Bad liar

Панические атаки всегда проходили в одиночестве. Питер не мог даже представить себе ситуацию, при которой он позволил бы быть кому-то рядом с ним в такие моменты. Наверное, если хотя бы одна деталь в его жизни после появления паники была иной, Питер иначе бы к этому относился, но все происходило так, как происходило, и он воспринимал это как должное. И в конце концов, когда ему, сквозь все выстроенные барьеры и страхи, наконец пришла мысль рассказать о происходящем кому-то, это показалось невозможным, абсурдным… неправильным. Даже просто мысль об этом была глупой, как наивный вопрос от маленького ребенка. Первая паническая атака — хотя он тогда еще не знал, что это именно она — произошла, когда ему было двенадцать лет. Он остался один в доме, и тогда прошло всего пару месяцев с нападения читаури. Адам задержался в школе, а взрослые были на работе, и Питер после уроков вернулся в пустой дом, в котором стояла жуткая тишина. Питер помнил все так отчетливо, что это ужасало. Как у него начала кружиться голова, и он тогда подумал, что это потому, что тишина была слишком всеобъемлющей, что она была настолько везде, что это начинало пугать. Как сердцебиение начало ускоряться. Как пустота, до того бывшая лишь плотным полотном, начала пробираться в его тело — сквозь уши, нос, рот, глаза… Как он задыхался все сильнее и сильнее, и от этого было так страшно. Как паника захлестывала снова и снова и как с трудом, с расплывающейся картинкой перед глазами он видел тех тварей. Питер так никому и не рассказал про период, когда у него были галлюцинации. Он просто старался забыть. Первым тогда вернулся Адам. Питер уже ничего не видел — просто зажмурился, свернувшись в клубок на диване… и брат не стал его трогать. Просто укрыл пледом и устроился неподалеку за домашнюю работу. Питер не знал, что было бы, если бы Адам услышал, как он тихо всхлипывает, или пришел на полчаса раньше, или попробовал поговорить с ним… Питер не знал. Потому что Адам ничего не услышал, пришел ровно тогда, когда пришел, и промолчал, наученный горьким опытом игнорирования братом в течение последних месяцев. Психотерапевт тогда сказал, что Питеру просто нужно это пережить. Что с ним просто нужно быть рядом. Питер тогда глубоко внутри отчаянно мечтал о том, чтобы с ним не только были, но и говорили. Но и Мэй, и Бен, и Адам молчали, считая, что спустя два месяца попыток испробовали все и нужно просто подождать. А Питер бы никогда не начал разговор о таком сам. И в конце концов пришел к мысли, что справится самостоятельно, что ему не стоит тревожить родных, что с таким нужно разбираться самому, не впутывая окружающих. И если первые несколько панических атак отсутствие рядом семьи было везением — а в большинстве случаев еще и катализатором, — то после Питер уже сам не оставался с ними, когда воздух в легких начинал исчезать. Он не хотел их беспокоить. Он считал, что справится сам. Он думал, что, в конце концов, эти приступы — ничто по сравнению с трудностями, которые преодолевают они ради него. Он очень старался скрывать это снова и снова, думая, что знание об этом только расстроит их и нагрузит еще больше. Иногда, конечно, ему — после особо выматывающих случаев — вновь приходила мысль рассказать об этом, как вечно советовали на форумах и сайтах. Расскажите — твердили анонимные собеседники Питеру и остальным, — расскажите друзьям, родителям, любимым. Людям, которым вы доверяете. Питер не знал, была проблема в том, что он никому не доверял, или в том, что доверять это он никому не хотел. Впрочем, в конце концов он решил — это проблемой тоже не являлось. Он мог справиться сам. Он каждый раз справлялся сам. Окончательную точку в рассуждениях об этом поставила очередная паническая атака — задыхаясь от