Some Things You Let Go

Он старается не позволить вине утопить его. В любом случае она бессмысленна. Он уже ничего не может изменить и, если бы все повторилось, он сделал бы точно такой же выбор. Поэтому в вине нет смысла, ведь она только и делает, это утаскивает его на дно и вынуждает погрязнуть в собственных ошибках. Когда на самом деле это просто подачка, чтобы он чувствовал себя лучше. Он хотя бы сожалеет о том, что бросил девочку. Как будто это что-то значит. Нет. Лучше просто принять, что он сделал, и двигаться дальше. И он старается. Дом в хаосе. Пыль и вода проникают через крышу, ветер проскальзывает через стены, и иногда пол скрипит так сильно, что Корво боится провалиться. Он направляет свою энергию в ремонт, хотя имеет очень смутное представление о том, как это делается. Он импровизирует. Он проводит свои дни, работая, пока не взмокнет, затем сбегает с холма, чтобы выкупаться в океане. И там вытягивается на согретом солнцем песке и старается позволить палящему зною выжечь воспоминания о Дануолле из костей. Иногда это почти работает. Ремонт продвигается не очень хорошо, долго не продержится. Ему все равно. Какое-то время он держится подальше от городов. Сейчас они мало его привлекают — он всегда чувствовал себя преследуемым в толпах. У него припасено достаточно еды на некоторое время, на большее, чем другой человек смог бы продержаться. Он не ест столько же, сколько раньше: не может перебороть тошноту, когда пытается. В конце концов, все-таки, ему приходится совершить поход, когда его запасы кончаются и инструменты для починки исчезают. И к этому времени, даже если мысль о людях все еще его напрягает, он больше устал от единственной компании в лице себя. У изоляции есть свои минусы. В первый раз, когда он совершает поход, он двигается медленно и держится высоко, оставаясь вне видимости, пока это возможно. Он покупает еды, несколько рубашек и брюк. Не похоже, что местные подозревают что-то насчет него. Кожа от этого осознания не перестает зудеть, а сердце не замедляет свой слишком быстрый ритм. Но это дело привычки. Он пробует снова и снова, и в итоге возвращается в цивилизацию как минимум раз в месяц, подбирая обрывки новостей с информативных досок и пополняя свои припасы. У него все еще осталось немного денег, а когда и они закончатся, ну… Он никогда не терял сноровки для карманных краж. Он не чувствует себя естественно среди людей — не может перестать думать о том, что они могут сделать, если узнают кто он и что сделал — но все дольше и дольше он ходит неузнанным, и острые углы страха начинают стачиваться. Когда-нибудь, он думает, что сможет пройти через рынок и не будет при этом чувствовать себя на поле боя.

