Шрамированный

      Как оказалось, человек действительно может пропасть. Исчезнуть. Раствориться в унылой череде будней. Словно мираж или навеянный усталостью сон. Чимин был таким реальным совсем недавно, осязаемым и родным, но теперь его больше нет. Чонгуку с трудом дается это знание. Он был самоуверен, когда решил, что, в любой момент позвонив по заветному номеру, наткнется на высокий радостный голос, по которому сильно скучал. Что-то в нем было уверено: раз позвав по привычному имени, вселенная сделает поворот, и все вернется на свои места. В тот день после их встречи Чон вернулся домой, умылся, поел и решил позвонить. Ответил механический бездушный голос, сообщив, что такой номер больше не обслуживается. Он звонил еще несколько раз, вручную набирал вызубренный номер дрожащими пальцами, но иного ответа так и не получил. Чимин не тратил времени зря. Он канул в прошлое, забрав с собой все и не оставив адресов и номеров, которые можно было истязать в ночи от горечи и переполняющей сердце губительной любви.       Поначалу обида крепко связывала тело, цепями окутывала душу, но шли дни, и хватка их ослабла. Чонгук вспоминал хена по несколько раз на дню, несмотря на все упорные попытки заняться чем-то другим, увлечься и забыться. Но сам он уже был частью воспоминания о хене. Разорвать Чонгука и память о Чимине стало невозможным, они срослись корнями и зацвели, потеряли былой цвет и вновь готовились к цветению. Поэтому оставалось только страдать, высиживать часы в молчании, пялясь в телевизор и лелея надежду, что сейчас раздастся самый важный звонок — и все вернется на свои исконные места, стерев пустые дни. За ночью бредет рассвет, а вместе с ним — огорчения и боль, головокружение и слипающиеся от бессонницы глаза. Чимин не позвонит. Уже больше никогда.       Чону сложно уснуть, сложно есть, сложно банально сидеть. Все требует безумных усилий, на которые у него нет сил. Он лежит в комнате с открытыми нараспашку окнами при выключенном свете и смело и беспросветно борется со своими мыслями, надеясь уснуть. Спит он чуть-чуть. Три-четыре часа. И вновь возвращается в серый реальный мир, где телефон безмолвствует, а сердце от тоскливых чувств, играющих в каждой мысли, лопается и разлетается хлопьями, оседая на ковре в гостиной. Возможно, от этого в квартире становится так прискорбно грязно.       — Ты хочешь, чтобы соседи вызвали санэпидемстанцию? Или с людьми ты покончил и желаешь подружиться с крысами и тараканами? Своих уже не хватает?       Юнги при параде. В черном костюме и новеньком пальто, с кислой рожей и сигаретой в зубах, которая ярко тлеет в темноте. Курит прямо в комнате, хотя когда Чон приехал сюда, тот сам запретил ему курить в гостиной, пообещав снять скальп и провести химическую кастрацию вне очереди. Ему, значит, можно, а брату нельзя. Сейчас Чонгук хотя бы понимает, почему он пришел: сидит где-то в своем офисе, пялится на видео с камер наблюдения и видит, как грязнится комната. Непорядок! Вот и притащился весь из себя.       — Я думаю, — продолжая лежать на ковре, парирует младший брат.       — Думать в чистой квартире не выходит, да? Признай уже, что тут свалку устроишь, если я не найму уборщика. Если, конечно, раньше не сдохнешь от голода. Когда ты ел в последний раз?       — Он сменил номер телефона, — не обращая внимания на бухтения Юнги, говорит Чонгук, прикрывая ноющие глаза.       — Ты все еще о нем! Чон Чонгук! Приди в себя!       Старший подходит к брату и ударяет его в бок мыском ботинка, но Чон не реагирует. Даже не пытается отодвинуться.       — Я волнуюсь о нем.       — Уж лучше бы о себе волновался.       — Юнги, а что если он говорил правду? Все произошло внезапно: болезнь матери, долги, кража… А он на самом деле был со мной по другой причине, потому что….       — Любил тебя, да?       Фраза опять с жесткой насмешкой. Чонгук чувствует очередной глубокий порез на сердце и пульсирующую боль где-то в груди.       — Ты не веришь, что меня кто-то может полюбить?       Чон ожидает, что Юнги ответит сразу «да, не верю, это бред», но старший брат напряженно молчит. Чонгук даже открывает глаза, чтобы взглянуть на отрешенное лицо Мина, погруженного в непростой мыслительный процесс. Жаль, что света в комнате мало, чтобы насладиться его чертами в минуту несвойственной ему неопределенности.       — Я думаю, что тебя можно любить.       — Даже с таким лицом? — удивляется Чон.       — Да, даже с ним.       — Но не Чимин, так?       — История с ним сверх меры странная. Я не знаю, какие у него были чувства к тебе, но ему нужны были деньги и комната. Не знаю, что будет весить больше, эти блага или ты на весах его сердца. Да думаю, что и знать не стоит. Забудь об этом.       — Я хочу верить в то, что он хотел со мной подружиться, потому что он такой человек, а не потому, что у меня есть квартира и деньги.       — Ты можешь в это верить. Только помни, что все равно он свернул не туда и в какой-то момент ты проиграл богатству.       — Да, ты умеешь поддержать, — саркастично отзывается Чон, поворачиваясь набок.       Чонгук не хочет признавать и тем более никогда не произнесет эти слова вслух, но визит Юнги его поддержал. Он понял, что Мин, как бы холодно и отстраненно ни вел себя, пришел к нему, потому что за него переживал.       — Интересно, где он, что с ним….       — Прекрати об этом думать, Чонгук. — В голосе Юнги звучит непривычная теплота и мягкость. — Надо жить дальше, с Чимином или без.       — Ты бы помог мне его найти, если бы я попросил?       Мин тянет с ответом. Чон догадывается, почему.       — Нет. Ради твоего же блага.       Улицы неистово сияющего в угольной ночи Сеула сильно изменились. Чонгук теперь их не узнает. Выходит вечером по привычке из безмолвного дома, шагает по ним вслепую и не верит своим глазам. Кажется, что миновало много-много лет, оттого так чудовищны изменения и незнаком привычный ландшафт. Не найти места, где сердце бы спокойно билось в унисон с сердцебиением шумного мегаполиса, разрывающегося от обилия неоновых красок. Чон таскается по улицам до самого утра и краснеющего в преддверие солнечного шара неба, не теряя надежды найти место, оказавшись в котором, душа его успокоится и переполнится знакомым теплом, дав телу расслабиться. Все еще одолевает бессонница, а четыре стены давят со всех сторон, заставляя угрожающе скрипеть потолок над головой. Но все остается неизменным. Сеул — чужим, а Чонгук — исключительно одиноким. Даже мост, который однажды свел два сердца, стал другим местом. Чон пришел к нему в глупом желании увидеть на нем Чимина вновь, задумчиво облокотившегося на перила, поглядывающего в воды цвета оникса, на которых дробится и переливается тусклая полная луна, редко ускользающая с авансцены небесного полотна за занавес облаков. Воздух легок, но дышать им тяжело. Чонгуку сложно сделать глубокий вдох. К утру он мечется по улицам в страшной спешке, несколько раз меняет неизменный маршрут к своему жилищу, надеясь, что за углом очередного дома, погруженного во мрак, он встретится лицом к лицу с Чимином. В свете луны Чон обнимет его, пообещает весь мир, извинится и не отпустит больше никогда. Но за углом ждет вязкая тишина, добродушно принимающая в свои объятия. Пак остается только мыслью, а сон Чонгука — мечтой. Он приходит домой и падает прямо в прихожей, прижимаясь спиной к стене. От недосыпа и усталости сознание мутнеет, поэтому рождается очередная иллюзия: чьи-то робкие шаги, приглушенный голос и заботливое прикосновение к волосам. Чон засыпает со смутной улыбкой на изможденном лице, стараясь не думать о том, что в квартире он сейчас один.       Так продолжаться больше не может. Чонгук понимает это днем, после неприятного пробуждения, вставая с пола и разминая затекшее тело. Ему кажется, что мышцы одеревенели и уже никогда не обретут былой пластики, но вот пара упражнений, небольшая разминка — и тело вновь живое, гнется и даже не скрипит. На поздний завтрак Чон запихивает в себя холодную пиццу, отказываясь ее греть. Включает телевизор в гостиной и ложится на диван. Смысла в происходящем нет. Ему неинтересно, что так хорошо и четко вещает на главном канале умопомрачительно красивая женщина в синем пиджаке, чьи губы словно нарисованы фломастером. Чонгука не волнует ничто из того, о чем идет речь. Картинка также не вызывает у него эмоций. Но это шум. Блаженный белый шум, который заливает внутренности и чуть заглушает трещащую где-то внутри него пустоту, вынуждающую ночи напролет шататься по серым улицам, окантованным раздражающим неоном.       