иллюзорного отсутствия воздуха в туалетной кабинке после того, как Флэш высмеял его страх перед большим пауком в углу, боязливо перебирающим лапками, Питер осознал, что он никогда не захочет, чтобы об этой его слабости узнал кто-то другой. Он никогда не захочет, чтобы на такого него смотрел кто-то другой, близкий ли или чужой. Он никогда не захочет, чтобы кто-то знал о том, что иногда он становится абсолютно беспомощным из-за своего глупого мозга, который не может нормально реагировать на окружающий мир. Это только его проблема. Питер никогда не захочет, чтобы кто-то мог высмеять его еще и из-за этого. Больше мысль о том, чтобы рассказать кому-нибудь, не появлялась. Все панические атаки проходили в полном одиночестве. Питер осознавал, что это по большей части везение и когда-нибудь изменится, но в итоге в странной игре "не показывай никому свою слабость" прошло четыре года, и он успешно вел счет. Любые мелочи, вроде трясущихся от паники рук, заикания или тяжелого дыхания, Питер легко оправдывал всем, что подворачивалось под руку. Когда погиб Бен, Питеру стало хуже. Он тогда отыскал десятки статей про рецидивы и триггеры, но это, естественно, никаким образом не помогало. Но даже когда он, свернувшись в клубок на кровати, с трудом мог сделать вдох, даже тогда мысль о спасении людей не отпускала его. С большой силой приходит большая ответственность. И, как тогда подумал Питер, более сложные испытания. Ему было страшно — страшно, что ничего не получится, что он сделает только хуже, что из-за своей проблемы он может налажать, что он делает плохой выбор… Но каждый раз в голове вновь и вновь вспыхивала мысль про ответственность. Питер не выбирал, появятся у него суперспособности или нет. Но он выбирал, станет он супергероем или останется запертым в клетке из своих страхов и неудач. И вряд ли он мог, будучи Питером Паркером, выбрать второе. Он не мог запереть силу внутри себя, снова скрывать из ленты все новости про преступность и несчастные случаи, плакать в одиночестве — зная, что мог в это время спасать жизни, здоровье, господи, да просто настроение людей вокруг. Он мог менять мир к лучшему, и он не был бы Питером Паркером, если бы выбрал иное. И в тот момент, когда в голове окончательно прояснилось и он в первый раз вышел на патруль, оставался только один страх. Страх, что паника настигнет его прямо во время супергеройства. Страх, что это разрушит не только его жизнь, но и чужие. Супергерои встречаются с грязью, болью и смертью куда чаще простых подростков. На третьем патруле Питер впервые столкнулся с пониманием того, что иногда плохие вещи случаются и этого не изменить. Через десять патрулей он стал к нему привыкать. Но почти сразу он осознал вещь, которая вскоре стала его спасением. Панические атаки не случались, когда он был Человеком-Пауком. Питер не знал, было ли это причиной или следствием, но единственным случаем, когда вероятность паники исчезала, были его патрули. Все триггеры, которые он мог увидеть или услышать во время супергеройской работы, срабатывали только когда он опускался на землю и снимал костюм. Питер и Человек-Паук были абсолютно разными людьми в одном теле. Человек-Паук был супергероем, который спасал людей, шутил в лицо опасности, совершал невозможное и снимал котят с деревьев. Человек-Паук ничего не боялся. Питер был просто школьником, которого считали фриком, издевались за вид и увлечения и который даже не поднимал руки на химии. Питер был обычным человеком, каких миллионы. А людям свойственно бояться. Но потом Питер надевал маску и становился Человеком-Пауком. И страх уходил, исчезал, таял, как туман на рассвете. И Питер, снимая маску спустя часы, завтракая с семьей, занимаясь в школе, снова начинал учиться улыбаться. Панические атаки