Алый бисер

      — Вау, она липла к тебе почти весь день.       — Ты знаешь, я невъебически рад тому, что мы хотя бы на обед пошли без неё.       Чжухон и Чангюн стояли с подносами у раздачи. Шумный поток едва ли позволял разговаривать, но в зале было немного полегче. Парни сели рядом за стол, за которым уже разместились их однокурсники.       — Кто готов к зачёту?       — Я учил всю ночь, но не помню даже формулу этилового спирта.       — Ты шо бля, такое забывать нельзя! Кстати, я тоже не помню, ну похуй.       — Я нихуя не учил. Меня препод в конце вчерашней пары подозвал и сказал, что он мне автоматом скорее всего поставит. А там какие вообще вопросы?       — Ох бля… Я сейчас не вспомню. Надо будет повторить перед началом.       — Ребят, а кто первым пойдёт? Го ты?       — Нееее, я первым не буду, мне повторить надо.       — Да чё тебе повторять, ты и так всё знаешь!       Спустя полчаса народ начал рассасываться, а ещё через пятнадцать минут в столовой остались только Гюн и Чжухон, решившие повторять здесь. Младший, как обычно, вынул из сумки полулитровый термос с чаем.       — Блять, вот сколько живём в одной комнате, я ни разу не видел, чтобы ты заваривал чай по утрам, но он у тебя всегда с собой.       — Ты просто пиздец как долго зубы чистишь, серьёзно. Я иду на кухню — ты уже умываешься, я прихожу — ты ещё умываешься.       — Ну ля, сорян.       Гюн принёс чистые стаканы и налил чай. Белые завитки описывали ровные и гладкие линии, растворяясь в воздухе среди чёрных прядей склонившего голову Чжухона. Гюн наблюдал то, как пар путался в его чёлке, а затем вынул из кармана резинку для волос, сделав ему аккуратный, симпатичный пучок.       — Ля, есть хоть что-то, чего у тебя нет?       — У меня нет отношений, — фраза заставила парней нервно посмеяться. Они не спеша допили чай и стали собирать вещи, когда прозвенел звонок. На зачёт химик пускал в кабинет по пять человек, поэтому не было смысла торопиться.       — Волнуешься? — старший попытался поймать взгляд Гюна.       — Смотря по какому поводу.       — Ну зачёт, например.       — Неа, не особо.       — А письмо?       Чангюн хмыкнул.       — Тут сложнее.       — Когда ты планируешь его отдать?       — Сейчас сложилась неприятная ситуация, так что не могу сказать точно. Может, завтра. Может, через неделю. Может, через несколько месяцев. Это не зависит от меня.       — Помощь точно не нужна?       — Нет, спасибо.       — А ты уверен в своих чувствах?       — Я, наверно, ни в чём больше так не уверен, как в этом.       — Ну хорошо. Я в тебя верю.       «А я в себя нет», — пронеслось в голове Гюна.

***

      — Ну как зачёт? Тебя долго не было.       День подошёл к концу, Чжухон и Чангюн снова отправили Минхёка на автобус и возвращались в кампус. Хони провёл по уже распущенным волосам, подбирая слова.       — Да вообще-то…       Гюн натянул на его голову капюшон.       — Да сколько можно, ёпта мать? Не апрель на дворе, шапку не носишь — хотя бы капюшон накидывай!       Старший посмеялся.       — Спасибо. Вообще, я просто долго готовился. Когда я отвечал, я вроде норм всё рассказывал. Он мне задал потом ещё пару простеньких вопросов и отпустил. А ты как?       — Да тоже норм. Он меня даже пару раз остановил, типа достаточно. И ничего не спрашивал.       — Круто.       Парни зашли в магазин выбрать что-нибудь на ужин.       — Надо что ли заглянуть к Хэчжон, спросить про зачёт.       — Хах, а оно тебе надо? — спросил Гюн, выбирая яблоки из большой корзины.       — Хз. Мы же типа ещё встречаемся, и она в последнее время очень старается сохранить отношения. Надо, наверно, пойти ей навстречу.       — Ну, удачи.       — Хотя я не думаю, что из этого что-то выйдет. Ну серьёзно, по самым большим оценкам остался ну месяц максимум. Не знаю, зачем она ещё пытается.       — Да ей это просто выгодно, и всё.       — Ну мне тоже так кажется.       Чжухон расплатился за покупки, и ребята вышли из душного помещения.       — Ты, я вижу, уже не так сильно волнуешься. А вчера чёт совсем…       — Я просто испугался, когда ты взял стихотворение. Я боялся, что ты неправильно поймёшь.       — В смысле неправильно? Так, во-первых, я не вижу ничего такого страшного в том, что тебе кто-то нравится. А во-вторых, ты мой друг, так что я готов выслушать твою точку зрения, даже если она отличается от моей. Поэтому не беспокойся, всё в порядке.       