Юнги является через пару вялотекущих часов в крайне дурном расположении духа. Едва переступает порог и скидывает пальто (прямо в прихожей: как на него не похоже!), как закуривает и пускает кольца дыма под потолок. Садится на диван молча, закидывает ногу на ногу и выглядит ужасно важно и солидно: новый костюм от какого-то именитого дизайнера, лакированные ботинки, золотые часы и даже платочек в нагрудном кармане. Необычайно импозантно для старшего брата, привыкшего к простоте и стандартному двубортному, купленному тысячу лет назад для выпускного и первого в жизни собеседования.       — Даже кофе не предложишь? — с вызовом интересуется Юнги, переводя на Чонгука сердитый взгляд.       — Только если ты кофейные зерна вручную молоть будешь.       — Ты сломал кофеварку? — поражается Юн, разевая рот и не договаривая очевидно читающееся по губам «придурок».       — Как-то само так вышло, — пожимает плечами Чон. Даже и не врет. В момент свирепой бури, размазавшей его по периметру квартиры, он был немного не в себе, тяготел к разрушениям и выплеску буйствующей в нем агрессии на все, что попадает под руку. Очнувшись после бедствия рассудка, Чон и сам удивился, как многое успел разбить и как только в окно не вышел со своей пугающей жаждой что-то сломать.       Дальше Юнги молчит. По нему видно, что настроения у него нет. Чонгуку искренне хочется поинтересоваться, что он забыл в чреве грусти и стагнации, но рот занят суховатой пиццей, а голова — мыслями о том, что он больше не отвечает на звонки. Где он? Что с ним? Почему звонки тают в тишине? Где искать его тень? Что кричать на улицах и в равнодушные толпы незнакомых лиц, чтобы обрести тончайшую золотую нить, которая укажет к нему верный путь? Чонгук не представляет, откуда начинать поиски. Чимин просто исчез.       — У тебя есть запись с камер, где мы с Чимином занимаемся любовью? — спрашивает вдруг младший, озвучивая какую-то очередную случайную мысль, стежком прошедшую в его голове.       — Да, крыша у тебя точно потекла, — качает головой Юнги и брезгливо морщится. — Зачем тебе это?       — Думаю, что там я счастлив. Хотелось бы взглянуть. Может, это поможет мне.       — Я такого хлама у себя не храню, так что довольствуйся воспоминаниями. Вообще займись чем-нибудь полезным. Хватит собирать пыль и грязь.       — Ну и какие у тебя идеи? Чем полезным мне стоит заняться? Я весь во внимании.       — Хорошо, например, сходи к психологу.       Чонгук леденеет. После печального опыта он ненавидит их всех. Лицемерные уроды. Он ни за что не пойдет к ним. Уж лучше загнется от скребущей под ребрами боли, чем согласится на бессмысленный сеанс.       — Лицо-то попроще сделай. Она хороший специалист. Я поинтересовался.       — Точно то же самое ты говорил и о прошлом психологе, — напоминает Чонгук.       — Хотя бы попытайся. Не мне это говорить, но если ты не разберешься в себе, то даже если вновь встретишь Чимина, не сможешь его удержать.       Пожалуй, отныне самый действенный способ в чем-то убедить Чона — это приплести к этому Чимина. Работает безотказно. Младший не хочет всем своим существом идти к специалисту, но, вспоминая нелепое расставание и свое недостойное поведение, он не может не признать, что у него есть существенные проблемы с самоконтролем и самооценкой. Это будет серьезным препятствием. Надо хотя бы попытаться что-то с этим сделать. К тому же квартира уже вызывает отвращение. Хочется из нее чаще выбираться. Это не самый плохой вариант.       — Попробуй, — говорит Юнги, протягивая младшему визитку с номером и именем психолога. — Я ей о тебе рассказал. Она сделала хороший прогноз, но без твоего участия ничего не выйдет.       На том и порешили.       В кабинете оливковые стены. Это первое, за что цепляется взгляд Чонгука, когда он заходит в небольшое уютное помещение, где царствует госпожа психолог. На ее столе стоит высокая тонкая ваза, в которой горят насыщенным алым свежие тюльпаны, чуть склоняя свои роскошные головки в поклоне. В комнате Чон передвигается неуверенно, под ним предательски скрипит пол, и у парня вызывает отторжение необходимость вновь делиться сокровенным с каким-то человеком. Женщина сидит в элегантном черном кресле, сложив ногу на ногу. На ней строгий темно-синий костюм, волосы коротко стрижены, а на глазах прямоугольные очки в тонкой оправе. Лицо выражает приветливость, а неяркие губы выдают тихо: «Добро пожаловать».       