приходили все реже, и в конце концов он мог неделями жить без тяжелых приступов. Но к началу зимы, когда прошло уже больше полугода, его жизнь резко изменилась. Водоворот событий — новая ложь, новые люди, новые места и возможности, — стал затягивать в себя все глубже и глубже. И постепенно Питер совсем перестал контролировать ситуацию. Случаев, когда на патрулях или миссиях складывались тяжелые ситуации, стало больше — Мстители вытянули его на новый уровень. И этот новый уровень пугал. Нет, не Человека-Паука, который продолжал спасать людей и шутить. Новый уровень пугал Питера Паркера. Последняя миссия была практически такой же, как и все остальные, в которых участвовал Питер. Но это не значит, что смерти на таких миссиях были легче. Смерть всегда остается такой же пугающей. Особенно когда у нее голубой цвет глаз. И в конце концов Питер просто не выдержал — и он благодарит всех богов, что смог хотя бы выйти из гостиной, прежде чем его руки начали трястись так сильно, что это стало бы заметно невооруженным взглядом. Но сейчас, лежа на полу и не желая даже открывать глаза, Питер не знал, было ли решение позволить себе бесконтрольно бродить по базе действительно правильным. Сейчас, осознавая, что кто-то чужой увидел его в таком состоянии, он ощущал, как его захлестывает новая волна страха, вызывая лишь усталость. Приложив все усилия, которые можно было приложить, находясь в этом ослабевшем после приступа теле, Питер заставил себя сесть — со страхом обнаруживая, что руки продолжили мелко подрагивать от перенапряжения, — и, прислонившись к стене, осторожно поднял взгляд.

***

Все могло быть иначе. Нет, конечно же, все могло быть совсем по-другому. Локи знал это, но давно перестал сожалеть — может быть, стал мудрее, может быть, безразличнее. А может быть просто жизнь, свернувшая в не совсем ту сторону, перестала быть осмысленной настолько, чтобы о ней сожалеть. Локи смотрит в потолок усталым взглядом и подкидывает на ладони яблоко. Яблоки на Земле — спустя столько времени Локи называет ее именно так — просто изумительны. Земляне — уже давно не мидгардцы — были плохи во многих вещах, но именно яблоки скрашивали существование Локи в этом пространстве. Нельзя сказать, что это самое существование было настолько ужасным. Как пленника, его держали в невероятно комфортабельных условиях. Конечно, к этим условиям приложил руку и его брат, и желание самого Локи обеспечить себе самое лучшее в самых худших условиях. После парочки громких скандалов, попыток побега, претензий, давления и всевозможных ухищрений, его заперли в, вероятно, самых комфортных условиях на Земле и вообще Вселенной. Целый этаж специально для него, сложная система защиты… автоматическое снабжение. К нему не заходили. Практически ни разу за чертовы бесконечные четыре года. Презирали, ненавидели, безразлично забыли — целый спектр эмоций, как целый этаж. Локи мог злиться сколько угодно — в этой идеальной клетке, подобранной специально для него. Мог строить сколько угодно планов — он строил и делал бесчисленное количество попыток их реализовать. Они дали ему эту возможность, но никогда не давали шансов. Он не мог выйти отсюда. После четырех лет уже и не хотел. Локи был Богом, но даже для Богов время и одиночество — не пустой звук. Он мог сколько угодно игнорировать этот факт, но они нашли лучший рычаг воздействия для него. Тысячи мыслей, планов, попыток за эти года. Всего лишь четыре — бессмысленный момент в обычной жизни, невероятная длина взаперти. Он нашел все недостатки своих первых планов, проанализировал все, что можно, разработал десятки других. Если бы у него был шанс, он мог бы завоевать эту вселенную сотни раз — так он думал еще два года назад. После это перестало иметь смысл. В какой-то момент он