Чангюн шёл, засунув руки в карманы, с опущенной головой и мягкой улыбкой.       — Да я знаю.       Они поднялись в свою комнату и повесили куртки. Чжухон отнёс продукты на кухню, помыл руки и вернулся обратно, застав Гюна перед зеркалом. Он медленно и напряжённо изучал своё лицо, трогая скулы и подбородок.       — Что ты делаешь?       Младший чуть вздрогнул от неожиданности и повернулся к нему.       — Хён, а ты правда думаешь, что я красивый?       Чжухон засмеялся и подошёл к нему, приобнимая за плечи. Он состроил серьёзное лицо, кончиками пальцев подхватил его подбородок и изучающе покрутил перед собой.       — Да, думаю, что да. И не только я так думаю.       Хони немного потряс друга, чтобы на его лице появилась улыбка.       — Я к Хэчжон. А ты не грусти, и прекрати уже переживать, слышишь?       Гюн кивнул, и Чжухон закрыл дверь. Младший стал лихорадочно думать, чем бы заняться, пока он один. Завтра, скорее всего, будет ещё один зачёт, но мысли совсем не собираются в кучку, а без этого сложно начать подготовку. Идти на кухню тоже нет настроения, было бы здорово сейчас сесть и писать ещё одно стихотворение, но вдохновение зарылось где-то в горе сомнений и волнений. Вообще-то, Чангюн влюблён уже давно — почти полгода, но тот человек, который ему нравится, долгое время состоит в отношениях. И пусть в последнее время промелькнула тусклая надежда, делать шаги пока ещё очень-очень страшно. Парень сел на кровать, сложив ноги, и уставился в одну точку, перебирая мысли и фразы в своей голове. Наверное, он мог бы просидеть так ближайшие час или два.       — Гюн…       Дверь в комнату негромко открылась. На Чжухоне не было лица, он выглядел так, будто прямо сейчас может грохнуться в обморок или даже хуже. Он тихо закрыл дверь и почти упал на кровать Чангюна, стиснув его в объятиях. Его спина начала сотрясаться в беззвучном плаче. Младшему стало не по себе — светящегося Хони сложно было расстроить, а сейчас он был не просто грустным — разбитым вдребезги. Гюн мягко обнял его в ответ.       — Хей, что случилось?       Чжухон не ответил. Младший почувствовал, как его кожи коснулись горячие слёзы, просочившиеся сквозь ткань футболки, и его пробрала мелкая дрожь.       Раздался суховатый стук. Не дождавшись ответа, в комнату вошла Хэчжон. Она придерживала на себе незавязанный халатик, кончик носа был красноватым, в уголках глаз блестели мелкие капельки.       — Хони, я…       — Уйди.       Чангюн сжал в кулаке левой руки футболку на спине Чжухона. Заныл недавний ожог на ладони, но это был единственный способ успокоиться, чтобы не вылить на девушку всю ту агрессию, которая неожиданно застряла в горле Гюна — он понял, что случилось. Хэчжон ушла, немного напуганная его холодным грубым голосом.       Чжухон ещё крепче прижал к себе Чангюна, как будто он был тем единственным, кто мог его сейчас спасти. Спустя две минуты он выдохнул, немного успокоившись и ослабив хватку.       — Помнишь того третьекурсника? Я зашёл в её комнату, а она скачет на нём и стонет так, как со мной никогда не стонала, а потом закидывает голову, смотрит на меня и говорит: «Ты всё неправильно понял»…       Хони надрывно вздохнул, подкатилась новая волна из слёз.Гюн медленно гладил старшего по спине. Это расслабляло его и как будто бы забирало часть адской боли, которая была похожа на то, что чувствует человек, упавший с десятого этажа, у которого внутренности превратились в кровавое месиво из органов.       — Я не понимаю… Я не понимаю свою реакцию. Я же уже давно жду последнюю каплю в отношениях, я был готов даже к этому, почему…       — Может, это обида из-за того, что тебя кинули именно так?       — Нет, это что-то больше, чем просто обида. Как будто из меня вынули какой-то важный кусок. Я… просто ничего не чувствую в этом месте, — он постучал по грудной клетке, — здесь должно быть что-то, но его нет.       Гюн нашёл правую ладонь Чжухона и сцепил руки замком. Он сосредоточенно водил пальцем по тыльной стороне его кисти и пытался найти способ заставить его почувствовать себя хоть немного лучше.       — Я же никогда её не любил, так какого хера… — Чжухон рвано выдохнул и снова уронил голову на плечо младшего.       — Тебе нужно хорошо отдохнуть и погрустить. Хочешь, пойдём в бар, выпьем?       — Не в таком состоянии.       — Как знаешь.       Узоры на руке Хони, выводимые пальцем Чангюна, становились всё более сложными и запутанными. В голове русого, в общем-то, дело обстояло так же — он не знал, что сказать, все фразы звучали тускло, незначительно и банально.       — Это просто стало одной из ошибок твоей жизни. У тебя было уже несколько таких ошибок, и…       — Они были не такими. Всё было не так. Мне не было так больно.       — Тебе нужно выдохнуть и двигаться дальше. Посмотри на меня, — Гюн поднял его со своих плеч. Чжухон смотрел на него непонимающими красными глазами с мокрым блеском. — Давай вдохнём вместе.       Чангюн глубоко вдохнул, показывая Чжухону, что он должен повторять за ним. Старший тяжело, с дрожью вдохнул. Они вместе выдохнули.       — И снова.       Они проделали это ещё пару раз. Дыхание Хони немного выровнялось.       — Знаешь, в такие моменты мне кажется, что все отношения — это просто массовое наебалово. Едва ли кто-то кого-то любит или будет любить по-настоящему. И меня тоже никто не будет любить.       Внутри Чангюна что-то резко и больно кольнуло.       — Это же неправда.       — Откуда тебе знать? Это очень похоже на правду.       — Нет, ты не понимаешь… — Гюн чуть усмехнулся, проведя ладонью по задней стороне своей шеи. — Загляни в карманы своих джинсов, в которых ты был вчера.       — Мм? Зачем?       — Загляни.       Чжухон тяжело встал и подошёл к стулу, на котором висели джинсы. Он обшарил карманы. В заднем лежал свёрнутый вчетверо плотный лист бумаги — даже странно, как он не заметил его раньше. Хони начал разворачивать. На одной стороне до жути знакомо было выведено имя Чангюна — нет, здесь, должно быть, какая-то ошибка; он развернул лист целиком, внутри были строки стихотворения, над которым Гюн трудился всю вчерашнюю пару по химии.       — Ты… подложил его пару минут назад, да? Чтобы мне стало легче? — Хони смотрел на друга печальным взглядом, начисто лишённым какой-либо надежды.       — Нет, оно лежит там со вчерашнего дня. Я, наверно, поэтому волновался. Я боялся, что ты найдёшь его раньше времени.       Смятение — так это называется, верно? Когда произошло одновременно столько разных событий, что твою голову разрывают совершенно противоположные мысли, и ты просто не знаешь, как отреагировать на произошедшее. Да, наверно, это смятение — Чжухон потерялся во всём этом обилии значимых моментов и окружавших эмоций.       — Прости, я… — Хони нервно засмеялся, — я не знаю, что сказать.       — Я готов принять всё, что ты скажешь, будут твои слова отрицательными или положительными. Что бы ты ни сказал, я останусь тем поддерживающим тебя Чангюном, каким и был до этого. Даже если ты скажешь «нет», я не расстроюсь… Хотя кого я обманываю, я расстроюсь, но я не хочу, чтобы ты делал выбор для меня. Сделай его для себя.       — Боже… Гюн, я просто… я не знаю. Мне нужно подумать. Небольшой тайм-аут, окей?       — Конечно. Я буду ждать столько, сколько тебе нужно. Я пока… пойду на кухню, если ты не против.       Чжухон махнул головой. Пришла его очередь сидеть в окружении сдавливающих пустых стен наедине со своей жизнью. Это же, получается, всё, что они делали вместе, долгая часть их общей дружбы, эта лёгкая забота — всё это сопровождалось сильным чувством со стороны Чангюна, а Чжухон был настолько эгоистичным, что просто не замечал этого. Как он себя чувствовал, когда видел их постоянные ласки и поцелуи с Хэчжон? Это, наверно, невероятно больно — изо дня в день страдать и жить с навязчивыми мыслями, быть рядом, но не восприниматься всерьёз, быть фоном, в лучшем случае — запасным планом… А Чжухон ещё удивлялся, почему Гюн не состоит в отношениях — а на самом деле, он не мог пойти против своих чувств.       Как же это неприятно — ощущать, что ты долгое время мучал человека, даже не замечая этого.       