***

Он сначала не понимает, что именно заставило его нервничать. Это знакомый ему городок — недостаточно большой, чтобы быть городом, и недостаточно провинциальный, чтобы его появление заметили. Это вполне уютное место, насколько оно в принципе может быть уютным для него. Но что-то зудит, поднимает волосы на шее. Инстинкт, предупреждение. Он осматривается второй раз. Он практически не замечает мужчину на крышах, который крался так же низко, как и он сам, но его силуэт темный на фоне синего неба. Он выглядит просто наблюдателем, не ищущим ничего определенного, но Корво все равно аккуратно смещается с его линии обзора. Только некоторые догадываются использовать крыши, в основном воры и мошенники. Не то, что бы Корво осуждает, просто… Конкретно от него звенит тревогой на задворках сознания, все также громко, даже когда он вышел из поля зрения. Он подбирается ближе, медленно и осторожно, не разглядывая слишком близко и не стоя на месте слишком долго, пока он ни смог различить тень щетины на челюсти мужчины и глубокий шрам через глаз… стоп, черт Он вжимается спиной в стену ближайшего здания, вне видимости, холодный пот на коже, пульс грохочет в ушах. Он заставляет себя дышать. Смотрит опять. Это точно Дауд. Он не слишком помнит мужчину с первой и единственной стычки. Тот день смазался в сознании, рассеялся на короткие ощущения паникой и скорбью, а позже месяцами боли и истощения. Большинство, что он помнит о Дауде — красный макинтош и меч, и первое здесь отсутствует. Но все эти годы защиты Джессамин — он был осведомлен о крупных игроках. Лицо Дауда было одним из самых печально известных в городе. Он не ошибается. Импульсы сверкают и противоречат друг другу — сбежать, остаться, схватить его, убить его — но Корво не знает, для чего здесь ассасин. Не знает, что ожидать. Возможно, его отправил Берроуз, чтобы наконец разыскать Корво; нужно узнать, пришло ли снова время бежать. Когда он смотрит снова, Дауд сдвинулся, но недалеко. Он идет вместо использования Перемещений, крадется с аккуратностью человека, который привык держаться в тени, и после момента ожесточенной внутренней дискуссии, Корво карабкается на крыши и аккуратно следует за ним. Это длится недолго. Он теряет Дауда в переулке, когда тот спрыгивает с крыши и пропадает из его поля зрения. Он оставался позади из необходимости, поэтому ему требуется момент, чтобы достичь места, и когда это происходит — переулок уже пуст. Он сжимает зубы и карабкается вниз, чтобы попытать удачу с отпечатками ботинок на пыльной дороге. Как только его ноги касаются земли, что-то налетает на него, и он тяжело валится на землю. Он приземляется на спину, удар выбивает из легких воздух и выстреливает звездами поверх зрения. Кто-то придавил его коленом — тяжелый вес на груди, болезненное сжатие на бицепсах, когда под подбородок проталкивают меч — и Корво хватает ртом воздух, вскидывает взгляд. — Что тебе нужно? — требует ассасин, глубоким и резким собачьим рыком. Корво наконец встречает взгляд, пытаясь заставить мир прекратить кружится, и поэтому замечает, когда мужчина мигает и замирает камнем. — Ты. Говорит Дауд, и весь вес исчезает. Корво пользуется шансом прокашляться, втягивая воздух, даже когда заставляет себя подняться. Он не вернулся к своей полной силе, не практиковался, хотя должен был, и сейчас ощущает это полностью. Меч Дауда все еще обнажен, но хватка его руки ослабла, кончик направлен в землю, и теперь между ними добрые десять шагов. Он тяжело смотрит на Корво, глаза сощурены, словно он не уверен, что видит перед собой. — Ты здесь, чтобы убить меня? — спрашивает он наконец. Звучит больше растерянным, чем обеспокоенным. Корво мигает, и зеркалит замешательство. Панически стучащий пульс уже начинает замедляться до настороженного. — Забавно. Я собирался спросить тебя то же самое. — Я? — Дауд склоняет голову, хмурит брови, но потом понимает. — Нет, никто не посылал меня. Я здесь, чтобы… Спрятаться. Уйти на пенсию. Он произносит это так, будто и сам не до конца уверен в значении слов, и губы Корво дергаются без его согласия. — Ассасины уходят на пенсию? Дауд фыркает. — Обычно нет. И я правда не ожидал. Думал, что ты придешь и убьешь меня, рано или поздно. Корво размышляет — у него все еще есть меч на поясе. Но сейчас, когда первая вспышка поблекла, а ярость истончилась, истерлась месяцами солнца и пота, временем и расстоянием… Мужчина напротив — лишь тень оставленной позади жизни, и его убийство изменит прошлое не больше, чем это делает его вина. Также, учитывая его состояние, он не совсем уверен в том, что победит. Дауд пялится на Корво секундой больше, словно все еще ожидает нападения. — Думал, что ты вырежешь всех причастных после побега, но ты просто… Исчез. И отправился сюда? Корво оглядывает его и тяжело кивает. — У меня была работа, и я ее провалил. Не видел смысла умирать за проигранное дело. По лицу Дауда проскальзывает неразборчивая эмоция, и Корво вглядывается повнимательней. Его одежда невзрачна, цвета тусклые: без клинка и других, скрытых девайсов, он мог бы сойти за обычного путешественника. Спрятаться, он сказал. — Ты пришел сюда, чтобы спрятаться от меня? — спрашивает он, почти удивленно, и Дауд пожимает плечами. — От всего, — говорит он со сквозящей усталостью. Мужчина смотрит в сторону, когда Корво хмурится, и наконец задвигает клинок в ножны. — Императрица также была работой для меня. И лучше бы я ее провалил. За этими словами глубокий смысл, цепляющий внимание — преуменьшенная ненависть к себе, которую Корво мгновенно определяет. И… Это не имеет значения, никакое количество гнева, или вины, или рационализации у любого из них не повлияет на то, что произошло. Но… Есть что-то резонирующее. Может, поэтому — вместо убийства, вместо бегства, вместо выбора самых рациональных путей, что ему открыты — он поддается необъяснимому желанию и говорит: — Расскажи мне.

