Тишина льда, крик бездны

«Здесь выигрывают те, кто ничего не чувствует.

Я проигрываю, потому что чувствую тебя даже на льду».

***

      Шум накрыл меня сразу. Весь день забылся в одночасье, когда передо мной распахнулась калитка, и я вышел в сильнейшей разминке. Я не помнил где был Арсений, хлопнувший меня по плечу в последний раз перед выходом на лёд.       Куртка осталась одиноко висеть в его руках, а я стал разгоняться и прыгать. Прыжок за прыжком, не чувствуя себя. По венам уже разливался пожар, и я мчался. Огромная арена больше не казалась пустой — теперь она живая, дышащая тысячами людей. Голоса, аплодисменты, объявления на разных языках — всё сливается в один непрерывный гул, от которого внутри становится тесно. Всего шесть минут, чтобы почувствовать лёд и не развалиться под чужими глазами.       В потоке тренирующихся я наконец увидел Диму, его новый костюм, увидел даже строгий взгляд Фроловой на себе. Фыркнув, я специально проехал мимо ближе обычного. А затем приземлил четверной тулуп. Чистейший. — Не хорохорься, — выказал вдруг Арс, косясь в сторону Оксаны. Я закусил губу, молча извиняясь. — Торопишься на заходах опять. И хватит уже смотреть по сторонам. — Угу, — бормоча ответил я и уехал.       Перебежки, вращения, часть дорожки — все смешалось в шуме лезвий, падений и прыжков. Иногда я забывал дышать. Намотав парочку быстрых кругов, я посмотрел на улучшившуюся технику Димы и до боли закусил щеку, наказывая сам себя. — Скажи мне, когда это действующий чемпион мира смотрел на чемпиона Европы? — Арсений начинал раздражаться от моих косых взглядов. — Займись делом уже, — шикнул он под конец, а я снова растворился среди катающихся. — Спортсмены, прошу покинуть лед!       Голос резанул по ушам, и я тут же вернулся к калитке. Арсений быстро протянул мне чехлы, а затем и куртку. Я успел поймать взгляд Димы и его короткий кивок. Коротко кивнул в ответ. Такое уже было — на чемпионате Европы. Это значило: будь как будет.       Уже в раздевалке я плюхнулся на лавочку, о чем-то поболтал с английским фигуристом и затем окунулся в музыку, скрестив руки на груди и прикрыв глаза. Мне совершенно не стоило думать о том, о чем Арсений запретил мне думать. Иначе он и это узнает, я был уверен. — Антон. Это был Дима. Я приоткрыл один глаз и молча уставился на него. Он спокойно уселся рядом. — Слушай, тот разговор на Европе, — Позов делал паузы, стараясь звучать не грубо и не обидеть лишний раз. — Ты можешь не стараться, наши отношения и так испорчены, — хмыкнул я, вытаскивая наушники. — Говори как есть. Гул арены сюда доходил приглушённо. Только редкие шаги и звук лезвий о резиновое покрытие. — Я был не прав. — Серьёзно? — спросил я тихо. А потом холодно усмехнулся. Рехнуться, вот так просто. — Антон… — Дима выдохнул, собираясь с силами. — Нет, подожди, — перебил я, выпрямляясь. — Дай угадаю. Олимпиада, все на нервах, решил очистить карму? — Я признаю, что перегнул. Я никогда так на самом деле не считал, правда, — Позов наконец целиком развернулся ко мне. Я вскинул брови в удивлении. — Перегнул? Ты назвал все мои результаты купленными. — Я не должен был это говорить.       