Поначалу не выходит. Совершенно. Чонгук защищает свою независимость и скрытность, отвечает резко и невпопад, игнорирует вопросы, которые ему не нравятся, и играет в дурачка, когда женщина подходит к какой-то его тайне. Он сам чувствует, что не двигается вперед, а топчется на месте, стараясь поглубже закопаться в песок, чтобы уж никто не смог его достать.       Следующий сеанс происходит через неделю. Чонгук обещает себе, что ради Чимина постарается быть откровенным и отвечать честно. Но опять что-то не так. Чон не может говорить о некоторых вещах. Язык во рту тяжелеет и заплетается. Как он ни пытался преодолеть свое молчание, губы не дают выдать секрет. Чонгук боится снять с себя броню и стать вновь перед кем-то обнаженным, чтобы вновь оказаться осмеянным. Его до сих пор тяготят любопытные взгляды и смех за спиной, он до сих пор не расстается с конспирацией и стесняется лица, ему до сих пор страшно кому-то доверять и еще страшнее, что кто-то догадается о его слабости.       — Я безнадежен, — в ходе беседы роняет Чонгук. Он сидит чуть сгорбившись, прикрывая рукой лицо от чужого пристального взгляда.       — Все происходит постепенно. Мне нравится динамика наших бесед. Вы очень стараетесь.       После бесед с психологом Чонгук срывается на безуспешные поиски. Ищет Чимина всюду, но не находит. С каждым днем отчаяние возрастает, но Пак остается мечтой, иллюзией, сном. А днем Чона навещает Юнги, все с такой же хмурой рожей, они почти не говорят, вместе смотрят телевизор и поедают фастфуд. Мин все же убеждает Чонгука согласиться на уборщика, которым является какой-то худосочный парень с приклеенной улыбкой, раздражающий своим сильным акцентом: в Сеуле так не говорят. Когда он приходит, Чон закрывается в своей комнате и играет на гитаре, воскрешая в памяти их с Чимином совместные посиделки, когда они были близко-близко, ладони старшего касались его лица, а затем губы… Гитара остается сиротливо лежать на полу, а Чонгук уходит, не желая продолжать мучить себя.       Очередную прогулку в поисках убежища от разрушительных воспоминаний прерывает дождь. Чон становится под козырьком кафе и смотрит на небо, занавешенное хмурыми тучами. Ему становится интересно. А видит ли их Чимин? Может, смотрит на них так же. Думает о нем. Или же тает в чьих-то крепких объятиях, позабыв о нем. Зачем вспоминать, если прошло? Чон сомневается, что Пак по нему скучает. Но он бы очень этого хотел. Тогда нельзя было бы отрицать, что между ними нерушимая связь, которая той самой золотой нитью связывает их.       — О, ты же Чонгук! — вдруг раздается голос.       Чон лениво поворачивает голову и обнаруживает знакомое слишком привлекательное лицо с правильными чертами и безумным блеском в больших глазах.       — Ким Тэхен, — медленно выговаривает Чонгук.       — Зачем так официально? — заливисто смеется Ким, подходя ближе. — Зови меня Тэхен-а или хеном, хорошо? Ты куда, кстати?       — Никуда.       — Гуляешь, значит?       — Вернее кое-кого ищу.       — Кого? — сильно удивляется Тэхен. Судя по всему, он был уверен, что Чонгук привязанности к людям вообще не испытывает.       Ким простой и крайне оживленный. Может, именно из-за бьющих из него оптимизма и радости Чон решается поделиться историей о том, кого ищет. Они заходят в кафе и садятся за самый дальний столик так, чтобы Чонгук привлекал меньше всего внимания к своей персоне. Чон не говорит много. Только по существу. Пропал важный человек. Не найти. От этого грустно и не выходит нормально жить. Сложно спать. Как-то так. Тэхен слушает внимательно, кивает и демонстрирует непередаваемую гамму разнообразных эмоций, некоторые из которых Чонгук даже не может идентифицировать. После того как рассказ оканчивается на смазанной ноте, — Чон не упоминает, почему они так некрасиво расстались, — Тэхен восклицает:       — Давай я тебе помогу в поисках?       — Ты? — скептически изгибает бровь Чонгук.       — Я очень общительный парень. У меня уйма друзей со всего Сеула! Я уверен, что хотя бы один из них знает его. Хотя, конечно, после того как ты обещал затолкать мне руки в задницу, желание тебе помогать не столь велико…       — Если ты его найдешь, то я в долгу не останусь.       — Что? Правда? — удивляется Ким. — Ты со словами аккуратней. Я же запомню!       — Запоминай, — пожимает плечами Чонгук. — Я серьезен.       Чон называет его имя, возраст, примерное место жительства (конкретного адреса он не знает), упоминает университет и надеется на лучшее. Тэхен воодушевлен и полон уверенности, что найдет Чимина в мгновение ока. Они расходятся на хорошей ноте. На этот раз Чонгук вбивает свой номер в телефон Кима.       Сеансы у психолога продолжаются. Выматывают они Чонгука неимоверно. Он готов петь «Аллилуйя» всякий раз, когда моложавая женщина произносит: «На сегодня все». Помимо сеансов у Чона теперь есть домашнее задание, целью которого является возвращение себе уверенности. Одним из них является необходимость три раза в день говорить с незнакомыми людьми. Сделать это лучше всего в магазине или кафе, заведя беседу с обслуживающим персоналом, который и обязан говорить с покупателями. Выходит так себе. Потому что во время бесед на Чонгуке не должно быть маски и очков. Из-за этого Чон себя чувствует голым и злится, страшно злится от каждой фразы и взгляда. После окончания испытания он тщательно анализирует произошедшее, понимая, что в собеседнике не было ничего враждебного, а он вновь спрятался в панцирь.       Встреча с Тэхеном происходит через неделю в том же кафе и не радует Чонгука от слова «совсем».       — Так ты ничего и не нашел? — расстроенно говорит Чон. Несмотря на то, что не хотел себя сильно обнадеживать, он все же понадеялся на авторитет Кима. Зря.       — По твоему описанию никто не подходит. Я поспрашивал, но никто такого не знает. Звиняй. Может, его зовут как-то иначе?       «Возможно», — печально думает про себя Чонгук. Что мешало ему соврать о настоящем имени? Это тупик. Он исчез. Больше они уже не встретятся. Пора смириться с этим и жить дальше. Но Чон так уже не может. Весь он жаждет новой встречи с Паком. Невозможно разорвать их связь. Редкие ночи сна Чонгук проводит в лихорадочных пестрых воспоминаниях о Чимине, которые ярче всей жизни. Как отказаться от этого? Невозможно. Тогда как с этим жить?       — Он сменил номер и исчез, я даже не знаю, где его искать… Вдруг у него проблемы?       — Чего ты так убиваешься? — изумляется Тэхен. — Ну не вышло с этим — найди другого. Тоже мне трагедия. Я вот парней каждые два месяца меняю, чтобы не приедались. Ты, кстати, можешь рассмотреть мою кандидатуру! А, как тебе? — Ким подмигивает, надеясь привлечь внимание Чонгука, но тот стеклянным взглядом смотрит в свой коктейль да водит в нем трубочкой.       — Юнги не хочет мне ничего говорить. Да и сомневаюсь, что он что-то знает. Надо было тогда его удержать…       Чонгук закрывает лицо рукой и сжимает плотно губы. Выглядит он удручающе печально. Тэхен даже перестает кривляться и пытаться вызвать у него улыбку. По его экспертному мнению, никто из ныне живущих не имеет права так убиваться по другому живому человеку. Такую боль и горечь можно вручать только мертвым (может, смертельно больным). Но вряд ли выйдет это объяснить Чону. Он весь в этой потере.       — Тебе он очень дорог, да? — аккуратно интересуется Ким.       — Я его люблю, — небывало оживленно отвечает Чонгук. Поднять его со дна грусти могут только эти чувства. Тэхен даже завидует тому, кого он так сильно полюбил.       — Ну, тогда я еще поспрашиваю, — неловко обещает Ким, размешивая свой латте макиато ложечкой.       — Да, я тебе очень благодарен.       «Кто же этот Пак Чимин?» — негодует Тэхен. И почему он от Чонгука ушел?       По итогу дня: грустно. Нестерпимо грустно. Чон прощается с Кимом и бредет домой, но ноги приводят его на мост. На одну несчастную секунду ему кажется, что у моста стоит знакомая фигура и машет ему рукой. Подходя ближе, Чонгук понимает, что это лишь обман зрения. Мост безлюден. Вода грустно шумит, аккомпанируя горю Чона, сострадая его потере и своей беспомощности. Он стоит несколько минут, глядя на воду и лучи солнца, лениво скользящие по ее поверхности. Это зрелище успокаивает. Только вот не лишает гремучей боли, которая все продолжает упрямо давить на легкие. Чонгук вспоминает наставления психолога, неукоснительно следует рекомендациям, но не чувствует, чтобы ему становилось легче. Поэтому решается нарушить один установленный запрет. «Вам нельзя пить», — сказала нравоучительным тоном женщина, поправив на лице очки. «Хорошо», — тогда ответил Чонгук, а сейчас уже набрал целую корзину алкоголя, намереваясь заполнить себя им.       