***

Дауд… Странный. Он какая-то странная смесь агрессии и игривости, готовый рычать и сверкать глазами, даже пока взглядом ищет пути отхода, и держит между ними дистанцию. Несмотря на это, он не отказывается говорить. Выглядит почти жаждущим этого, на самом деле. Отвечает на вопросы Корво с готовностью, открыто говорит о Берроузе или Кэмпбелле, о цене за жизнь Императрицы и о людях, оставленных позади в разрушающихся коридорах Радшора. Он говорит о собственной гордости и самоуверенности, и медленно, неумолимо сползает в ужас и сожаления с разваливающимся вокруг него городом. Рассказы Дауда о Даннуоле равномерно мрачные. Корво чувствует укол, когда думает о Эмили и нависшей над ней угрозой, но он подавляет это, как делает каждый раз. Это не имеет значения. Они шагают по крышам вместе, беспокойные среди толпы, пока Дауд колеблется на конце первой истории и переходит на вторую. Он вываливает слова о ведьмах и магии, и предательстве, и в этот момент Корво больше не задает вопросы, просто позволяя истории течь так, как Дауд этого хочет. Очевидно, что он этого жаждет — для него нет иной причины говорить настолько открыто. Корво гадает, ожидает ли Дауд осуждения, начала драки, которую ждал в течение последних нескольких месяцев, или он говорит по той же причине, по которой сам Корво был честен. Они оба бегут. Они оба виновны. И никто из них не имеет достаточных прав, чтобы судить. Ему не становится лучше от историй Дауда. Но и хуже — тоже. Он оказывается на границе знакомой безразличности, все его воспоминания о Дануолле ощущаются наполовину забытым сном. Возможно, ему и вовсе не следовало спрашивать. Для него тут ничего нет. Он едва замечает, когда Дауд прекращает говорить, не может вспомнить, на самом деле, как долго они стояли на крышах в позднем полуденном зное, наблюдая за медленно текущим под ними рынком. Он глубоко вдыхает и осознает, что Дауд пялится на него с чем-то вроде удивления, с выражением, которое не стерлось, когда он наконец устанавливает зрительный контакт. — Ты все это время оставался здесь? — спрашивает Дауд, кивая на город внизу, очевидно счастливый снова оставить прошлое немым, если Корво больше не собирается задавать вопросы. — Нет. Наверху Утеса Айкорб, — говорит он, и затем туманно осознает, что лучше бы он этого не говорил, но… У Дауда сегодня была куча возможностей, которыми он не воспользовался. И он просто не может побудить себя беспокоиться. — А ты? — спрашивает больше из привычки, чем из интереса. Дауд пожимает плечами. — Не решил, — отвечает ассасин, взгляд острый. Он все еще наблюдает за Корво с осторожностью. — Все еще чувствуешь желание меня убить? Он задумывается. Искушение еще здесь, но совсем небольшое — это чувство резонанса и схожести только возросло после бессвязных объяснений Дауда. Они оба — сломанные неудачники, бегущие от вещей, которые не могут изменить. И, что более важно, из этого ничего нельзя извлечь. — Нет, — говорит он наконец, снова отворачиваясь, и чувствует, что имеет это ввиду. — Хмм, — Дауд наблюдает за ним чуть дольше. И потом, когда Корво не предлагает ничего вдобавок, разворачивается на пятках и уходит, вспышка темноты на краю крыши, которая растворяется в ничто. Корво не следует.

