делает? (Почему он никогда ничего не делает?) — Нам… нужно больше времени, — отвечает Тэхён, отчего под кожу заползает какое-то жуткое ощущение. Больше времени? О чём он? — Он не готов. — Ты просишь меня дать больше времени, Тэхён? — угрожающе переспрашивает Хосок. Тот содрогается: — Да. — Но я уже дал вам сегодняшний день, — мрачно отвечает Хосок, делая ещё один шаг вперёд, под которым скрипит половица. — И я предоставил вам множество завтрашних дней. Лето заканчивается. Чего ещё вы можете пожелать? — Пожалуйста, Хосоки, — просит Тэхён слабым срывающимся голосом. — Пожалуйста, ещё один день. Умоляю. Хосок снова шагает вперёд — теперь он настолько близко, что Юнги может его коснуться — и, протянув руку, поглаживает пальцами Тэхёна по щеке: — Тэхённи, — начинает он, однако без всякого намёка на ласку, а очень темно и с запечатанной в слова злостью, — я уже дал тебе всё. Тот резко втягивает воздух: — Я знаю, — шепчет. — Но обещаю, завтра я приду. Обещаю тебе. На лице Хосока цветёт улыбка, полная яда: — Ты и раньше обещал, Ким Тэхён, а теперь посмотри на себя. — Н-нет, — заикается тот, но очевидно, что Хосок уже теряет к нему интерес. — Пожалуйста, Хосоки, ты же знаешь, я бы ни за что тебя не бросил. Просто были… — Те, кто важнее меня, — заканчивает Хосок за него. — А теперь молчи, пока я не разозлился. — Нет, позволь мне всё объяснить, — просит Тэхён чуть смелее. Хосок недовольно кривится, превращая улыбку на своём лице в неприятную гримасу. — Я оставил тебя, да, и мне жаль. Правда жаль. — Что сделано, то сделано, — отвечает он сурово. — Объясниться ты позже сможешь. Теперь пойдём. — Нет! — взвизгивает Тэхён. Молния прорезает небо, опять очерчивая Хосока убийственно белым. — Ты не в том положении, чтобы спорить со мной, Тэхён, — заявляет он, и даже сквозь шум ветра слышно, как Тэхён нервно сглатывает. — И неужели ты хочешь сказать, что стычка с этим мальчишкой Паком была чистой случайностью? Юнги чувствует себя выпотрошенным, словно рыбина. Если бы Тэхён тогда не влез между ним с Чимином… — Не хочу, — торопливо отзывается парень, и быстро переводит взгляд на Юнги. — Хён, я не… — Это правда, — шепчет тот не своим голосом. С лица Тэхёна исчезает что-то, похожее на надежду. — Я должен был так поступить, — объясняет он в отчаянии. — Ему нельзя было в ту комнату, а он собирался зайти… Ты не хотел, чтобы он заходил, и она тоже не хотела… Он должен был так поступить. Отзвук этих слов звенит в ушах. Тэхён продолжает что-то говорить, но ветер воет громче, а ещё неистово бушует гром. Хосок поворачивается к Юнги: — Пойдём, Юнги-хён, — шепчет. — Я ждал тебя. Что-то не сходится. Юнги не понимает, что же такое звучит в голосе Хосока, не может прочитать его выражение лица, почти не слышит Тэхёна, но осознаёт, что всё не так. Вот оно. Вот оно. У него внезапно скручивается всё в желудке, когда на дом налетает очередной порыв ветра. Губы до сих пор тёплые от поцелуев Тэхёна, однако теперь на них привкус горечи. Тэхён — единственное, что у него оставалось, но… — Хён, — умоляет тот, — пожалуйста. Я не хотел, чтобы ты потерял друзей. Пожалуйста, поверь мне. Пожалуйста. Больно. — Вот видишь, ты достаточно уже наворотил, Тэхён, — подводит итог Хосок. — Пойдём, пока не стало ещё хуже. — Нет, ты позволишь мне объяснить, — не выдерживает парень, позволяя злости взять верх. — Хватит пытаться отнять у меня всё. — Отнять? — шипит Хосок, а ветер очень резко прекращается. Тэхён, побледнев, отступает на шаг, а Хосок подлетает к нему. — Я? Я дал тебе всё, Тэхён. Всё. Или будешь отрицать? — Нет, — отвечает тот. Сглатывает. Заметно пытается собраться с духом. — Именно поэтому ты должен… Лицо Хосока искривляется яростью: — Двадцать лет я давал тебе всё, чего бы ты ни пожелал, — шипит он. — И взамен не