начал осознавать, что теряет азарт и не находит причин продолжать. Семья бросила его. Им было без разницы, что он гниет здесь один. Никто из них даже не сказал ничего перед тем, как его заперли. И в конце концов Локи допустил крамольную мысль, которая его и добила — что, если им без разницы? Он мог сражаться с ненавистью и вызывать злость; он перестал верить в любовь и привязанность с их стороны. Но безразличие, тишина, молчание убивали его медленно и безнадежно. Он мог жить с любыми эмоциями, но когда они перестали о нем помнить — не мог найти в себе сил справиться с этой мыслью. Все его планы бесполезны, если в результате будут им безразличны. И если в начале буря эмоций, призванная остановить, лишь подстегивала его вперед и вперед, заставляя мчаться сильнее любых причин, то после, когда он был готов на еще большее, — его встретил лишь усталый взгляд брата. В конце концов им просто наскучило нянчиться с его капризами, так? А Локи наскучило пытаться вернуть их эмоции и их самих. Локи в принципе все наскучило. Он продолжал существовать в этом пространстве — день за днем, в молчании и тишине. Вечность времени, дарованная ему при рождении, стала личным наказанием при изменившихся условиях. Бросание предметами, скандалы, лихорадочные планы, коварные идеи остались в самом начале. На смену им пришла скука, всепоглощающая и ложащаяся тяжелым грузом на плечи, пришли тоска и пустота. Он перечитал все книги, обдумал все планы, обошел здесь все. И остались только он и белые стены его безмолвной тюрьмы. Однако теперь останавливали его вовсе не стены, а он сам. Локи смотрит в потолок усталым взглядом, подкидывает на ладони яблоко и внезапно слышит тонкий — на грани слуха — всхлип. Какого?.. Стук сердца в груди прерывается на миг — будто в предвкушении чего-то особенного. Чего-то совершенно другого, чем были предыдущие года. Мягко поднявшись на ноги, Локи осторожно двигается вперед — привычку, навязанную отцом и годами, так просто не вырезать даже бездельем и отсутствием смысла, — и изумленно осознает, что в его комнате кто-то другой. Само существование кого-то другого в этом мире его, конечно, не удивляет, но существование кого-то другого в его комнате — вот вещь, заставившая замереть на месте. Еще удивительнее то, что этого человека Локи до этого не видел — Мстителей он знает может не подетально, но этот… подросток не один из них. Подросток. Что в его комнатах делает подросток? И почему он лежит? С ним что-то произошло? Почему никто об этом не узнал? Нужно ли Локи что-то делать? Что ему делать? Кажется, Локи не имеет ни одного ответа на этот вопрос. Где-то на периферии сознания планы один за другим выстраиваются — и сжигаются всего лишь одним вопросом: зачем? Зачем ему делать что-то с этим подростком, если это ни к чему не приведет? Локи может отомстить, может вновь постараться и добиться завоевания мира или чего-то еще. Но Локи за это время может быть не до конца, может быть не позволяя себе — страшась — признать это полностью, осознал: пустоту из себя он планами не выгонит. На грани слуха раздался еще один всхлип и парень на полу сжался сильнее. И Локи, неуверенно и опасливо, выгоняя из сознания все мысли, просто сделал шаг вперед и, опускаясь на пол, коснулся плеч, провел кончиками пальцев по щеке, запустил руки в мягкие кудри темных волос. На ресницах неизвестного — слезы, а его самого трясет, и Локи не понимает, что ему нужно делать, поэтому просто продолжает касаться, чуть поглаживая. В конце концов, ему точно не нужно здесь разъяренных Мстителей, готовых прикончить его за неправильное поведение с их, эм, ребенком. Локи даже не уверен, отошли ли они от его нападения на Нью-Йорк тогда. Про прощение и вовсе говорить не стоит. Через некоторое время неизвестному явно