***

На этом все должно было закончиться. Но, каким-то образом, нет. Он идет по крышам другого городка, когда Дауд впервые выскакивает позади, и Корво от неожиданности и испуга отшвыривает мужчину абсолютно не намеренным порывом ветра. Корво сам практически валится с противоположной стороны, когда отскакивает в удивлении. Он пялится на свою Меченую руку мгновением спустя, шокированный. Он собрал несколько рун, наслаждаясь песней и испытываемым ощущением, но он не пробовал ничего, кроме обычного Переноса. Это что-то… Новое. И затем он убегает, потому что не очень хочет проверять, заметил ли кто-нибудь эту чушь. Дауд присоединяется две минуты спустя — в этот раз выдерживая гораздо большую дистанцию — в его взгляде раздражение, а в изгибах губ что-то вроде веселья. — Это правда было так необходимо? — Надо быть аккуратнее, когда так подкрадываешься, — замечает Корво, и затем разматывает с ладони ткань, чтобы взглянуть на Метку. — Я не собирался этого делать. Не знал, что умею. Дауд ловит его руку для осмотра и отпускает прежде, чем Корво успевает напрячься. — Ну, если ты собираешь руны, ты не можешь просто притворяться, что ее здесь нет. Тебе нужна практика, или ты будешь продолжать набрасываться, когда почувствуешь тревогу, а это верный путь быть пойманным. Он не особо рад слушать лекцию, будто какой-то зеленый новичок, но с другой стороны, он также не знает, что он делает. И по слухам, Дауд является ассасином столько же, сколько ведьмаком, а ассасином он уже долгое время. — Я подумаю над этим, — говорит он, без комментариев вырывая свою руку, но Дауд только дергает подбородком и начинает идти в другом направлении. — Пойдем, тогда. Мне пока не были нужны святилища, но я знаю, где можно найти несколько. — Сейчас? — Корво спрашивает удивленно, и проглатывает второй, самый очевидный вопрос. С тобой? — У тебя есть занятия получше? — отзывается Дауд. И у Корво… На самом деле нет. В этот же раз, он следует.

***

Ему не следовало, как оказалось, потому что Дауд, по непонятным причинам, принимает этот один единственный случай как постоянное разрешение и пользуется этим. Корво признает, что в своем роде это полезно. Он учит магию стремительно, намного быстрее, чем если бы делал это самостоятельно. Его силы укрепляются благодаря безупречной легкости, с которой Дауд находит руны, и его странной тенденцией кидать костяные амулеты ему на колено будто какой-то кот-переросток. Изучение этого вызывает восторг, до тех пор, пока он изучает это только ради веселья, отставляя мысль о том, чего мог бы с этим достичь. Он может раздробить каменные стены ветром, может укротить время и смотреть на мир через глаза волкодавов и крыс. Он учится у Дауда методам Зрения и Переноса, но у него не получается Притяжение, которое Китобои так успешно использовали против него. Потом снова, Вселение сбивает Дауда с толку полностью, хотя все попытки использовать способность против него провалились. Возможно, есть вещи, которыми им не суждено делиться. (Чем меньше упоминать о стаях крыс, тем лучше). Для него стало редкостью блуждать по цивилизации без тени, поэтому он не должен был быть таким удивленным, когда Дауд в конце концов следует за ним домой. Точнее, когда Дауд спрыгивает перед ним с крыши, когда одним утром Корво выходит наружу. К этому времени он уже привык к пристрастию мужчины пугать его, поэтому когда он отбрасывает Дауда на землю и затем заскакивает сверху, чтобы разбить тому нос, это абсолютно точно специально. Это переходит в более затяжной мордобой, чем изначально планировалось, потому что Дауд все еще дерется как дикий кот, даже смеясь как псих, и к времени, когда они отрываются друг от друга, у Корво тоже проявляется несколько кровавых пятен. — Что ты вообще здесь делаешь? — шипит он наконец, переполненный смятением, что копилось в течение последних месяцев слишком простых контактов. — Я не могу заскочить и поздороваться? — скалится Дауд во все зубы. — Мог бы, но ты этого не делаешь, — решает Корво вполне уверенно. Есть вопрос, который уже какое-то время формулировался в голове. — Зачем тебе все это нужно? Говорить со мной, что угодно в этом роде? Дауд пялится на него секунду или две, глаза мерцают, но часть своей самой насильственной энергии он уже, кажется, выпустил. — Сначала я хотел узнать, что нужно сделать, чтобы тебя разозлить, — говорит он как никогда откровенно. — Но раз ты до сих пор меня не пырнул, то ничто больше не заставит. Достаточно правдиво, даже если в ответ на это вспыхивает слабое раздражение, что его проверяли, как одичавшего волкодава. Корво щурится. — А сейчас? Долгий момент проходит, но теперь Дауд смотрит в сторону, выражение его лица разглаживается. — Понимаешь ли, я провел последние десять лет с Китобоями. Более шестидесяти человек под одной крышей. Это все, что он говорит. Но, возможно, этого достаточно. — Ну, — вздыхает Корво и сдается. — Раз ты тут, то можешь зайти. — О, нет, — говорит Дауд, снова скалясь. — Это ты должен выйти, только в этот раз со своим клинком. Когда ты в последний раз практиковался? Корво абсолютно точно уверен, что он пожалеет об этом.