просил ни о чём, кроме одного. Ты помнишь, Тэхён? Или обещания легко забываются? — Ты попросил меня остаться, — признаётся Тэхён тихо, поникнув под напором злости. — И я пообещал… — Ты сказал навсегда! — рычит Хосок в унисон с ветром. — Но потом ушёл! Убежал туда, где я не могу тебя достать! — Но я тоже отдал тебе всё! — протестует Тэхён. — Я отдал тебе кровь, кости, и ты сказал… — Ты умолял меня тебя забрать, — рявкает Хосок. — И я тебя забрал. — Я отдал тебе всего себя! — Тэхён тоже срывается. — Не веди себя так, будто всё это было односторонним обменом! — Но потом ты всё забрал! Раздаётся удар грома, разрушая всю решимость Тэхёна. Он быстро моргает, а когда пытается стереть слёзы, Юнги замечает оставшийся за его рукой грязный след. Кровь и кости. — Я сделал это всё ради тебя, — шепчет Тэхён, — и ради Юнги-хёна. — Значит, именно ты заставил меня прийти сюда, чтобы забрать вас обоих. — Не искажай мои слова! — возмущается Тэхён. Он бросает на Юнги взгляд, в котором вина мешается со страхом. — Ты не можешь его забрать! — Я ждал много лет, — шипит Хосок. — Всё эти годы я ждал, когда он придёт ко мне. Ты не заставишь меня ждать ещё до завтра. — Ведьма тебе не позволит, — отвечает Тэхён. — Только не из этого дома. Звук, который после издаёт Хосок, не человеческий. Он слишком животный. И слишком неживотный. — Молчи, — приказывает он так резко, что Тэхён отступает на шаг. — С этим мы разберёмся позже. А потом, Господи… Он поворачивается к Юнги. Ярость в нём всё ещё есть, но она чуть-чуть ослабевает. Хосок не улыбается, хотя Юнги какой-то извращённой своей частью хотел бы этого. На самом деле, его выражение лица практически не меняется. — Пора, Юнги-хён, — говорит Хосок тихо. Даже с каким-то уважением. И вытягивает руку. Будто ожидает, что Юнги возьмётся за неё. — Н-нет, — торопливо машет тот головой, чуть отодвигаясь. — Нет. Нет. Хосок хмурится сильнее: — Ты неправильно понимаешь, — рычит он. — Выбора здесь нет. Пора. И ты идёшь, — Юнги только успевает подпятиться к Тэхёну, когда звучит: — Вы оба идёте, — Хосок выглядит совсем диким, переводя взгляд между ними. — Навсегда. — Хосок, — начинает Тэхён, но прерывается, когда тот хватает Юнги за запястье. Руки у него холодные, как пробирающий до костей ветер, и грубые от слоя грязи. — Достаточно, — прерывает Хосок. — Вы испытываете моё терпение. — Нет! — кричит Тэхён и хватает его за другую руку, пытаясь оттянуть от Юнги. Хосок на него рычит, отпихивает, но Тэхён не отцепляется. — Нет, Хосок, ты не можешь забрать его, не можешь! А Юнги ничего не делает. Просто позволяет событиям идти своим чередом. (Почему он никогда ничего не делает?) Тэхён всё не отпускает руку Хосока, и в итоге тот толкает его сильнее, что он аж отлетает к стене. У него на щеке открывается порез — точного размера и формы глаза. А у Юнги так резко начинает кружиться голова, что он чуть не падает — перед глазами словно время отматывается назад. Даже Хосок замирает и просто смотрит на Тэхёна, у которого на лице открываются старые раны, из которых капает кровь. — Посмотри на себя, — шепчет. — Ты не можешь здесь остаться, Тэхён. Эта кровь никогда не была твоей. Тэхён смотрит на Юнги, и вот… вот оно всё. Этот глупый запуганный страдальческий взгляд, к которому тот даже привязался, исчезает с его лица, и Юнги, кажется, уже знает, что Тэхён собирается делать. И не останавливает его. Вообще ничего не делает. Боже, как бы ему хотелось просто… Тэхён одаривает его секундной улыбкой. Юнги ненавидит видеть Тэхёна грустным. — Оставь его, — говорит Тэхён. — У него есть выбор, Хосок. — Нет, — шипит тот. — Не усложняй все. — Он не хочет идти, — говорит он голосом, что обретает всё больше уверенности. — Посмотри на него. Он же испуган. Ты не можешь его так забрать. — Это не