Чангюн пытался заварить чай, но всё валилось из мелко дрожащих рук. Простые действия никак не давались. После очередной попытки засыпать заварку в маленькое ситечко, он со звоном отбросил чайную ложку в сторону и сел за стол, закрыв лицо руками. А может, не стоило? Может быть, нужно было успокоить, побыть рядом, показать свою поддержку, а не нагружать дополнительной порцией проблем? Агх, хочется выть от безысходности. Вернуться в комнату и сесть рядом? Оставить наедине и дать всё обдумать? Как лучше? Да и кому лучше? Лучше было вообще не говорить ничего. Чангюн был уверен, что поторопился. Чжухон не ответит на его чувства по двум причинам: во-первых, он привык, что Гюн для него — только друг и ничего более, а во-вторых, он сейчас не готов к новым отношениям, потому что разрыв оказался настолько болезненным, что ему нужна просто передышка после всего этого. Глаза горят, и хочется расплакаться из-за нервов.       Чангюн знал один способ успокоиться, но это был худший из всех, что он знал. Свои пережитки подросткового возраста он пытался забыть, но некоторые особо глубокие шрамы на предплечьях до сих пор напоминали об этом ужасном периоде его жизни. Время, когда он потерял надежду и веру в себя, время, когда он считал себя отвратительным, — оно иногда возвращалось в его память, тихо нашёптывая: «Посмотри, Чжухон — любимчик, ему нравятся красивые девушки, а ты — дефект, ненужный отросток, ты лишний. Чжухону не нужен такой парень, как ты. Ты всегда будешь для него всего лишь другом, и, скорее всего, ему просто тебя жалко». Гюн всё больше и больше думал об этом, он вспоминал все слова Чжухона и всё яснее понимал, что полчаса назад совершил самый глупый поступок в своей жизни.       «Если бы я был девушкой и не был бы твоим другом…»       А зачем это «если»? Разве это весомые причины для него? Он так привык к их дружбе, что не хочет её рушить? А может, здесь есть другие причины? Да, Чжухон не сказал о них, но они читаются между строк. Чангюн недостаточно хорош для того, чтобы стать ему парой, чтобы он смог назвать его «любимым» или «родным», чтобы… Гюн для него недостаточен, ему не хватает. Он не дотягивает до нужного уровня. В нём что-то не так, но он не знает, что именно нужно исправить. Он он плох, ничтожен, он отвратителен.       Чангюн водил краем ногтя вдоль по запястью, представляя, что держит что-то более острое и что чувствует что-то более яркое. Было бы так приятно ощущать холодный металл на своей коже, как тонкое лезвие оставляет красные нити на ней, прорезая вены, чтобы врачи не имели даже возможности зашить их и спасти его… Гюн направил ноготь перпендикулярно к запястью и вдавил его в кожу изо всех сил, чуть повернув, чтобы остался след. Хорошо бы прорвать её, чтобы просочилось хоть несколько капель крови. Он остался расстроен тем, что смог только едва-едва содрать тонкий белый слой.       Чангюн прислушался к звукам в коридоре, не идёт ли кто-то в сторону кухни. Послышались чьи-то шаги, и дверь в чужую комнату закрылась, впустив кого-то внутрь. Тишина. В голове было совсем мутно и туманно, на ватных ногах он подошёл к ящику со столовыми приборами и вынул маленький, но самый острый нож. Сев вновь за стол, Гюн кончиком, едва задевая кожу, провёл линию, тут же покрывшуюся мелким алым бисером. Рядом появилась вторая, третья… Четвёртая прошлась немного глубже, чем он планировал. Это его испугало, он вскочил из-за стола и бросил нож в раковину. От металла по воде пошли бледные красноватые разводы.       Русая чёлка нависла на глаза. Сквозь неё Чангюн разглядывал яркие и удивительно красивые порезы. «Ну вот, — думал он, — я долго держался, но всё-таки снова докатился до этого. Я даже не удивлён тому, что никому не нужен — кому нужен такой слабохарактерный и не умеющий держать себя в руках, как я». Гюн нежно дотрагивался до порезов, стараясь не смазать рубиновые капли. Нежная кожа покраснела, немного вспухла и нагрелась, и прохладные кончики пальцев создавали на ней приятный контраст. Голова гудела и шумела ровным тоном, взгляд не мог уловить ничего кроме запястья и тонких полос на нём. Всё-таки… с болью стало легче. Как будто часть груза упала, и что-то стало понятнее и яснее.       