***

После данного разрешения, Дауд начинает появляться с удивительной частотой. Он все еще постоянно блуждает, а иногда исчезает на несколько недель, но Корво начинает ожидать его чаще, чем не ожидать. Его навыки работы с мечом снова начинают улучшаться, теперь, когда у него есть причина, и, что более важно, мотивация для практики. Потребовалось несколько недель, пока он начинает выигрывать больше схваток, чем проигрывать, и Дауд прекращает драться с хоть каким-то подобием обходительности. (Драться, когда они оба используют свои силы — хаос, и это восхитительно). Он не замечает, как много его сил вернулось, и насколько лучше он себя чувствует, пока одним полуднем он ни поднимает взгляд от книги и ни мигает, уставившись на наполовину съеденную тарелку еды, с которой он бездумно ел последний час или около того. Он точно ее сюда не клал. Легкая пища, и все равно не тот объем, который он бы съел в своей молодости, но это в два раза больше, чем-то, что ему удавалось съесть даже месяц назад, и тошнота до сих пор не проявила никаких признаков своего присутствия. Дауд занимался этим неделями, понимает он, когда вспоминает. У мужчины есть тенденция таскать везде с собой еду, спрятанную в карманах, и в какой-то момент подарки в виде костяных амулетов превратились в заталкивание в него закусок всякий раз, когда они валялись, окровавленные, на песке. Он просто не помнит, когда начал их принимать. Он почесывает ребра: что-то зудит за его грудной клеткой, и затем он возвращается к книге.

***

В ответ он шпионит за Даудом и следует за ним домой, как только понимает, что тот должен был залечь неподалеку. Ассасин последовал его примеру и остался у скал, пусть и выбранная им пещера была не в шаговой доступности, дабы держать между ними дистанцию. Пещера выглядит голой и холодной, когда он заглядывает внутрь, и едва обжитой, но Дауд бодро выскакивает и сбивает с ног, поэтому Корво полагает, что теперь это считается домом. Здесь холодно по ночам, узнает он, когда оказывается заперт в пещере из-за ливня, и был вынужден в ней спать. Но у Дауда припрятаны дрова и запас различного алкоголя, и это сглаживает ситуацию. Корво угрюм, когда пьян, и он знает это, поэтому старается не злоупотреблять. Но Дауд разговорчивый, с кучей историй — есть даже такие, что не включают убийства — и ассасину удается заслужить за свои рассказы смешок один или два раза. — Я так никогда и не нашел этот портрет, — вздыхает ассасин и падает на спину, раскинув руки, гибкий и расслабленный. — Чертов Соколов. Корво фыркает и пьет за это, но открытая поза Дауда приковывает внимание на мгновение. Это довольная уязвимая для ассасина позиция, особенно учитывая, что у Корво до сих пор висит клинок на поясе. Но также и пить, когда рядом враг, они бы не стали. Может, вот так между ними выглядит доверие. Он пялится в стакан в своей руке, но больше как в знак смирения с ситуацией. Он понятия не имеет, что делает.

