Лабиринт сознания

***

      С четырнадцатого этажа престижной новостройки, находящейся недалеко от центра, открывается завораживающий вид на ночной Сеул. Кругом мрак, в котором люди так отчаянно прячут свои страхи, откровения или страсть, что граничить с животной временами может, и лишь в центре, как сгусток света, тысячи ярких огоньков: свет в чьих-то окнах, вывески, магазины. По небу красными мигающими точками проплывают самолеты, по земле же носятся неугомонные люди, в большинстве своем тратящие время впустую. Лишь когда оно кончается, сразу же обретает свою непревзойденную ценность. Лишь находясь ослабленным на больничной койке, понимаешь, что игра не стоила свеч. Все эти пустые крики и споры с родными, утрата настоящих друзей, которые бы никогда не отвернулись и всегда бы поняли. Все совершают ошибки, в этом по-своему извращенная суть жизни, приправленная балансом, где на одной чаще весов счастье, а на другом — боль. Этот баланс, кажется, существует лишь в сказках или в головах людей, отказывающихся принимать реальный мир, тот, в котором крайне редко «долго и счастливо», тот, в котором люди вынуждены страдать больше. Где нужно усердно работать, чтобы не пожалеть о чем-то в конце, где нужно самому строить счастье, а не ждать, пока оно само приплывет к тебе в руки.       На широком подоконнике уместились два парня, наблюдающие за плавно-бурным течением жизни, находящейся четырнадцатью этажами ниже. Во всей квартире выключен свет, из посторонних звуков только милое шкрябание когтями по полу, когда маленький питомец направился на кухню. Юнги удобно устроился на широкой груди и с жадностью вслушивается в каждый стук сердца. Наслаждается теплом под собой, медленно грудь крепкую поглаживает и все думает, думает… Чонгук странных перемен в поведении парня не понимает, но с расспросами старается пока не лезть: когда захочет, расскажет сам. Сейчас же Юнги, словно в прострации, надавишь — потеряешь. Мин стал более тактильным, внимательным, все стремится проводить как можно больше времени вместе и проводит каждый день, как последний. Выжимает из каждого максимум и это немного пугает. — У тебя все хорошо? — спрашивает аккуратно, продолжая поглаживать по голове млеющего парня. — Почему столько страха в голосе? — Потому что ты последнюю неделю ведешь себя так, словно исчезнешь скоро, — произносит на выдохе, надеется, что его не услышат и не станут переспрашивать. Оголять душу всегда сложно, сложно показывать свои слабости, потому что никогда не знаешь какая на это будет реакция: здоровая или же нет. Можно половину жизни провести с человеком и свято верить, что знаешь его лучше кого бы то ни было, а в следующий момент все переворачивается с ног на голову, и ты сидишь один рядом с краем.       Когда любишь по-настоящему, так, что дыхание спирает, страх становится неизменным спутником в жизни. Любить так отчаянно кого-то, наверное, тоже страшно, однако в этом есть нечто свое, некая остринка. Эта излюбленная прогулка по краю острия, когда по одну и другую сторону бездна. Делаешь кого-то центром своего существования, всю свою жизнь к нему одному привязываешь и отказываешься ступать ногой в будущее, в котором этой опоры нет. Там ты стоишь в этом сладком ночном мраке абсолютно один, держишь в руках эти оторванные огрызки, которые так отчаянно к нему привязывал. Верил, что прочно. Параллельно ошметки души порванной удержать пытаешься и, как щенок слепой, вертишь головой вправо-влево, помощи не находишь. Открываешь и закрываешь рот, так и не произнеся и звука, и банально теряешься. Все планы горят синим пламенем, стоит явиться этой сволочи с косой, которая решила, что хватит с вас обоих. Согласно Её графику, время пришло. Оно пришло и стало резко ценнее воздуха.       