Дома Чон упорствует в желании нажраться. Только вот тоска не уменьшается в размерах. Проклятие какое-то. Чонгук ужасно от всего этого устал. Он не может нормально спать, почти уже не ест, сбросил пять килограммов, ходит как зомби, от всего ему больно и ничто его не успокаивает. «Может, умереть?» — возникает вдруг в голове. Например, вскрыть вены. Взять нож из дамасской стали с причудливым узором, набрать в ванну до самых краев теплой воды, лечь в нее с головой и нежным, но отчаянным движением вскрыть руку от запястья и до самого локтя. Пусть пульсирует кровь, смешивается с водой, словно акварельная краска. А затем Чонгук нарисует ею картину. Последнюю в своей уродской жизни. Округлое лицо, полные губы, словно налитые бутоны цветов, аккуратный изгиб носа и глаза, несравненной теплотой окутывающие с головы до пят. Чарующий изгиб невинной улыбки введет в транс, затем в кому, потом в смерть. Конец будет счастливым, потому что Чонгук, отдав свою кровь, станет частью Чимина, хотя бы на холсте. Не нужны гробы, крематории, поминальные службы и иные изыски. Пусть картина, нарисованная кровью, висит где-нибудь в стенах захудалого музея, а под ней золотые буквы и фраза на века: «Я с тобой раз и навсегда». Вот достойнейший конец. Единственный правильный исход.       Чонгук отпускает мечты и оказывается на кухне с ножом в руке. Он смотрит на большое лезвие, в котором отражается его искореженное лицо, и усмехается его кривизне. А теперь в ванную, где нежная голубая плитка, на которой так контрастно и соблазнительно будет смотреться вытекающая из бренного тела кровь.       «Не делай этого!» — вдруг раздается звонко в тишине квартиры, разбивая реальность на куски. Чонгук не доходит до ванной комнаты пару шагов, оступаясь перед самой дверью и падая на пол. Нож летит в сторону и прячется в темноте прихожей. Это был голос Чимина. Чон знает. Ни с кем уже не сможет перепутать его. Отлично. Начались галлюцинации. Чонгук садится, опирается о стену и льет слезы, продолжая улыбаться. Почему не делать? Что такого в смерти? Все тянут, поэтому и ему предстоит тянуть эту жизнь? Чон больше не хочет. Он устал. Хочет уснуть и забыться, чтобы уже не страдать. Может, и Чимин станет от этого счастливее, если сейчас он ненавидит его. Юнги-то точно обрадуется. Отцу будет все равно… А мать. Чон представляет ее точеную фигурку, облаченную в тонкий черный халат, и только сильнее хочет смерти. А она и не вспомнит о нем. Он закрывает лицо руками, царапает вновь изувеченную кожу и плачет от невыносимого бессилия. Как же сильно он устал.       — Пьешь, значит.       Чонгук едва не решает, что это очередная галлюцинация, пытающаяся свести его с ума окончательно, но все же решается поднять глаза. На пороге квартиры стоит Юнги и тяжело дышит. На нем не застегнутое пальто, а в руках черный пакет.       — Я со своим, — говорит он, поднимая пакет выше.       Он молча садится у другой стены напротив Чонгука, достает бутылку виски, быстро ее открывает и делает большой глоток. Чон не двигается, не веря в то, что это происходит в реальности. Они пьют с Юнги. Как они до этого дошли? Мин не обращает внимания на взгляд младшего брата и продолжает самозабвенно пить. Через пару минут он вновь лезет в пакет и достает оттуда чипсы, запуская их в младшего брата.       — Закуси уже чем-нибудь.       Картина маслом. Сводные братья, которые не ладят, сидят на полу перед ванной и хлещут алкоголь. Где-то рядом лежит нож. Красота. Почти семейный вечер. Только отца в соседней комнате не хватает и матери, которая не отвечает на звонки каждый час.       — Зачем ты пришел? — наконец решается спросить Чонгук.       — Это моя квартира, и я имею право появляться в ней в любое время без специального приглашения.       Его правда. Чонгук кивает. Встает на ватных ногах, держится за стеночку и бредет в гостиную, собирая свои банки в пакет и возвращаясь к месту у стены. Она что-то больше располагает к диалогу, чем пресловутый диван. Чон вообще чувствует, что уже у края. Ему пить уже не стоит. Но брат смело наворачивает вискарь в одну глотку, заедая его кусочками принесенной красной рыбы. Почему бы не вести себя так же раскрепощенно? Будь что будет. Он открывает очередную банку.       