***

Он держит ухо востро на новости из Дануолла. Он знает, что и Дауд тоже. Они ничего не могут поделать. Блокада удерживает реальные детали, но немного всегда проскальзывает — чаще всего, от беженцев. В один день, все же, новости более официальные: Хайрем Берроуз, их прославленный Лорд Регент, обнаружил пропавшую наследницу трона, их дорогую Леди Эмили Колдуин. Не связанная с этим провозглашением ложь бьет Корво в живот, не совсем она. А напоминание. Знание того, что Эмили все еще там, колеблется от одной опасности к другой в руках лжецов и узурпаторов, и ничего не будет сделано, чтобы их остановить. Дауд находит его сидящим на краю утеса среди ночи, с ногами над бездной, смотрящим на волны внизу. — Только если Соколов ни сотворит чудо, этот город потонет, — говорит он и садится рядом с Корво, не ожидая ответа. — Берроуз может призывать помощь сколько хочет. Скоро у него не останется ничего, чем можно править. — Город не примет его просто так. Там все еще есть Эмили, — вяло напоминает Корво. — Пока что, — Дауд пожимает плечом. — Но я слышал, что Императрицы должны быть хитрыми. И если она все еще не поняла, что ей придется спасать себя самой, она никогда не сможет этого сделать. Это не задумывалось как оскорбление — Корво может сказать это наверняка, спустя столько времени. Но он все равно сжимает руки между коленей до хруста суставов. — Она и не должна. Мне следует быть там. — Не будь идиотом, — отрезает Дауд резко, будто ударом кнута, и встречает сверкнувший взгляд Корво. — Сейчас ты чувствуешь сантименты, но ничего не изменилось. Ты бы умер несколько месяцев назад, сражаясь по указке аристократов, а она была бы ровно в том же самом месте, в котором сейчас. — Я трус, — говорит Корво, и это прожигает его грудь как проклятие, как освобождение. Как правда. — Может быть, — пожимает плечами Дауд. — Но я бы предпочел быть живым трусом, чем мертвым мучеником. Этими словами Корво обычно убеждает сам себя, и услышать это от кого-то еще помогает вырваться из тяжелых раздумий, пусть и немного. Однако, он не может ничего с собой поделать и размышляет: — Я мог бы изменить что-то. Может быть даже в достаточной мере. Город не был обречен. — Что ты ожидаешь в ответ, Корво? — вздыхает Дауд, и использование имени заставляет Корво оглянуться. — Все, что я мог бы тебе сказать, ты уже прокрутил в голове, я уверен в этом. И даже ты не можешь нести ответственность за судьбу целого города. — Я нес ответственность за нее, — говорит он, и замечает, что слова снова вскрывают его раны. — Тогда ты подвел ее, — говорит Дауд, без жестокости, но все еще ощущается, как грубая пощечина. Что-то падает в животе Корво, хотя его болезненные мысли стихли. — Уже ничего нельзя сделать. Отпусти это. Это не так просто, как звучит. Он пытается с тех пор, как попал сюда. Но больше он ничего не говорит, просто сидит и вдыхает холод и соль, и Дауд сидит вместе с ним все это время.

***

После этого вещи становятся и проще, и сложнее. Проще направить мысли в другое русло, побродить под солнцем во время прибоя, не задерживая внимание на вещах, которые он оставил позади. Может, ему было необходимо сказать все вслух, как бы больно это ни было. Его разум не всегда, однако, позволяет ему покой. Как только дни становятся для него легче, он начинает просыпаться ночью, весь взмокший, с загнанным дыханием и дрожью до костей. Ему не снятся ни Дануолл, ни Эмили, по крайней мере. Маленькая радость. Нет, теперь, когда он спит, ему снится Колдридж. Это кажется немного не предвиденным, но он не может не гадать, по той ли это причине, что он сейчас достаточно расслабился, чтобы спокойно спать. Возможно, кошмары поджидали, когда он потеряет бдительность. Он не думает, что это сильное улучшение, учитывая все. Но это что-то.

***

Все больше и больше бледных лиц мелькает в местных толпах. Большинство беженцев из Дануолла выдает цвет кожи, а оставшуюся часть — акцент. Никто об этом ничего не говорит. Беженцы все равно уже здесь. Нет смысла пытаться отослать их обратно, и большинство не настолько жестоки, чтобы хотеть подобного. Это нервно и для Корво, и для Дауда, так как мигранты из Дануолла гораздо вероятнее узнают их обоих. Но они мастера, когда речь заходит о нахождении вне поля зрения, и они не удивлены ситуацией. Было ожидаемо для несколько выживших из Дануолла спастись бегством, как крысам с тонущего корабля. Они видят мужчину на рынке один день. Точнее, мужчина видит их. Достаточно редко можно поймать внимание Корво — большинство людей никогда не смотрят наверх. Но этот человек, даже не будучи серконцем, не выглядит, будто думает позвать Стражу или Смотрителей. Он выглядит… Задумчивым, и смотрит только на Дауда. Корво пихает Дауда локтем, и чувствует, как тот напрягается, когда замечает наблюдателя. Ни Дауд, ни незнакомец не двигаются. Они просто пялятся друг на друга несколько долгих, странных мгновений, и потом человек кивает, едва заметно, один кулак над его сердцем. Корво больше чувствует, чем слышит дрожащий вдох Дауда, но потом человек разворачивается и уходит, пока не исчезает в толпе. — Кто это был? — спрашивает Корво. — Не имеет значения, — говорит Дауд резко. Это не звучит правдой, но Корво не спрашивает снова. Они оба уже знают, когда не стоит давить.