становится легче — дрожь сжавшегося тела под рукой Локи легчает, и слезы прекращают свой непрерывный поток по холодным щекам. Он осторожно убрал руку, с непонятным чувством осознавая, что парень тянется за ней, будто желая остановить, и, не позволив себе задумываться над тем, что только пару мгновений назад ощущал, процедил сквозь зубы привычно раздраженно, поднимаясь на ноги сам: — Встань уже, земное отродье. Секундная тишина, и подросток, неловко опираясь на подрагивающие руки, приподнимается и усаживается, явно даже не пытаясь встать. Взгляд он старательно прячет, будто стыдясь. Локи внезапно осознает — действительно, стыдится. Ухмыляться и злорадствовать, впрочем, не хочется: не то чтобы он разучился делать это за года затворничества, но неизвестный — все еще единственный человек, который появился здесь за последнее долгое время. Спугнуть его случайно или намеренно с самого начала насмешкой не хотелось. Локи смешного в чужой боли вообще мало находил, разве что отыскивал радость, что больно не ему. Не только ему. Подросток неуверенно поднял взгляд и так и замер, разглядывая его. Локи любопытно, что он увидел, и — совсем немного — желанно прочитать в чужих глазах восхищение, которое было ему так привычно видеть раннее. Но карие глаза спустя несколько секунд снова закрылись, не показав ни того самого восхищения, ни даже хоть мало-мальски благосклонной приязни. Локи, кажется, немного обижен. Не столько на мальчишку, сколько на судьбу, принесшую ему на порог такое несуразное существо. — И кто ты такой? — яд из голоса убрать не получилось бы при всем желании, но, вот шутка-то, желания уже нет. Подросток раскрыл глаза — столь испуганно, что Локи чудится за этим страхом большее, чем просто смущенность. Впрочем, оба скоро справляются с внезапными ощущениями. Подросток подтянул себя ближе к стене, пытаясь устроиться удобнее, и Локи наблюдает за ним непроницаемым взглядом, скрестив руки на груди. — Эм, я Питер, Питер Паркер, — наконец ответил подросток, явно считая, что этим все сказано. Локи выдержал паузу, надеясь на благоразумность собеседника, но таковой у него не оказывается, и спросил сам: — Что мне даст твое имя? Кто ты такой и что ты здесь делаешь? Да еще и, — Локи вздернул бровь и взглядом окинул Паркера полностью, особенно задерживаясь на подрагивающих пальцах и опущенных плечах, — в таком состоянии? На щеках Паркера очаровательный румянец, а взгляд он опустил моментально, тут же натягивая на пальцы рукава отвратительной верхней одежды. Кажется, кто-то из Мстителей называл это свитером. Не то чтобы Локи это когда-то интересовало, но информация оказалась запомненной. — Эм, я брат Адама Паркера. — Теперь он посмотрел вопросительно. Локи раздраженно вздохнул. Он действительно отвык от людей и их глупости. — Я не знаю Адама Паркера, — сообщил почти терпеливо Локи. — Ладно, допустим, ты настолько глуп, что не можешь объяснить, кто ты, — не дав что-то ответить вскинувшемуся подростку, Локи продолжил: — Тогда уж поясни, почему ты оказался на Базе, конкретно здесь, и в таком состоянии? Хм, кажется, он начинает привыкать к смущенному виду Паркера. — Я могу объяснить, кто я, но вы не можете понять, — пробурчал Питер. Локи выразительно поднял бровь, и Паркер снова отвел взгляд. — Ладно, раз вы знаете Мстителей, то… подождите, а кто вы сам? — Ты снова уходишь от вопроса, — раздраженно ответил Локи. — Как и вы прямо сейчас, — Паркер упрямо взглянул ему в глаза. Локи нахмурился. Он уже понял, что Паркер — кем бы он ни был, — даже примерно не знал, кто он такой. Мстители не удосужились рассказать ребенку об опасном преступнике, живущем в этом же доме? Смешно… но похоже, это правда. И ему предстояло решить, что с этим делать. В голове была пустота и безразличие. — Я