Они пьют почти полчаса практически в полном молчании. Чонгуку не о чем с ним банально говорить. Все его мысли пропитаны Чимином и его отсутствием. А говорить о нем с Юнги не лучшая идея. Поэтому Чон молчит. Мин тоже не рвется беседовать, сидит по-турецки, облокотившись о стену, сняв галстук и расстегнув пару пуговиц на рубашке. Забавная ситуация, но какая-то грустная. Чонгук видит, что между ними бездна противоречий, секретов, недосказанностей, обид и прочего братского барахла, которым они обросли за годы головокружительных мытарств. Подспудно подкралось знание, что братьями-то с натяжкой можно назвать. Они так чужды друг другу. И чья же в том вина?       — Ты когда-нибудь завидовал мне? — спрашивает Чонгук.       Его всегда интересовал этот вопрос. Будучи тем самым младшим сыном, который во всем уступает брату, Чон с детства терзался вопросом: а завидовал ли этот идеал ему? Хотя бы на несчастную долю секунды? Хотя бы в глупостях. Юнги глубокомысленно молчит, посасывая кусочек рыбы, а затем кивает:       — Да.       Чонгук не верит.       — И почему? Это смешно. Завидовать мне.       — Чонгук, — серьезно говорит Мин, глядя брату в глаза, — ты был желанным ребенком. Отец любил твою мать, любил тебя и отдал вам все. А мою маму оставил умирать, даже не дав мне возможности быть рядом.       Чон и так знал, что отца Юнги недолюбливает из-за этого. Когда-то Чонгук интересовался у папы, почему тот так некрасиво поступил, но тот лишь разводил руками. Просто так вышло. Долгая история, которую маленький и глупенький Чон никогда не поймет.       — Сейчас я понимаю, что в ее состоянии она не смогла бы оказать мне должный уход, — продолжает Мин, разыскивая сигареты в своем пальто, лежащем у него на ногах, — но отлучить меня от нее на столько лет… К тому же он так и не захотел стать мне отцом. Тебе он покупал подарки, утешал, когда ты плакал, выделял выходные, чтобы с тобой погулять, он был с тобой особенно ласков и всегда уделял тебе больше времени, чем мне.       — Я этого вообще не помню. — Чон пытается припомнить хоть что-то такое, но тщетно. Ему всегда казалось, что отец относится к ним одинаково.       — Зато помню я. Видел, как холодно он на меня смотрел, как неумело со мной говорил, как меня избегал. Я напоминал ему мать, и он не мог это пересилить. Я срывался оттого, что он не дает мне любви, делал глупости и ненавидел его за свое одиночество… В итоге мы так и остались чужими людьми.       — А я завидовал твоим отношениям с отцом и с моей матерью, — решает в ответ признаться Чонгук.       — Чему тут завидовать?       — Отец всегда прислушивался к твоим словам, вы были наравне, когда я был для него просто тупицей. Ты и лучше меня учился, и был талантливей, и он всегда ставил тебя мне в пример: «Посмотри, как делает Юнги, и повтори». А мама с тобой не была так грустна. Вы встречались редко, но так тепло относились друг к другу, она хвалила тебя, а я… У меня было лишь лицо. Мои успехи ее никогда не восхищали. Да она со мной и дня провести не могла.       — Ты не так уж и туп.       — Не утешай, переживу уж, — отмахивается Чонгук.       — Ты более творческий человек, чем я. Этому я тоже завидовал.       — Умению играть на гитарке, серьезно?       — Я был зациклен на учебе, чтобы пробиться, встать на ноги, как можно быстрее встретиться с матерью и показать отцу, чего я стою, что я не просто «первый блин комом», а больше, куда уж больше. В итоге у меня не было ни друзей, ни увлечений. Целыми днями сидел в книжках, пока ты жил полной жизнью.       — И в итоге оказался с изуродованным лицом.       — Зато к тридцати годам ты не задумаешься о том, что жизнь тебе твоя не сдалась и смерть — не самая грустная перспектива.       — Да, я об этом задумываюсь уже. Иду на опережение.       