Внутри злость заиграла другими красками. Я действительно был зол до сих пор, потому что от такого предательства — а по-другому это не назвать — я все еще был не в состоянии оправиться. И простое «я был не прав» не решало тут толком ничего. — Но ты так думал, — сказал я. — Я злился, — резко сказал он. — На тебя. На всё это. — Поздравляю, — саркастично вторил я, отвернувшись, и продолжая смотреть в потолок. — И да, — Дима звучал искренне, как будто он действительно хотел раскаяться, — мне казалось, что тебе проще. Что за тобой стоят… ресурсы. — Проще? — кулаки сжались сами собой. — Я не видел, сколько ты работаешь, — продолжил он, уже жёстче. — Не хотел видеть. — Зато сейчас прозрел? — зло. — Мы все детство занимались вместе, ты всегда прекрасно знал сколько я работаю. Просто когда тебе, Поз, нассали в уши, ты с радостью все это принял! Челюсть у него напряглась, взгляд на секунду ушёл в сторону, но он почти сразу вернул его обратно. — Да, — сказал он наконец. — Принял. — Ты именно это и сделал. Обесценил все, что строилось годами. Мой лучший друг. Каждую тренировку. Каждую травму. Каждое… — я запнулся, сжав зубы. — И ради чего? Чтобы тебе было проще? Повисла пауза, и я встал с лавочки. — Скажи хоть что-нибудь, — наконец бросил я, понимая, что я уже стоял прямо над ним и смотрел с высоты роста. — Я завидовал, — ответил он. — Ты всегда был стабильнее и собраннее. У тебя получалось то, на чём я срывался. — И поэтому ты решил, что это не по-настоящему? — Я решил, что должен быть какой-то «дополнительный фактор», — жёстко сказал он. — Потому что иначе… — он замолчал. — Иначе что? — я давил до последнего. — Иначе пришлось бы признать, что ты просто лучше.       Тишина раздробила нас двоих на части. На контрасте разговора наши костюмы сияли в свете ламп небольшой раздевалки. Олимпийские кольца, нарисованные здесь везде, лишь безмолвно напоминали нам о том, где мы находились. — Ты хоть понимаешь, что тогда сделал? — спросил я. — Я после этого на пьедестал не попал, — добавил уже тише, но каждое слово отдавалось жёстко. — Не потому что не хотел. А потому что не смог. — Я не думал, что— — Конечно не думал, — усмехнулся я. — Ты вообще не думал. — Прости, — на вымученном выдохе. — Это ничего не меняет. — Знаю. — Тогда зачем? — я снова уселся рядом, оборачиваясь к Позову. Теперь он боялся смотреть в мою сторону. — Потому что ты не должен выходить сегодня на лёд с этим дерьмом в голове, — сказал он прямо. — Даже если ты меня ненавидишь. Я не прошу ничего, — добавил следом. — Ни прощения, ни понимания. Просто… — Поз замялся на секунду, — просто не тащи это с собой на прокат. Не тащи это туда. Туда. На единственный главный лед в жизни.       Тут в раздевалку зашла Фролова. Она удивилась, но не сказала ни слова. Лишь кивнула Позову в сторону льда. Кажется, пора? Я не успел кинуть сухое «здравствуйте», как она уже ушла, хлопая дверью. Поз встал первым, а я последовал за ним. Арсений решил подождать меня у бортика.       Перед самой дверью, за которой уже громче слышался шум зрителей, чувствовался холод льда, Дима не оборачиваясь произнес: — И, Антон…ты правда это заслужил. Всё, что у тебя есть.