работаю на Мстителей, — проговорил Локи, криво улыбнувшись. Кто бы подумал, что он будет врать так. — Больше ничего не имею права сказать. И это вообще-то охраняемый объект. А ты до сих пор ничего не изволил объяснить. Мне звать Старка и рассказывать все от начала до конца? — подстегнул он настороженного подростка. — Эм, нет-нет, это не обязательно! — Паркер наконец попытался подняться, но руки предательски задрожали, и он устало осел на пол. Локи нахмурился. — Я, в общем-то… тоже работаю на мистера Старка, стажируюсь в его компании. — И что ты тогда делаешь здесь? — Мой брат, он личный стажер мистера Старка, — Паркер смущенно улыбнулся. — Поэтому я тоже иногда сюда прихожу. Мне стало… нехорошо, — он отвел взгляд, — и я, видимо, просто нажал не на ту кнопку в лифте. Это звучало абсолютно абсурдно. — Я тебе не верю, — ядовито проговорил Локи. — Звучит так, как будто ты выдумал все это от начала до конца. Особенно часть про "нехорошо" и не ту кнопку. — Эм. Мне действительно иногда бывает нехорошо. — Паркер по-прежнему на него не смотрел. — И, наверное, мне пора возвращаться. Извините, что отвлек. — Он поднялся рывком, сделал пару шагов и внезапно замер. — Простите, но вы… вы ведь ничего не расскажете… остальным? Обо мне. — Паркер развернулся резко, выглядя взволнованным. Локи прищурился. — А с чего такое волнение? Раз такое случается, а ты здесь гуляешь, как дома, они, должно быть, уже знают все? — он взглянул ехидно на переживающего с каждой секундой все больше подростка. — Ну, я ведь не должен… здесь находиться… секретный объект… — с каждым словом его голос затихал под насмешливым взглядом Локи. — Ладно, — Паркер поморщился, — эм, они не знают. Ни про прогулки, ни про… "нехорошо". Я просто стажер. Они и не обязаны знать. — А твой бра-ат? — протянул Локи задумчиво и успел уловить отблеск дикого страха в чужих глазах прежде, чем Питер успел принять независимый вид. — Не ври, — он опередил его. — Ладно, мне без разницы на тебя и твое состояние, но мне здесь скучно. Бывает временами, когда не занят, — поправился он моментально, заметив недоверие. — Сейчас я свободен, и… — он нарочито медленно оглядел напряженного как струна Паркера. — Поболтаем?

***

Питер вернулся в комнату лишь через пару часов. Пятница молчала, как и телефон, все это время, а когда он тихо переступил порог, то Адам не отозвался — и через секунду Питер нашел его взглядом на кровати, спящим. Наверное, даже к лучшему. Питер, бесшумно ступая, прошел к своей кровати и медленно лег, стараясь не шуметь. Адам спал — он знал это, и благодаря сверхчувствительности, и благодаря… ну, Адам был его братом. Питер просто знал, когда тот спит, а когда лишь притворяется. Сейчас он спал, и будить его не хотелось совершенно. Ему было о чем подумать одному. Например, о том, что разговоры с незнакомцем с хитрющими глазами, который не выходит со своего этажа и о котором он раньше никогда не слышал, вряд ли приведут к чему-то хорошему. А также о том, что эти разговоры, точнее, один разговор уже случился и… это было интересно. Это хотелось повторить. Питеру было интересно. Интересно слушать рассказы Локи — "родители были помешаны на Скандинавии", — интересно было рассказывать что-то самому. Интересно было находиться рядом, слушать… чувствовать. Сверхчувствительность редко когда была положительным бонусом, но на этом этаже, рядом с этим человеком, было тихо. Тихо, спокойно, комфортно. Питер вздрогнул, прогоняя мысль, не желая думать о подобном, перевернулся на спину и укрылся одеялом. Закрыл глаза — и буквально через секунду провалился в сон, наконец полностью ощутив усталость от этого дня. И на грани сознания осталась глупая-глупая-глупая мысль: он был бы не против, если бы Локи снова был рядом, когда паника вернется.