***

Если и был день, когда Дауд вполне мог бы склонить его к насилию — то это годовщина смерти Джессамин. К счастью, ассасин хорошо это понимает, или уже просто не хочет пробовать. Он дает Корво большую часть дня для самого себя, затем появляется вечерним холодком с бутылкой превосходного виски. Корво вздыхает, впускает его внутрь, и решает, что в этот раз не будет беспокоиться о злоупотреблении. Он просыпается в тепле и с небольшим дискомфортом; его грудь сдавливает тяжесть, и что-то щекочет нос при каждом вдохе. Он приоткрывает один глаз и практически подскакивает от неожиданности, когда видит Дауда, растянувшегося вместе с ним на кровати, рука мужчины поперек груди и голова прижата к его шее. Он пялится в недоумении, неуверенный в том, как именно они оказались в такой позиции. Но на них все еще есть большинство одежды, его голова пульсирует, и Дауд немного похрапывает, и вроде как не собирается в ближайшее время двигаться. Перемена позы ощущается как слишком большая трата сил, поэтому он закрывает глаза и возвращается ко сну. Позже, когда он просыпается со стаканом у кровати и бесследно пропавшим Даудом, он осознает, что проспал всю ночь без кошмаров.

***

Город не объявляет ничего официально, но все, от докеров до банкиров слышат о том, что инспекция нашла стаю крыс в сточных трубах у пристани. Крысы в таком месте не редкость, конечно, но по слухам эти больше обычных и… Агрессивнее. — Ты думал о том, куда уйдешь, если придется? — спрашивает Дауд мрачно, когда они слышат новости. — Конечно, — Корво сглатывает. — Но я надеюсь, что не будет необходимости. — Почему-то мне кажется, что мы не такие удачливые, — Дауд звучит практически таким же уставшим, каким Корво себя чувствует. Они покупают гораздо больше еды и припасов, чем планировали на этот раз, и удостоверяются, что большинство из этого сохранится. Может, крысы подтолкнули его к этому, в конце концов. У них есть способность внушать чувство срочности. Или Корво просто устал от бессонных ночей. Какие бы ни были его оправдания, он ждет ночи, когда Дауд задерживается допоздна, когда они уже выпили несколько напитков за ленивыми играми в карты. И затем, когда мужчина выглядит так, будто подумывает о том, чтобы направиться домой, Корво говорит: — Ты можешь не уходить, если хочешь. Дауд мигает. — Что? Корво ерзает, в дискомфорте, но абсолютная честность это лучший способ общения с Даудом. — Я сплю лучше, когда кто-то лежит рядом. И ты, на самом деле, единственный, кого я могу попросить, — признает он. — Если ты не хочешь, я пойму, но я думал… — Я имею ввиду… Если ты хочешь… — Дауд колеблется, смущенный, что редкое явление, но затем его голова склоняется и глаза щурятся в один из тех подозрительных взглядов, который Корво не наблюдал месяцами. — Просто спать? А. Корво морщит нос и наблюдает, как Дауд немного расслабляется. — Да, просто спать. Он не чувствовал себя склонным к любого рода свиданиям или романам с тех пор, как прибыл, и он не думает, что это изменится в ближайшее время. Все же, он делает пометку, что с Даудом нужно проявлять осторожность; очевидно, что даже мысль об этом заставляет его нервничать. Дауд раздумывает об этом минуту, затем вторую, и наконец отвечает, осторожно: — Я… Не против. — О, вот это энтузиазм, — говорит Корво сухо, но улыбка все равно касается его губ. Они сбрасывают свое оружие и большинство одежды, и наступает мгновение неловкости, когда Дауд останавливается у кровати, словно не уверен, что делать дальше. Но он с готовностью повторяет за Корво, когда тот проскальзывает под одеяло и придерживает его для Дауда. Сначала он поворачивается спиной, позволяя Дауду прижаться и свернуться калачиком, и