***

      Я выступал самым последним. Чертов международный рейтинг решил так. И теперь я стоял напротив Арсения. За тот длинный разговор с Позовым, я будто забыл где я нахожусь. Теперь осознание пришло ко мне за одно мгновение, и мышцы снова словно задубели. Руки Арса приводили в чувства. — Смотри на меня, — тихо. — Дыши. Ты где сейчас? — спросил он. — Здесь, — коротко ответил я, смотря прямо на него. Здесь. На Олимпийских играх.       Его взгляд скользнул по мне. Костюм, застёжки, коньки. Все на месте. И в этот момент — за секунду до выхода — я вдруг чётко понял: если не соберу прокат — я уже проиграл. — Representing Russia…       Я сорвался вперёд, прослушав наставление Арсения. Впереди — чистый, белый и словно бескрайний лед. Затаившие дыхание зрители и полнейшая тишина. И пять олимпийский колец на синих бортах. — Тошенька, миленький, с Богом, — полный надежд голос Татьяны Анатольевны за кадром.       Беззвучный выдох сорвался с губ, и на секунду я прикрыл глаза. И музыка раздалась под сводами арены.       Корпус был слегка наклонён вперёд, плечи собраны, руки сдержанно выведены — без лишней амплитуды, всё внутри, всё под контролем. Я чувствовал, как скользил на глубоком ребре, как лезвие держало дугу, как тело постепенно подстраивалось под пространство.       Музыка начинала нарастать, впереди — каскад четверной сальхов и тройной сальхов. Взмыв в воздух, я чувствовал, кажется, каждую свою конечность. Пришла та собранность, которая и должна была. — Вот молодец какой! — радостный голос Татьяны Тарасовой. — Молодец, Антон, сложный каскад чисто!       Тело собралось в воздухе мгновенно — руки подтянулись, а ось зафикисровалась. Нет лишнего движения, нет паники. Я пытался считать обороты в голове, но все сбилось. И я приземлился чисто. И где-то сбоку услышал всплеск трибун. Увидел блики родного триколора.       На адреналине я попытался ускориться, поторопиться. Но впереди — дорожка шагов, на которой ошибиться нельзя. Даже если бы я только встал на коньки. Нельзя.       Я ушел в глубокие рёбра, сменил направление, вкручивался в повороты. Тройки, скобки, быстрые смены — всё идёт в темпе, который требовал полной концентрации. — Все прыжковые чисто, видно, что чуть отпустил себя Антон, видим эту эмоциональность на дорожке шагов, — Гришин комментировал четко и уверенно. Вдруг в какой-то момент осталась только музыка. И контроль ушел. Я делал то, что умел.       Вращение получались так легко, как никогда до этого. Я входил в обороты сильно, мощно, не теряя центровку и считал, считал обороты. Раз, два, три… И замер, становясь ровно по центру льда, на этих пяти кольцах. И вскинул голову вверх.       Этот лёд наконец стал моим. Зал взорвался аплодисментами. А я согнулся, пытаясь прийти в себя и надышаться воздухом. — Ну что за умница! Что за умница! — заслуженный тренер чуть ли не кричала в микрофон. — Наш чемпион, чемпион мира. Весь переломанный, но он доехал, доказал. И будет доказывать, что каждая золотая медаль — это его медаль. — Браво, это был лучший прокат короткой в сезоне, как мне кажется, Татьяна Анатольевна, лучший, — Гришин встал, хлопая. — Лучший — это точно!       Я не ехал в сторону калитки, я катился. Сил почти не осталось, но когда я заметил улыбающегося Арсения, я выпрямился и заулыбался сам. Уж на это силы я нашел. Мгновение — и я упал в короткие объятия. — Идем, — ни слова про прокат. Оно и не нужно. По лицу было понятно, что Арсений доволен. Может, даже больше меня. В зоне kiss&cry мы сели рядом, все-таки разобрали парочку моих помарок пока крутили повторы. Арс не удержался. — The scores please… Я замер, неосознанно хватая Арсения за руку и устремляя взгляд на табло. — Anton Shastoon has earned for the short program ninty nine point 5, and now he's in first place!       Я не слышал, что мне сказал Арс, потому что многотысячный зал снова утонул в реве зрителей и всеобщем шуме. — Первый, — Арсений приобнял меня, улыбаясь. — Первый? — переспросил я, а затем снова обернулся на табло. Черт…       И я обнял его в ответ, крепко, не отпуская, как будто таким образом можно было сохранить это чувство, чтобы оно не улетело вместе с шумом аплодисментов, чтобы оно осталось наедине с нами, как наш секретный мир, который существовал между лезвиями, музыкой и всем, что мы пережили вместе, и в этот момент мне уже не нужно было ничего говорить — достаточно было просто держать его, слышать его дыхание и ощущать, что в этой битве я не один.