важно, — Хосок скрежещет зубами, однако ветер на секунду затихает. — Если ты думаешь, что сможешь меня переубедить… — Он придёт, — он перебивает Хосока, вытирая кровь со своего лба, пока там не остаются лишь разводы грязи. — Он придёт, но позволь ему сделать это завтра. Пожалуйста, Хосок. Прошу тебя. — Нет. — Хосок! — не унимается Тэхён, и встаёт перед Юнги. — Хосок, пожалуйста. Прошу. — Не в настроении я тебя развлекать, Тэхён… — Пожалуйста, — просит он громче, и уже, кажется, по-настоящему плачет. — Хосок, дай ему завтрашний день, и я обещаю… клянусь, я никогда тебя больше не оставлю. — Твои клятвы ничего не стоят, — рявкает Хосок. — Я думал, у нас… — Я хочу загадать желание, — вдруг заявляет Тэхён. — Хочу, чтобы у Юнги-хёна было завтра. Лицо Хосока искажается недовольством: — Нет. — Ты не можешь… — Я исполнял все твои желания, Тэхён, — говорит он тяжело. — Я предоставил тебе всё, и никогда не просил ничего взамен. Ты хотел друга, и я дал тебе себя. Ты хотел читать, и я тебя научил. А когда ты хотел, чтобы тебя забрали, я это тоже сделал. Разве не так, Тэхён? — Так, — отвечает тот понуро. — Да. — И всё, что я когда-либо попросил у тебя, — продолжает Хосок спокойно, — это остаться со мной. Тишина стоит оглушающая. Рука Тэхёна, лежащая на предплечье Юнги, дрожит рядом со стальной хваткой Хосока. — Но ты не остался, — говорит последний мрачно. Молния снова освещает небо, жутко освещая его силуэт и сияющие голубые глаза. — Потому что у тебя было нечто намного большее, чем я, так ведь? А у меня был только ты. — Хосок, — Тэхён пытается снова, — я знаю. Знаю. Но ты должен позволить мне объяснить… — Объяснить всё сможешь в лесу, — перебивает тот. Тэхён, резко вдохнув, задерживает дыхание и очень медленно берёт лицо Хосока в свои ладони: — Хосоки, — произносит он ласково, — ты же не такой. Я знаю, что ты добрый. Ты можешь забрать меня, и клянусь… клянусь, я никогда больше тебя не покину, только пожалуйста, не забирай Юнги-хёна. Он не готов. Он не может пока идти. Хосок сверлит Тэхёна таким взглядом, что Юнги с уверенностью ждёт, когда же небо развергнется. Но потом тот прикрывает глаза, подаваясь ближе к чужой руке: — Ты клянёшься? — Всем. Чем только хочешь. — Я не готов тебя простить, Тэхён, — шепчет Хосок, — и я не знаю, будет ли для этого достаточно даже вечности. — Понимаю. Всё нормально. Тэхён аккуратно убирает руку Хосока от запястья Юнги, и тот подчиняется, оставляя Юнги стоять в полной растерянности. Дело в чём: каждый раз, когда в его жизни всё шло наперекосяк, пиздец случался из-за того, что он никак не действовал. Не вернулся за Хосоком, хотя очень хотел. Не поднялся ночью проверить самочувствие матери, хотя должен был поступить именно так. Не сказал Тэхёну остановиться. — Нет! — кричит он, однако момент уже упущен. — Ты не можешь! Тэ… Хосок, не… Хосок вскидывает руку, хватая Юнги за горло, и поднимает его в воздух. Тот цепляется пальцами за чужое запястье, но эффекта ровным счётом никакого — рука даже не дёргается. — За тебя уже сделали выбор, — говорит Хосок угрожающе. — Ты останешься, а Тэхён пойдёт. Нет — хочет Юнги ответить, потому что Тэхён выглядит таким печальным, и он просто не может потерять его. Не может вернуться к жизни в этом пустом доме в одиночку. Не иди — пытается он сказать. Тэхён отводит взгляд. Хосок резко отпускает, и всё тело прошивает боль от падения. Юнги пытается подняться на ноги, вдохнуть воздух в пустые лёгкие: — …э, — хрипит он, — я… — Юнги-хён, — говорит Хосок, стоя у двери зловещей фигурой со своими тёмными волосами, тёмными конечностями, но такими яркими глазами. — Он дал тебе завтрашний день. Поэтому оставайся. А потом дверь, к которой Хосок даже не притрагивается, с шумом захлопывается и закрывается. У Мин Юнги ни денег, ни друзей — ничего. И теперь даже Тэхёна нет. И теперь становится так тихо. В лесу мальчик, но это не Хосок, и даже не Тэхён. Это Юнги. (Всегда Юнги.) Ощущение такое, словно смотришься в зеркало, только глаза у Юнги ярко-голубые. — Ты же хотел вернуться, — говорит ему Юнги. — Ты желал этого много лет. — Да, — отвечает Юнги. Тот Юнги улыбается, делая шаг вперёд. Он протягивает испачканную в земле руку. Грязь, забившаяся под ногти, поднимается до локтей, пятная вены коричневым. — Я остался, — говорит он. — Я не хотел бросать его, как это сделал ты. (Боже, как Юнги хотел бы…) — И я привёл к тебе Тэхёна, — объясняет Юнги, беря его руку в свою и сильно сжимая. Его ладонь ужасно холодная — в месте прикосновения тут же всё онемевает. — Чтобы он вернул тебя обратно ко мне. И к Хосоку. — Не понимаю. — Мама не хотела, чтобы ты возвращался, — говорит Юнги, и чем больше слов он произносит, тем больше крови собирается между его зубов, тем более насыщенный холод понимается по руке Юнги. — Она привязала тебя к дому. И ты не можешь вырваться, пока опять не станешь целым. Этот другой Юнги делает шаг вперёд, берёт и вторую его ладонь, а потом прижимается всем телом. Обжигающе-горячая кровь стекает по его подбородку и капает на грудь Юнги. — Разве не этого ты хочешь, Юнги? (Господи, как же сильно Юнги хотелось бы вернуться.) — Да, — отвечает он. — Но как? — Думаю, ты знаешь, — говорит Юнги, ведя их сцепленные вместе ладони к грудной клетке. Юнги и правда знает. Он впивается пальцами в плоть и втягивает второго внутрь, пока земля не обращается в воду, а потом в кровь. Юнги чувствует себя заживо освежёванным. Он поднимается, идёт к двери, спотыкаясь в темноте, и пытается отпереть все замки. Ключи… блять, ключи! Он носится по дому в поисках ключей на подкашивающихся ногах — способность чувствовать возвращается, всё болит, он едва не падает — а потом возвращается обратно к двери. Он распахивает дверь и выбегает туда, где всё такое яркое, где небо ужасно голубое — аж расплакаться можно — и видит… — Юнги. …и видит лес, высокий и тихий, который расстилается ещё дальше, чем раньше. — Юнги. — Тэхён! — кричит он. — Хосок! Вернись! — Юнги! — снова зовёт Сокджин, хватая его со спины и удерживая. Чтоб этого Сокджина с его большим телом, широкими плечами и крепкой хваткой. Вертись как угодно, а выбраться не получится. — Юнги, успокойся! — Отпусти меня! — извивается тот в его руках. — Отпусти, Сокджин! — Нет. Успокойся сейчас же, Юнги. — Он забрал его! — Юнги кричит, даже когда Сокджин хватает обе его руки и не даёт двигаться. Он, блять, по-настоящему плачет, какое же жалкое зрелище. — Он и меня хотел забрать, но Тэ просто… он просто… Сокджин ни с кем и никогда не сюсюкается. И не будет. (Но, чёрт побери, Юнги бы очень хотелось, чтобы он сделал хотя бы одно исключение. Всего лишь раз.) — Давай вернёмся обратно в дом, — предлагает Сокджин, пресекая его очередную попытку вырваться. — Сначала обо всём поговорим. — У полужизников слабая воля, — говорит Чонгук. Намного более молодой Чонгук. — Ты не можешь удержать его здесь. — Эта часть просто должна быть сильнее той, что в лесу, — отвечает Мин Инсу. Юнги происходящего здесь не помнит. У него такое чувство, что это вообще не его воспоминание. Может, это что-то, хранящееся в доме? — Ты знаешь, что в итоге всё будет тщетно, — замечает Чонгук. — Было бы милосерднее просто отпустить его обратно в лес. Тишина. А потом: — Я всего лишь ведьма, храмовый бог. А милосердия в нас нет. Только эгоизм. Чонгук вздыхает: — Я переведу сюда кого-нибудь, чтобы помогли защитить его, когда это не сможешь делать ты. — Кого, например? — Кого-нибудь из ордена, — бросает он небрежно. — Может, Кимов. — Чонгук-ши, — фыркает Инсу, — мои родители всегда повторяли, что не следует доверять Кимам.