Чжухону было тесно. Белые стены давили на него изнутри и снаружи, потолок всё сильнее прижимал его к тёмно-коричневому покрывалу, свисающему с кровати. Душно. Мало места. Как будто его запихнули в маленькую коробочку и закрыли крышкой. Может, стоит рискнуть? Будет гораздо проще и ему, и Чангюну — пожалуй, самому заботливому и мягкому человеку в его жизни. Едва ли у них будут большие проблемы во взаимоотношениях, потому что они не появлялись до этого. Но чёрт, это так сложно — смотреть на того, с кем ты дружил несколько лет подряд, под совершенно новым углом. Чжухон пока не видит в нём пару, старая привычка ощущать его как товарища засела слишком глубоко в голове. А что будет, если Чжухон категорично скажет «нет» и проигнорирует чувства Гюна, как делал до этого? Тогда дружбе, считай, конец: Хони постоянно будет чувствовать особенную любовь с его стороны, которая, что бы он ни делал, будет блокироваться им самопроизвольно, и тогда им обоим будет невыносимо рядом друг с другом от постоянной боли. Просто переждать, обдумывать, принимать решение так долго, насколько это возможно? Всё равно что растягивать мучения. Особенно сильно не хочется навредить Чангюну, с него уже и так достаточно.       Вообще, что бы Чжухон сейчас ни делал, какое бы решение он ни принял, всё приводит к плохим последствиям. Очень хочется сделать лучше. А кому лучше? Себе? Гюну? А никому лучше уже не будет. Чангюн просто… Он просто высказал то, что давно хотел высказать, то, что занимало его мысли. Он не виноват ни в чём, но почему-то из-за этого появилось столько проблем, что просто не знаешь, что делать. Он не ошибся, он сделал всё правильно, но никто не берётся сказать, почему иногда из-за правильных поступков возникают неправильные последствия.       Что делать? Что делать… Нужно сходить к Чангюну и узнать, как он. Наверно, это сейчас единственное более или менее верное решение. Вообще-то, проблема сейчас только в Чжухоне, но из-за этого должен страдать Гюн, так что старший чувствует свою вину и необходимость в поддержке друга.       Свет на кухне был выключен, в окно светил уличный фонарь, обводя контуры тёмной фигуры. Младшему так было комфортно. Он откинулся на спинку стула, развернув запястье так, чтобы вишнёвые капли неспешно стекали на холодный стеклянный стол. Небольшие кровавые лужицы растеклись и размазались по руке, начав медленно подсыхать в неровном узоре разводов.       — Что-то нужно? — спросил Чангюн, не глядя в сторону стоявшего на пороге и разглядывавшего его Чжухона.       Старший сел рядом с Гюном и нащупал его левую руку. Он поглаживал большим пальцем внутреннюю сторону его ладони, стараясь не задевать ожог.       — Всё будет хорошо.       Гюн полностью ушёл в физические ощущения — приятные круговые движения, путающиеся с ноющими порезами и покалывающим ожогом, тихо гудящая голова и мурашки.       — Ты сам-то в это веришь?       — Иногда у нас есть только вера.       Гюн тяжело выдохнул.       — И у тебя её нет.       — Но если повторять себе что-то позитивное, то начнёшь в это верить.       — Звучит так по-детски…       Чжухон усмехнулся. Он сидел, уставившись в ладонь Гюна, смотря сквозь неё, и пытался понять, что можно сказать, чтобы это хоть сколько-нибудь смягчало ситуацию, но в голову ничего не приходило. Неужели всё настолько плохо?       — У нас через пару месяцев будет преддипломная практика. Я уеду в другой город на производство, а потом перееду для обучения в другой филиал. Я могу попросить кого-нибудь обменяться комнатами. Ты больше обо мне не услышишь.       — Чангюн, ты же…       — Я поменял планы. Тебе будет так легче.       — Гюн, зачем идти на крайние меры? Ты не стал мне отвратителен или неприятен, сейчас ты всё ещё мой лучший друг, самый близкий и родной человек. Да, я не знаю, что делать с твоим признанием и как на него реагировать, но это только вопрос времени.       — Не нужно себя обманывать, Чжухон, мы всё равно не сможем быть вместе, и это испортит наше общение. Я не хочу, чтобы это происходило медленно и мучительно.       — Ты же ещё не знаешь, что будет дальше. Может, всё действительно будет хорошо, всё наладится…       — Ты неисправим.       Снова из коридора донеслось, как кто-то откуда-то вышел и закрыл какую-то другую дверь.       — Пойдём в комнату.       — Хорошо, только… мне нужно вытереть стол.       Парни поднялись со стульев, Гюн подошёл к раковине и взял тряпку, а Чжухон щёлкнул выключателем. Младший автоматически поднял правую руку, протирая глаза от яркого света.       — Что это?       Чангюн опустил руку, не сразу поняв смысл вопроса, но будто бы вспомнил, что Хони имеет в виду, когда его взгляд коснулся окровавленного запястья.       — А, забей.       — В смысле «забей»? Мой друг вскрывается, а мне забить?       — Слушай, шрамы и вскрывание вен — это совершенно разные вещи. Они заживут через пару дней.       — У тебя уже были проблемы с этим. Я боюсь, что однажды ты перестараешься.       Лицо Хони выражало огромное беспокойство, а ещё печаль — сложно представить, что в душе Гюна, если он идёт на такой поступок. Внутри Чжухона сидел неприятный комок из ощущений, которые, как ему казалось, быть при нём не должны. Он подошёл к младшему и обнял его. Тот обнял в ответ.       — Я пока ещё держу себя в руках.       — Это пока.       Они постояли так несколько минут, затем Чжухон ушёл, бросив фразу «жду тебя в комнате», а Чангюн задержался, оттирая засохшие бордовые капли. Он смотрел в окно на свет яркого уличного фонаря, падавшего на голые ветви деревьев, держа руку на выключателе. Что бы Чжухон ни говорил, он неправ. Он и сам не верит в свои слова, он прекрасно знает — сейчас для их дружбы пришло самое ужасное время, и нельзя сказать, сколько оно продлится, но всё закончится её концом. И Чангюн не верит в хороший конец.       Неяркая лампа погасла с щелчком выключателя.       Чжухон уже потихоньку готовился ко сну и складывал тетради, хотя было не так уж много времени.       — Уже спать?       — Мы сегодня слишком устали. Так что да, пора спать.       — Ладно.       Гюн переоделся, и свет в комнате погас. Спать совсем не хотелось — голова до сих пор стонала и разрывалась, хотя, если честно, мысли из неё уже ушли, и болела она чисто по инерции. С щелей под подоконником задувал холодный воздух, едва трогая мелкие русые пряди. Он лежал, уставившись в темноту куда-то в сторону кровати Чжухона. Он же, наверно, на что-то надеется, если пытается наладить ситуацию. Пожалуй, уже завтра стоит поискать того, с кем он сможет обменяться койками, потому что невозможно смотреть в его сторону ещё хотя бы одну ночь.       Послышался шорох постельного белья и едва слышные шаги. Неосторожная рука наощупь коснулась плеча Чангюна.       — Эй, Гюн, подвинься.       Чжухон лёг на его кровать и чуть приобнял его правой рукой за плечи.       — Что ты делаешь?       — Прости, но я буквально спиной чувствую, что тебе необходима поддержка. Спи уже, — старший приблизился, уткнувшись носом куда-то в макушку Гюна. — Почему ты не говорил, что здесь так дует? Нужно будет завтра заделать щели.       — Да я уже привык, — ответил Чангюн, кладя руку на его талию.       Прошло полчаса… час… полтора… Чжухон давно мирно сопел, почти не ворочаясь и иногда подёргивая пальцами, слегка щекоча спину Чангюна. Младший не мог уснуть. Он долго думал о таком глупом Чжухоне, пытающемся исправить ситуацию, что, казалось бы, затихшая голова завела свою песню снова. Это просто жалость. Ему стало жалко беззащитного Чангюна, который не может справиться с тяжёлыми обстоятельствами. А Чжухон очень быстро справился, несмотря на свою почти что истерику. Вообще-то, это Чангюн должен был быть сильным и крепким, чтобы поддержать его и быть рядом, когда это нужно. Вообще-то, это вот этому огромному парню в двух сантиметрах от его лица нужна поддержка. Вообще-то, это он должен был мучаться от бессонницы с раскалывающейся головой, а Чангюн, как верный друг, полночи успокаивать его долгими разговорами и ещё полночи — крепкими объятиями. А получилось так, что Гюн накосячил хлеще любой девчонки, раскис и теперь не может найти себе места. И этот сильный парень собрался, взял себя в руки, что-то там себе надумал и потянул его за собой, к свету, к лучшему. Может быть, это и жалость. Но в случае Чжухона стремление показать свою заботу куда весомее, чем просто жалость.       Тоже странно — обычно же Чангюн заботится о старшем. Он и подушка для слёз, и личный повар, он следит за одеждой, за учёбой — за всеми-всеми мелочами, которые можно углядеть. А тут Хони. Улыбчивый и беззаботный парень, за которым нужен глаз да глаз, и тут вдруг он заботится и поддерживает. И Чангюну это странно, но он невероятно благодарен. Он боится этих противных моментов, когда кажется, что весь мир против него. И в прошлые разы никого не было рядом, потому что он сам их отталкивал. А Чжухон почему-то выстоял, выдержал его атаку и подошёл к нему на расстояние не то чтобы вытянутой руки — на расстояние одной ладони. Близко-близко. Совсем рядом.       