***

      День перед произвольной программой начался с напряжения, которое я не смог сбросить ни на секунду. Утром я узнал, что Арсений отменил тренировки. Просто сообщил об этом по чертовому телефону в отеле. И я, взбешенный, собрал сумку и сам решил двинуться на тренировочный лёд. Узнает об этом Арсений или нет, мне было абсолютно все равно.       Я был первый после короткой программы. Но это еще не было победой. Это был момент, когда достаешь меч из ножен, чтобы нанести удар.       Я не сказал ему ни слова, просто схватил сумку, выскочил из гостиницы и поехал на тренировочный каток один, чувствуя, как сердце колотится от раздражения и беспокойства одновременно, как каждая секунда ожидания превращается в давление, которое давит на плечи, грудь и голову.       Когда я приехал, лед был почти пустой, лишь несколько фигуристов катались вдали, а огромная арена казалась холодной и чуждой. Никто рядом не контролировал дыхание, не ловил момент, когда тело вдруг решало отказаться слушаться, и эта пустота только подливала масла в огонь моего раздражения. Я разогнался, делая первый прыжок, но не почувствовал привычного облегчения — вместо этого злость накапливалась с каждым оборотом, каждым прыжком, который выходил не так, как я хотел.       Так я провёл весь день — катался один, постоянно злясь на него, на себя, на ситуацию, и только к вечеру, когда лёд опустел после дневной тренировки, а я уже был измотан и едва держал концентрацию, заметил его у бортика. На вечернюю не пришел практически никто.       Я оттолкнулся и медленно подъехал ближе. Лёд под коньками шуршал слишком громко. Остановился в паре метров. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. — Всё нормально, — добавил я тише. — Я контролирую. — Я тебе что сказал? — наконец произнес он. Он посмотрел ещё несколько секунд, потом резко выдохнул и провел рукой по лицу, как будто сдерживался. — Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? — уже жёстче. — У тебя произвольная. Ты после чистой короткой. Тебе нужно сохранить это состояние, а не убивать себя на пустом катке. — Я не убиваю, — в таком тоне я никогда не спорил с Арсением. — Нет? Тогда что это было? — он кивнул в сторону льда. — Ты еле выехал финальное вращение. — Выехал же, — внутри что-то неприятно дернулось, и я осекся. — Антон, ты на… — Я знаю, где я! — я крикнул. Черт, правда крикнул. — Именно поэтому я и вышел.       Всё вокруг нас снова стало тихим. Мои глаза смотрели упрямо в его. Пытались понять все его мотивы, загадки и стратегии. Найти выход для чувств, которые я крыл в себе. И ждал, когда внутри они взорвутся самым истошным криком. — Я в своё время тоже так думал, — проговорил он неожиданно спокойно. Я подъехал ближе. — И выходил, когда нельзя. И крутил до последнего, потому что казалось — ещё чуть-чуть, и станет идеально. Только вот «идеально» так и не наступило. Зато силы закончились ровно тогда, когда были нужнее всего. На старте. Последние Олимпийские игры Арсений Попов проиграл. Потому что позволил себе ошибиться. — Мне нравится твое упрямство и упорство, Антон, — продолжил Арсений, а я даже не заметил, как он вышел со мной на лед в кроссовках. — Но помни о том, что если ты не научишься вовремя останавливаться — это тебя сломит. Попов обернулся в мою сторону, и ком застрял в горле. — Идём? — спросил он тихо. И я молча кивнул. Идём.