это не вызывает чувство уязвимости, хотя должно. Это вызывает… Комфорт. Им комфортно вдвоем, какой бы странной ни была эта мысль, и Корво чувствует, что Дауд отключается раньше, чем ожидалось, неуверенное напряжение его мышц быстро растворяется. Корво замирает ненадолго, окутанный медленно нарастающим теплом, наслаждаясь аккуратным давлением тела позади и мягким дыханием, едва касающимся волос. Может, он не имеет права чувствовать себя так спокойно, но он будет наслаждаться этим, пока есть возможность. Теперь они вместе гораздо чаще, чем порознь, множество ночей и дней проводят вдвоем или поблизости друг от друга. Но им также нужно пространство, и они с Даудом часто прогуливаются в города по одиночке, каждый берет несколько часов наедине со своими мыслями. И потом, одним днем, Дауд возвращается твердой, решительной трусцой; послеобеденное солнце бросает тень перед ним, будто предупреждение. Выражение его лица вынуждает Корво подняться на ноги. — Они нашли тело у порта, — говорит Дауд. — Кровь из глаз. Это все, что содержится в слухе, но этого достаточно. Даже если конкретно этот — ложный, сейчас это стало лишь вопросом времени. Без лекарства… У них иммунитет к чуме по благодати Меток — Дауд в этом уверен после его пребывания в Затопленном квартале — но это не значит, что их ничего не затронет. Все это время они жили на украденные из карманов деньги, поэтому если Серконос развалится, у них наступит такой же дефицит еды, как у всех остальных. Они могли бы попробовать переждать, но в этом случае отъезд звучит проще. Обосноваться в месте, куда чума еще не добралась, и в этот раз с планом пережить это, как только чума последует за ними снова. — Хочешь попытать удачу на другой стороне острова? — Дауд спрашивает с сомнением, пока они собираются. — Или сразу отправимся на пароход? Они не особо обсуждали это, но не было сомнений, что куда бы они ни пошли, они пойдут вместе. Это заставляет Корво улыбнуться даже среди всего происходящего вокруг. — Стоит попытаться. Я бы хотел по возможности остаться на Серконосе, — говорит он и обдумывает все еще сырой план. — Мы можем обчистить несколько аристократских домов по пути, а потом узнать, не продает ли кто-нибудь достаточно удаленную от городов ферму. Если нет, ну… Всегда остается Тивия. Может, крысы не любят холод. — Агх, — говорит Дауд, потому что не только крысы, но у них появились грубые очертания плана, и это хотя бы немного успокаивает нервы Корво. Они проводят последнюю ночь в хижине на утесе, свернувшись под пледами рядом друг с другом, и слушают отдаленный шум волн. Корво не спит спокойно и думает, что и Дауд тоже, но они оба лежат неподвижно и ждут, пока ночь пройдет. На рассвете, с усталостью, засевшей в глазах и сердце, Корво не может ничего поделать и чувствует, что прошлое, которое он пытается оставить позади, делает все, чтобы преследовать его дальше. Утром он не упоминает этого Дауду. Это не особо воодушевляющая мысль. Он просто ест и прочесывает лачугу, убеждаясь, что ничего не осталось, и затем присоединяется к Дауду снаружи, чтобы взвалить на плечи их пожитки. Дауд поворачивается к нему лицом, и ранний утренний свет падает прямо через его лицо. Он сильно постарел, даже за те несколько лет, что Корво его знает, седина расползлась дальше по вискам и углубила черты лица. Он не попадает под определение «красивый» в любых смыслах, но его лицо сейчас знакомое и очень успокаивающее. Корво снова уезжает, но, по крайней мере в этот раз, он может взять с собой все важные части. — Ну что, готов? — спрашивает он. — Всегда, — отвечает Дауд, и это даже звучит так, будто он имеет это ввиду. Плечом к плечу, они начинают спускаться по дороге.