Чангюн прижался своими шершавыми губами к его мягким и приятным губам. «Надеюсь, ты об этом не узнаешь», — подумал он. Им же всё равно не быть вместе, не быть парой. Всё равно ничего не получится. Всё равно Чжухон не сможет заставить себя полюбить мелкого русого паренька, который хочет совсем уж чего-то невозможного. Всё равно Чжухон будет считать его своим самым-самым близким и родным, но не ближе и роднее, чем просто друг. «Друг». Для Чжухона от этого слова веет июльским теплом, и он всегда произносит его с улыбкой. А для Чангюна каждый раз, когда он слышит слово «друг» в свою сторону, оказывается болезненным, как будто кто-то вкалывает в его ещё живое и рабочее сердце новую иголку. Наверное, поэтому Гюну иногда так хочется, чтобы одна из игл стала последней, и сердце перестало быть живым.       Из уголков глаз выкатились крупные кристаллы, долго копившиеся за этот день. Они поползли странными траекториями к подушке, покрывая щёки зеркальными полосами. Раньше Чангюн мог проводить с ним сколько угодно времени, любоваться его улыбками и ощущать тепло его рук. А теперь это последний такой вечер. Одна мелкая вспышка, быстрое признание в письме — и пришёл конец всему, что было до этого. Какой же Чангюн всё-таки дурак. С самого начала дурак, как только сказал себе полгода назад: «Кажется, он мне нравится». А сейчас, когда маленькое «нравится» переросло в большое «люблю», он вдвойне дурак, даже втройне. Самый большой дурак из всех. И он продолжал дурить себя и издеваться над собой, и теперь, когда всё кончено, он встал на месте. Дальше дороги нет. Тупик. И назад уже больше не вернёшься.       Ещё через час, с мокрыми щеками и звенящей головой, Чангюн всё-таки уснул. Беспокойно, постанывая и иногда просыпаясь от кошмаров, но быстро успокаиваясь, чувствуя, как кто-то тихонько гладит его по мягким волосам. Было непривычно тепло, но приятно и хорошо, будто так и должно быть всю жизнь.       На утро следующего дня он был разбитым. Будто вместо сна его всю ночь избивали. А Чжухон… Гюн вообще не понимает, как этот парень может быть в таком хорошем настроении, типа, хей, чел, ты вроде как вчера расстался с девушкой и у тебя добавилась огромная гора проблем с твоим другом, какого хера ты такой счастливый? Весь день он умудрялся поднимать настроение младшему, и хотя оно подниматься совсем не хотело и ему гораздо комфортнее было лежать ничком, Хони каким-то неведомым образом добивался улыбки на лице Чангюна. К вечеру он сдвинул кровати и сказал, что раздвинет их только тогда, когда Гюн перестанет быть (цитата) «унылым дерьмецом». А Гюн, в принципе, и не был особо против.

***

      Так шли день за днём. Погрязнув в депрессии в середине декабря, Чангюн сумел выкарабкаться из неё к середине января. Наверно, этому способствовали чудесные зимние каникулы, проведённые совместно с той частью их группы, которая жила в городе или осталась в кампусе. Хотя, нужно отдать должное, общежитие сильно опустело, когда закончилась сессия, так что их компания была весьма и весьма небольшой. Наверно, так даже лучше — никто особо не мешает и не нервирует, и в здании тишина и покой.       Чангюн чувствовал, что постепенно становится Чжухону не безразличен. Ну то есть, конечно, он и до этого не был ему безразличен, но теперь с его стороны появлялись очертания романтических чувств. Впрочем, младший понимал, что, может быть, это ему просто кажется. Обмануться настолько легко, что лучше уж осознанно понимать, что это может быть неправдой, чем купиться на свои умозаключения.       Конец января. Студенты постепенно вернулись к учёбе с новыми силами, и жизнь закипела вновь. Был вечер, и Чангюн пытался к ужину изобразить что-то в мисках и тарелках. Чжухон от нечего делать сидел, опершись подбородком на руку, и разглядывал спину ничего не замечавшего вокруг Гюна. Периодически кто-то приходил на кухню и уходил, особо долго не задерживаясь.       — Зачем нам пирог на ужин?       — А почему нет? — ответил Чангюн, отмеряя муку на весах. — Мне нравится печь. Да и я давно всё хочу попробовать испечь в новой форме, а то никак руки не доходят.       Чёткие и методичные, как будто выверенные движения со спины смотрелись потрясающе, как если бы готовил какой-нибудь очень знаменитый повар с кулинарных каналов, но как-то менее спешно и напряжённо. Чжухон встал с деревянной табуретки, подошёл к младшему и обвил руки вокруг его талии, положив подбородок на его плечо.       — Боже, Хони, чего тебе? — Гюн разбил яйцо о край миски.       — Называй меня как-нибудь ласково. Например, любимым.       — Чего?       Содержимое скорлупы шлёпнулось в муку, и вместе с ним внутри Гюна тоже что-то шлёпнулось о рёбра в попытке выскочить из них. Обидно. Это звучало как… как издёвка над его чувствами. Какой смысл в том, чтобы исполнять его просьбу, если в ответ не будет того же самого? Для чего? Тешить его самолюбие? Чжухона же раньше это не интересовало это, так зачем…       — Я могу начать первым, — Хони нежно и щекотно провёл пальцами по шее Чангюна. — С чем будет пирог, любимый?       В голове младшего всё совсем перепуталось и смешалось в кашу. Он опустил руки на стол.       — Какого чёрта, Чжухон?       — Ну я вообще-то признаться пытаюсь. Уж извини, я стихи писать не умею в отличие от некоторых.       — Чего блять?       — Ой, да ладно, ты всё слышал, — старший чмокнул его в шею.       Чангюн развернулся лицом к парню.       — То есть ты хочешь сказать…       — Ага.       — И что ты…       — Именно.       — И…       — В сааааамую точку.       — Боже, Чжухон…       — Лол, когда я попросил называть ласково, я имел в виду что-то попроще, чем «Боже», — он засмеялся.       У Чангюна было так много вопросов, но он не знал, какой из них задать. Неужели это сейчас на самом деле? Тот момент, исполнение которого он давно хотел и в который он уже не верил — он что, правда сейчас происходит? Да ну не, это ж бред какой-то. Хотя вот он — Хони, стоит перед ним, мягко обнимает и улыбается.       — И то есть теперь…       — Господи, сколько ещё раз я должен сказать «да»? Да, Гюн, да! Слышишь? Да!       Младший с счастливым смехом смущённо опустил голову. Чжухон смотрел на его подрагивающие ресницы, намереваясь поймать его губы, но Гюн его опередил. Он прижался к нему всем телом и обнял изо всех сил. Хони тоже крепче обнял его, дав почувствовать Чангюну те максимальные поддержку и тепло, которые так давно были ему нужны и которых он заслуживает.       — Спасибо, — выдохнул младший.       — За что?       — Не знаю, просто спасибо.       Когда им обоим показалось, что они уже очень долго так стоят, Гюн сказал:       — Ладно, нужно закончить с ужином.       — Ты ж моя хозяюшка, — Чжухон потрепал русую макушку и сел обратно за стол.       Через несколько часов всё стихло. Никто больше никуда не выходил, не слышно было разговоров в комнатах, замер даже ветер, колыхавший до этого шелестевшие ветки за окном. Кровати до сих пор никто не раздвинул за ненадобностью. Всё было похоже на ту ночь, когда Чжухон обнимал Чангюна за плечи, уткнувшись носом в его волосы, но теперь всё было совсем по-другому. Не болела больше ничья голова, никому не было больно, ничьи щёки не были влажными. На этот раз всё было так, как нужно. Чжухон не верил в свои слова, когда говорил, что всё будет хорошо, но получается, что он был прав?       — Почему?       — Что «почему»? Почему ты мне теперь нравишься?       — Ну… да.       — Я не знаю. Просто осознал, насколько ж ты, блин, классный, и что очень зря я не видел этого раньше.       — Хм… Забавно.       Чжухон слушал ровное дыхание и беспокойный стук сердца младшего. Он думал, что за многие годы сделал столько ошибок, чтобы сейчас наконец-то сделать правильный выбор. И он его сделал.       — Наверное, не стоило вообще писать то стихотворение. Тем более, показывать его тебе.       — Ммм?       — Если бы не это, твоя жизнь потекла бы совсем иначе.       — Хах, конечно. Я бы опять нашёл себе какую-нибудь штукатурку, с которой отношения всё равно бы не заладились, а ты бы так и остался один. В лучшем случае, ты бы про меня забыл и через несколько лет нашёл бы кого-то, но не факт, что был бы счастлив. Не знаю, что тебя сейчас не устраивает, но мне такой расклад не нравится.       Гюн прижался настолько близко, насколько это возможно.       — Я тебя люблю.       — И я тебя.       Хони приподнял его голову и прикоснулся губами к его губам. Это был долгий и самый приятный поцелуй в его жизни. Его поддержка и надежда, его любовь и забота — все в одном лице, все они рядом. А Чангюн… Он просто счастлив. Просто на одну мечту в его жизни стало меньше. Теперь точно не случится ничего плохого. Теперь их точно ждёт только общий уют и лёгкий сквозняк из щели под подоконником, нежно перебирающий чёрные и русые пряди.