Some Things You Let Go

У Корво всегда был предусмотрен план. Он, конечно, надеялся на отсутствие в необходимости оного. И какое-то время искренне в это верил. Но становление на улицах Карнаки взрастило в нем несколько глубоко засевших привычек, которые не смогли искоренить даже десятилетия проживания в безопасности и роскоши. И, если по правде, сейчас он за это благодарен. Императрица мертва, его репутация разрушена, и он не планирует ошиваться рядом и выяснять, насколько хуже может оказаться его положение. Поэтому, когда лодочник Сэмюель высаживает его в Винном Квартале и желает удачи, Корво машет ему рукой и ускользает прочь. (Если он и ощущает вину за побег перед каким-либо из лоялистов, то перед Сэмюелем — он выглядит честнейшим и искреннейшим человеком, а это, в последнее время, редкость). Он держится подальше от Стен Света, от Бульвара Клеверинг и банды Боттл Стрит. От Смотрителей он держится еще дальше, несмотря на свое отвращение к Кемпбеллу. Вместо этого он двигается по границе квартала и наконец проскальзывает за карантин, ведомый знакомыми улицами, и сейчас, совсем немного, новой странностью, украшающей тыльную сторону его ладони. Движется быстро, чаще по крышам, дабы избежать как патрулей, так и мирных жителей, и находит свои старые заначки и припасы, которые так долго были не востребованы. Королевский Защитник получает вполне щедрое жалование, пропорционально рискованности его работы, и Корво никогда не был настолько глуп, чтобы хранить все свои деньги в Башне. Некоторые заначки пропали: столько времени прошло, неудивительно, что они были обнаружены. Но множество были спрятаны хорошо — высоко и не в очевидных местах — и скоро он возвращает достаточно монет, чтобы не беспокоиться о поиске оставшихся. Вместо этого он движется к берегу. Множество мостов сейчас сломаны, и поэтому он находит место, где путь обрушился в море и остались только опоры, и ждет. Судно скоро прибудет — китобойное, торговое, любое, это неважно до тех пор, пока они готовы принять взятку. Для него настало время покинуть Дануолл, и он не думает, что вернется.

***

Ему не то, что бы все равно. Он был Защитником Джессамин годами; конечно он стал о ней беспокоиться. Просто… Не в том смысле, в котором многие были уверены, в каком придворные так любили сплетничать. Они были такими же друзьями, как правитель и вассал, хорошие друзья — и до самого конца. Но не больше. Возможно, все могло бы быть иначе, если бы он сделал другие выборы. Другие шаги. Но он никогда не видел смысла в «а что, если»… Тем не менее, он пользуется моментом, на разрушенной улице, над холодом воды, чтобы изучить Метку, теперь украшающую тыльную сторону ладони. Это не было чем-то, о чем он просил — даже не то, что он хотел — но заключенная в ней сила была неоспорима. И мгновение он раздумывает. Но после роняет руку с усмешкой. Лоялисты хотели убийцу, клинок, который можно отправить врагам с минимальным риском для самих себя. Их не заботило, что его подготовка включала защиту цели, а не её убийство. Каким-то образом они считали обоснованным посылать одного человека против Стражи и Смотрителей вместе взятых. Он не мог представить того, кто пошел бы на такое. Подарки и фокусы Аутсайдера не изменят того факта, что он один против целой армии — и ему больно, глубоко внутри, но не физически. И, пока он любил Джессамин и Эмили по-своему, он не собирался разбрасываться своей жизнью, а именно в этом заключается смысл суицидальной миссии. Он принял решение.