Настоящая любовь зачастую является лучшим поставщиком душ на тот свет, либо же в психиатрические больницы. Это тоже страшно. И, казалось бы, стоит сделать элементарный вывод: не стоит делать человека центром своего существования, не стоит растворяться в нем, словно сахар в горячем кофе. Любовь ломает, калечит…только вот отсюда все равно живым не выбраться.       Юнги много думал об этом, вспоминал своего одногруппника Тэхена, который смеялся громко и заразительно, был паренек-душа на распашку, никому не отказывал в помощи. Креативил, учился, строил планы на будущее: где жить будет, какая свадьба и сколько гостей, ведь под боком был Хосок. Юнги часто вспоминает этих двоих, но стоит в памяти всплыть картинке о Тэхене после, как лицо искажает гримаса ужаса. Живой труп. — Ты же помнишь Тэхена и Хосока? — решает все же продолжить разговор Юнги спустя длительный промежуток времени. Чонгук в ответ лишь «угукает» и крепче парня к груди прижимает, в висок целует нежно. — Я сначала пытался вытащить его из того болота эмоционального, в котором он сам себя топит. Хотел как-то намекнуть, что стоит попытаться двигаться дальше, хотя бы ради Хосока. Он бы точно не был рад увидеть своего любимого таким, — выделяя последнее слово интонацией. Тяжело вздыхает. — Однако я не совсем удачно подобрал слова и получилось, что я чуть прямым текстом не заявил ему, мол, жизнь на этом не закончилась. Он так посмотрел на меня, Чонгук… — Ты как обычно рвешься помочь, но иногда делаешь только хуже, — чуть усмехается альфа, поглаживая по спине. — Да уж, — тоже ломано улыбается и переворачивается на живот, обнимая любимого за шею. — Ты из-за них стал таким тактильным? И, как бы, меня все устраивает, только ты явно мучаешь себя всякими мыслями глупыми и страдаешь от этого. — Они тоже явно это все глупостями считали, а потом нелепая авария и столько жизней разрушено. Причем пострадали даже те, что не находились в том злосчастном автобусе, — бурчит, продолжая вечно холодным носом о крепкую шею тереться. — Я на какой-то момент представил, что ты исчезаешь. В один момент я просыпаюсь, а тебя нет под боком, нет твоих больших темно-карих, практически черных глаз. Нет твоего сладкого пения в душе, смеха и шмоток по всему полу… — Эй, я не так уж и часто разбрасываю вещи, — резко встревает, чтобы разрядить обстановку. Тема очень тяжелая. — Даже вот таких вот перепалок не было бы, Гук-а, — шепчет надломлено. — И я смог понять Тэхена, однако, знаешь, что самое пугающее? — Что же? — Это лишь мизерная часть. Потому что Тэхен видел окровавленное тело своего парня, он видел его мраморную кожу. Тэ звал Хосока, но тот не откликнулся; видел его в проклятом гробу, Чонгук, блять, ты понимаешь это? Что может быть хуже, когда ты осознаешь, что хоронишь себя, а не любимого? Да у него крыша поехала на нервной почве, он разговаривает с пустотой, хотя утверждает, что там его Хосок! — Тише, малыш, — начиная покрывать лицо поцелуями. — Тебе не стоит думать об этом так много, хотя бы потому, что от судьбы все равно не убежишь. Смысл смотреть на других, сгорать из-за переживаний и в конечном итоге спускать в унитаз свои собственные счастливые дни? Я не говорю тебе просто забить на друга и начать делать вид, словно ничего не произошло, но и примерять на себя чужую шкуру и страдать так много не надо. Я люблю тебя, я рядом, слышишь? — Я тоже тебя люблю, — шепчет, прижимаясь к столь желанным губам.