***

— Шестиминутная разминка началась!       Музыка накладывалась друг на друга, кто-то разгонялся прямо передо мной, кто-то резко уходил в сторону в последний момент. Я выехал из калитки и понял, что тело тяжелое. Осмотревшись, взгляд невольно зацепился за VIP-сектор. Конечно… конечно, он был там.       После вчерашней тренировки я и Арсений вернулись с катка вместе. Что-то обсуждали по технике, а потом, перед дверью моего номера, Попов позволил себе простое — обнять меня первым. Обычно я тянулся к нему, а тут — он словно разрешил себе один чертов раз сделать то, что хотел. Мы постояли так пару минут, а затем, бросив «спокойной ночи», он скрылся за поворотом. А утром мы вообще не говорили до тех пор, пока я не вышел на разминку.       Я разогнался, чуть размял мышцы и сделал парочку четверных. Не сказать, что очень чистых. Затем быстро проехал мимо Димы и вернулся за салфеткой. Арсений молча оглядел меня. Я выдохнул и заставил себя собраться. Это не одиночная тренировка, не вечерняя тишина, где можно позволить себе остановиться и подумать. Здесь нельзя выпадать ни на секунду. И уехал прочь.       Я оттолкнулся сильнее, чем нужно, будто мог этим заглушить всё сразу. Вышел на дорожку шагов, ускорился, сделал её резче, чем обычно, почти на злости. Лезвия чётко врезались в лёд, повороты получались чистыми, и это возвращало ощущение контроля.       Оставшаяся часть разминки прошла спокойнее. За все шесть минут Арсений не сказал мне ни слова. Наверное, в этом была его стратегия контроля — отпустить контроль надо мной. Тактика, которую никогда бы не применял Павел Алексеевич.       Я схватил куртку сборной и тут же ушел в раздевалку. Кажется, Дима хотел меня окликнуть, но я открестился от очередного разговора по душам. Все, что он хотел мне сказать, он уже сказал недавно. Я погрузился в музыку и закрыл глаза. Заставляя себя забыть о том, где я нахожусь. Пожалуйста, не возвращайте меня в реальность.       Спустя время я почувствовал, как рядом кто-то сел. Я обернулся, убирая наушники. Это был Арсений. — Скажешь что-нибудь? — не выдержал я, поднимая брови. — Ты сегодня катался не на максимуме, — ответил Арс, скрестив руки. — И это было правильно. Ты оставил запас. Не полез в то, что мог бы сорвать. Не стал добивать элементы, когда чувствовал, что не нужно. Вчера ты бы сделал наоборот. — Я хотел, — говорю тихо. — На одном моменте. Уже почти пошёл… — И ты остановился, — Арсений закончил за меня, и я согласно кивнул. — Это хороший прокат, Антон. Я улыбнулся, даже не пытаясь спрятаться. — Спасибо.       Он задержал на мне взгляд, и я снова почувствовал это — то, что было вчера на льду, на тренировке, перед стартом. Что-то, что не укладывается в привычные рамки «тренер — спортсмен».       За дверью были слышны аплодисменты, голос диктора, обрывки оценок…как в очень далеком и почти забытом сне. Арсений встал. Время пришло. Я продолжил сидеть на лавочке, кидая молчаливый и прощальный взгляд на куртку сборной. — Арсений, — говорю я, не поднимая головы. — М? — Я правда не подведу. Подняв голову, я смотрел прямо на него. Арсений улыбался, а затем протянул мне руку. — Я знаю.       Ветер за дверью обдал наши лица и повеяло свежестью. Попов отошел чуть в сторону вместе с курткой, а я стал распрыгиваться в чехлах, пока испанец, занявший второе место по итогам короткой, ждал оценок.       Все эти дни я не позволял себе думать об отце. Хотя прекрасно знал — он сейчас здесь. Он будет смотреть на меня, будет оценивать. Как и судьи, как и зрители. Для себя я решил, если они не будут верить в мой результат, то сам перед собой я буду чист.       За каждой моей медалью стояли годы труда и тренировок. Тысячи переломов и слез. Километры бинтов, шнурков от коньков и страз, сверкающих на моих костюмах. Все это было жизнью, которую выбрал я, а не кто-то за меня. И решать никто кроме меня не вправе. И я решил: золотая медаль будет моя.       Раньше я катался не только для себя — я пытался доказать. Ему. Всем. Что могу, что достоин, что не зря. Но здесь, если я начну кататься для него — я проиграю. Я выпрямился и на секунду закрыл глаза.       Я выдохнул медленно и почувствовал, как внутри собралось то самое состояние, за которым я гнался всё это время. «Контроль на Олимпиаде лишь в том, Антон, что ты позволяешь себе делать то, что умеешь». Теперь я все понял.       