***

Лоялисты дали ему пальто — хорошее, но слишком большое. Сшитое на заказ на человека, которого они надеялись освободить, но не того, которого в итоге нашли. Оно слишком резонировало с руинами Дануолла, поэтому он бросил его на улице, оставаясь только в грубой рубашке и брюках, которые одолжил в Пабе. С такой одеждой, сальными волосами и изголодавшимся внешним видом, он выглядит не как Лорд Защитник, а как один из множества отчаявшихся беженцев, следующих тем же путем. Контрабандисты принимают его на борт без проблем, только требуют непомерно высокую цену. Он торгуется ради приличия, но не переигрывает. Деньги его не заботят, главное — выбраться отсюда. Ему выделяют койку внизу, рядом с двумя другими счастливчиками, что выторговали свои места; и даже если это место маленькое и сырое, оно все равно на уровень выше его камеры в Колдридже. Он не против провести здесь бо́льшую часть плавания, но сначала он хочет кое-что сделать. Корво ждет полуночи, когда тени на палубе настолько глубокие, что можно без особых проблем проскользнуть мимо караульных. Далее он пробирается к боковой части корабля, вытаскивает из кармана ровно бьющееся Сердце и бросает его в воду. Он слышал, как оно говорит только один раз, и он не хочет слышать его снова. Не может. Он… Не может. Он гадал во время планирования этого, ни навлечет ли такое обращение с подарками Аутсайдера его гнев. Если отказ от всего, что Бог ему предложил, можно посчитать личным оскорблением. Но с моря под ним не последовало никакой реакции, и холод Бездны не растекся по воздуху. Если Аутсайдер и недоволен, то не озабочен достаточно, чтобы это показать. Он проскальзывает обратно к своей койке под палубой, увильнув от нескольких человек и игнорируя почти физическую нужду посмотреть в сторону острова. Он сглатывает тошноту, его дыхание становится отрывистым, а кожа слишком тугой, до зуда в костях. Его рвет едой, которую контрабандисты дали ему ранее. Воспоминания о Колдридже все еще липнут к нему масляной пленкой, и мысль о том, что он снова может оказаться там — сильно облегчает жгучее желание оглянуться. — Чертова дыра… Никогда больше сюда не вернусь… — один из матросов бормочет под нос, и Корво про себя соглашается. Он прожил хорошие годы в Дануолле, в целом лучше, чем большинство, но этого недостаточно, чтобы перевесить ныне засевший здесь мрак. И в конце концов, его сердце всегда принадлежало пескам и специям Серконоса. Он готов плыть домой.

***

Он наполовину уверен, что на следующее утро Сердце снова появится в кармане. Этого не происходит.

***

Он высаживается в Карнаке — сентиментально, возможно, но он все равно это делает. Земля колеблется под его ногами после нескольких недель в море, но он берет себя в руки и втягивает чистый воздух, поворачивая лицо к солнцу. В Дануолле всегда недоставало тепла, лишь изредка солнце пробивалось через облака, но здесь оно опаляет зноем, просвечивает алым сквозь закрытые глаза. Ощущается, как приветствие. Он сначала не осваивается — не может освоиться, не с ужасом, ползающим под кожей стаей крыс, что заставляет его оборачиваться через плечо каждые два шага. Он немного похож на Лорда Защитника с розыскных плакатов — их здесь гораздо меньше — но лучше быть слишком осторожным, чем недостаточно. Вокруг слишком много Смотрителей, чтобы чувствовать себя комфортно. Метка на его руке остается скрытой за тканью. Но время проходит, медленно, спокойно. Здесь нет никакого отчаяния, того ужаса, который насквозь пропитал воздух Дануолла. Люди говорят о троне Императрицы мрачно, но продолжают жить дальше, только ожидая новостей. Медленно, очень медленно, он расслабляется. Он не остается на месте, двигается от крыши к крыше, спит в переулках и на балконах, крадет еду и монеты тут и там. Наконец, он притормаживает, старается есть больше вместо того, чтобы оставлять про запас, и держит ухо востро. Занимает время найти подходящее предложение, но он терпелив. Дом немногим больше лачуги, древний и разваливающийся на куски. Он стоит на отшибе, над океаном, но в часах пути от ближайшего города или удобств цивилизации, слишком далеко, чтобы беспокоиться о ком-либо, кроме рыбаков. Он отдает запрошенную цену без размышлений. Он взмок и разгорячился, когда попал туда после нескольких часов ходьбы, пыль покрыла теперь уже рваную рубашку и брюки. Но воздух здесь прохладный, соленый и песчаный, а единственные звуки здесь от ветра, моря, и его собственных движений. И здесь нет людей, которые могли бы его раздражать. Снаружи есть помпа для воды, а внутри осталась какая-то мебель: стол, несколько стульев, шкаф и хлипкая старая кровать. Никакой еды, но у него было достаточно припасено, чтобы продержаться некоторое время. Дому требуются недели работы, но с этим можно разобраться позже. Он оставляет пожитки на полу, забирается на кровать, сворачивается под пледом клубком, и не выходит наружу очень, очень долгое время.