***

      Солнце вновь противно слепит, пробираясь сквозь тонкую щель меж плотных штор. Юноша бормочет что-то нечленораздельное, отворачиваясь от раздражителя. В комнате приятная прохлада, пахнет озоном. Где-то у изголовья кровати размеренно тикает бесячий будильник. Худощавому парню почти вновь удается погрузиться в мир грез, как с кухни доносится противный грохот. Скорее всего, вновь кастрюля. Тяжело вздохнув, откинул теплое одеяло в сторону, направляясь к эпицентру шума. Увиденное невольно вызывает улыбку. Взъерошенный Хосок готовит оладьи на завтрак, он весь в муке и ворчит недовольно на кастрюлю, с которой находится в вечных терках. — Доброе утро, — хрипит спросонья и начинает громко хохотать, когда альфа с девчачьим визгом взлетает практически под потолок. — Ким Тэхен, твою мать! Кто так пугает, — ворчит, а сам за сердце держится. — Неблагодарный ребенок, я ему тут завтрак готовлю, чтобы поел хоть раз нормально, а он тут подкрадывается. — Прости, родной, я забыл, что ты у меня такой пугливый, — шепчет ласково, а сам ближе подходит, чтобы поцелуй на щеке оставить. — Схожу умыться и сюда. — Я не пугливый! — Кричит в спину оскорбленный альфа. — Я просто задумался!       За завтраком царит уютная тишина и домашняя атмосфера. За окном идеально чистое голубое небо, запах свежести и свободы, запах юности и поры первой любви. На гранитной стойке стоят две разные кружки: ярко-красная, которая принадлежит Хосоку, и желтая с маленькими рисунками гусениц и клубничек, в которой души не чаял Тэхен. Оба счастливые, у обоих глаза горят ярче звезд на ночном покрывале, а с лиц дурашливые улыбки не сходят. Чтобы обрести душевный покой, как оказалось, не обязательно закидываться антидепрессантами или успокоительными. Вполне достаточно обнять центр своего существования, услышать его голос и абсолютно лишенные смысла шутки. Пахнет мятой и сладким малиновым вареньем, банка которого была найдена чисто случайно в самом дальнем углу шкафчика. После плотного завтрака парни заваливаются на диван, включая первый попавшийся канал чисто для фона. Тэхен тарахтит без умолку, активно жестикулирует руками и рассказывает о каждом дне, проведенным в одиночестве. Жалуется, как его рвало на части, и панацеи от этого не было. Хосок лишь к себе прижимает, улыбается ломано, но никак не комментирует. Он все это и без своего Тэ знал, все видел. Сейчас же остается лишь наслаждаться теми крохами, которые были им подарены свыше. Благодаря этой щедрости они могут вновь побыть в обществе друг друга, вспомнить какого это засыпать и просыпаться вместе, дышать друг другом и полностью абстрагироваться от окружающего их мира. А этот мир вокруг двух влюблённых такой холодный и колючий, что, кажется, лучше никогда глаза не открывать. Продолжать гулять по лабиринту своего воображения, хихикать над чем-то своим личным и трусливо сбегать, прячась в дымке, подаренной снотворным. Тэхен так отчаянно хотел вновь коснуться своей пары, поговорить и услышать, он так отчаянно молил об этом, бился о прочную стену, желая попасть в этот лабиринт, что очутившись внутри, потерялся. Забыл о первоначальной цели, забыл об обещании похоронить внутри себя эту бомбу из чувств и робкой поступью направиться в будущее, дабы доказать родным и близким, что он не слабак и безвольный. Просто сломанный и склеенный скотчем. Тэхен всего лишь нуждался во времени, которого катастрофически не хватало. Теперь же это время для него остановилось. В выдуманном мире такого понятия банально не существует, там все гораздо проще, легче и нереальнее. Мама Тэхена, периодически наведывающаяся к сыну, дабы оставить немного домашней еды и убедиться, что младший ничего с собой с горя не сделал, тем временем тихонько проходит на кухню, чтобы поставить пакеты с продуктами, как замечает две грязные кружки и тарелки на дне раковины. Женщина улыбается, боясь спугнуть удачу, и направляется аккуратной поступью в гостиную, откуда доносится голос Тэхена и шум от телевизора. Она хочет взглянуть всего одним глазком на сына и того, кто смог пробиться через его скорлупу и вновь заставить разговаривать и смеяться. Выглянув из-за угла, улыбка моментально слетает с ее лица, и тень сожаления вновь плотным клеймом на лице отражается. Взгляд тухнет. — Представляешь? Я всем говорил, что ты приедешь, просто задерживаешься на соревнованиях немного, а мне никто не верил, — бурчит обиженно плотнее к боку любимого прижимаясь. Хосок лишь сжимает чужое плечо сильнее, целует ласково в уголок рта и улыбается нежно. — Я верю тебе.       Тэхен сидит на диване в одиночестве, обнимая пустоту, продолжая разговаривать с тем, ради кого готов никогда не просыпаться, вечно прогуливаясь по заросшим тропкам лабиринта.