Арсений взял мои руки в свои. Крепко, но так нежно. Я посмотрел на него и улыбнулся. Почти во все тридцать два. Пока за моей спиной звучал женский голос, вызывающий меня на лед, я в последний раз посмотрел на Арса. — Прыгать надо тогда, когда страшнее всего. Я помчался в сторону стартовой позиции. — Дамы и господа, что ж, это кульминация соревнований среди мужчин на этой Олимпиаде. Вашему вниманию действующий чемпион мира — Антон Шастун, воспитанник Арсения Попова. В арсенале у него много старших четверных прыжков, самых сложных и при чистом исполнении он может оказаться на верхней ступени пьедестала… — Тошенька, держись, дорогой. Докатывай. Многотысячный зал утонул в тишине. Был лёд, я и моя мечта.       Я стоял неподвижно, ловил этот короткий момент перед началом, когда отступать уже было нельзя. Позади Россия.       Плавные линии, первые развороты, и я разогнался для первого каскада. Ехал уверенно, чувствовал всё вплоть до лезвия конька. Скрежет льда под которыми успокаивал. И словно шептал: отпусти. Мощный толчок — и я взмыл в воздух, быстро вращаясь. — Есть первый каскад! — Гришин ворвался в комментирование.       Музыка вела меня, и я шел вперед. Отдавался ей, отдавался льду, который казался мне неприступным. Теперь это был мой лёд «Юбилейного», я поверил в это. Лезвия коньков продолжали рассекать поверхность, а я снова взмыл в воздух. Чистый четверной тулуп. Зал снова поддержал меня аплодисментами. Осталось совсем немного… — Есть тройной аксель и двойной тулуп!       Вращение. Я снова считал обороты, взмывал руки вверх. Я мчался за мечтой, как Рудольф Нуреев. Я был им.       Снова и снова я набирал скорость, музыка нарастала, напоминала — делай так, как умеешь. Остальное лёд рассудит сам. И я толкнулся сильно, мощно, вкрутился в прыжок. И собрал целый каскад. — Как устал, Антон, как устал… — Антоша, соберись! Докатывай, докатывай!       Музыка оглушала меня, я уже не слышал зрителей, не видел взгляда голубых глаз. Я слышал скрежет лезвий и то, как аккорды били мне по ушам. И чувствовал, как сердце выскакивало вместе с каждым приземлением. Последний прыжок.       Я сделал глубокий вдох и почувствовал, как каждая клетка моего тела собралась в одну линию, как будто всё, что было до этого — все годы тренировок, падений, ран, бессонных ночей и побед — сжалось в этом мгновении.       Я вспомнил детство, первые шаги на льду, боль после переломов, ночи, когда хотелось плакать, когда никто не верил, кроме меня самого. И вот я оказался здесь. Вот я смог. Всё тело дрожало от напряжения и осознания: я сделал это. Взмыв в воздух, я прокрутился. А затем приземлил последний прыжок. — Чисто, дорогие друзья! Все прыжковые элементы чисто!       И тогда я впервые улыбнулся, заходя на дорожку шагов и финальное вращение. Осталось додержать. Последние аккорды сотрясли стены стадиона, я выпрямился, выходя из вращения, и застыл, подняв руку вверх. Теперь все кончено.       Зрители подлетели с мест, срываясь на громкие аплодисменты, а я упал на колени, касаясь ладонями льда. Сердце мое замерло, а не верил, что все завершилось. Я всё сделал. — Дорогие зрители, без преувеличения — это лучший прокат, который видел сегодня олимпийский лед. И лучший спортсмен. Антон Шастун, который сейчас сидит на этих олимпийских кольцах и почти плачет… — Он был храбрым и мужественным сегодня. Ведь это такое давление быть здесь, выходить на этот лед после баллов, которые ты, конечно, слышишь, собрать себя по кускам на такой прокат…       Я встал со льда, кланяясь зрителям и быстро утирая одну из слезинок в краю глаза. А затем развернулся и ринулся к Арсению. Он уже ждал меня с объятиями. С самой счастливой улыбкой из всех возможных. — Арсений! — я кинулся к нему, забывая про чехлы и пытаясь отдышаться. — Я сделал! — Сделал, — повторил он, утыкаясь в мою шею. — Пойдем, тут камеры, — добавил он быстро, чтобы никто не услышал, и я тут же выпрямился, забирая чехлы.       В kiss&cry'е Арс сам взял меня за руку и стал ждать оценки на табло. В такой напряженной тишине мы сидели порядка минуты. А баллы все считали и считали. — Scores please… Я замер, впиваясь взглядом в табло. — Anton Shastoon has earned for the free program one hundred and eighty eight points and it's his season's best. Total score is two hundred eighty one points and he's currently at first place! Арсений что-то сказал, но я не расслышал слов. Всё, что я ощущал, было внутри.

Я победил.