Они вновь умолкают. Слишком большой градус откровенности. Чонгук и не мог предположить, что Юнги не хватает отцовского внимания и любви. Он казался таким независимым, взрослым и свободным от всех чувств, отягощающих обычных людей. Чон завидовал этому. Ему всегда хотелось одобрения. Папы, мамы, брата, всех, кто его окружает. Чонгуку хотелось, чтобы его любили, чтобы его одаривали вниманием, чтобы его не оставляли. Почему же эти чувства должны быть чужды Юнги? Не человек он, что ли. Чон вдруг взглянул на брата совсем другими глазами. Пред ним предстал не циник и успешный бизнесмен, продавший душу за талант управлять делами, а такой же, как Чонгук, человек. Склонный к зависти, нуждающийся в любви, чувствительный к мелочам и закрытый ото всех. Оказывается, у них больше общего, чем предполагалось.       — Зачем ты постелил здесь такой ковер? — наконец задает Чонгук тот важный вопрос, который так и не смог произнести от страха быть осмеянным или непонятым.       — Ковер? — переспрашивает Мин, бросая взгляд на гостиную, где так же важно лежит красный монстр.       — Он такого кричащего цвета. Не похоже на тебя.       — Почему же? — усмехается Мин. — Может, он символизирует меня лучше всего. Кричу что есть мочи, а меня никто и не слышит.       Они еще немного молчат, вместе смотря на раскинувшийся в соседней комнате ковер.       — Мы занимались на нем сексом, — как бы между прочим сообщает Чонгук.       — Я промолчу.       — У него коленки стерлись от трения.       — Я тебя не слышу.       — А еще он кончил на него.       — Ты действительно любишь его?       Неожиданный вопрос. Чонгук не думал, что Юнги спросит о таком и столь прямо.       — Да, люблю.       — Винишь меня в том, что он пропал?       — Скорее же виноват я, а не ты. Мне не стоило верить твоим словам. Надо было выслушать его, и тогда уже… В общем, я тоже хорош.       — Возможно, я сделал поспешные выводы о нем. Мне жаль, что все вышло так.       Голос Юнги звучит до чертиков проникновенно и честно. Никогда еще он не говорил с братом таким тоном. Он смотрит Чону прямо в глаза, и тот не может не верить этому раскаянию. Он хотел сделать как лучше, уберечь Чонгука от предательства и боли. Благими намерениями, как говорится. Младшему не хочется злиться на него. В этой ситуации в большей мере виноват все же он, а не брат, который просто защищал его как мог.       — Юнги, почему ты позволил мне у себя жить?       — Я думал, что это очевидно. Потому что ты мой младший брат.       — И только поэтому?       Мин задумывается, пытаясь понять, к чему же клонит младший, и, кажется, понимает. Как же это наивно и по-детски. Но Юнги выпил достаточно, чтобы играть в такие смешные игры. И если это действительно поможет ему преодолеть эти чувства, так почему бы не попробовать сказать правду?       — Потому что переживал о тебе, Чонгук.       Время неукротимо. Оно не подчиняется никому. Неподкупно и справедливо. Вроде бы. Чонгук в этом сомневается. Но сделать с этим ничего нельзя. Перед календарем над кроватью его сердце день ото дня пронзает серебряная рапира, входя насквозь с другого конца. С исчезновения Чимина прошло вот уже четыре месяца. Никаких зацепок по-прежнему. Тэхен пытался несколько раз, но так и не смог его найти. Он словно вообще не существовал; если бы не сохранившиеся видеозаписи, Чонгук бы поверил, что всего-то сошел с ума и Пак — его личная извращенная фантазия, порожденная воспаленным рассудком и многомесячным заточением. Еще одним неточным доказательством может служить сделанный однажды ночью звонок. Чон тогда бодро поднял трубку, но никто ему не ответил. Почему-то он до сих пор уверен, что это был именно Чимин. Пускай у них не было обручальных колец. Зато Чонгук нашел одну серебряную сережку, ту самую, подаренную Паком. Она закатилась в угол и прождала его до последнего. Чон решил, что она будет вместо кольца, и больше не снимает ее, временами задумчиво массируя.       Жизнь идет своим чередом. Есть Чимин или нет. Ничто не подчинено власти одного человека. Чонгук продолжает посещать психолога и делает успехи: уже может находиться на улице без маски, не считает, что все люди, смотрящие на него, его презирают и ненавидят, может закупаться продуктами и вести коротенькие беседы, только вот друзей заводить ему не хочется, как и искать других любовников. Отношения с Юнги улучшились до того, что они каждую неделю зависают вместе на квартире Мина и общаются за кружкой пива. Чон по совету специалиста сменил место жительства и теперь живет в своей собственной однокомнатной квартире, но все равно часто возвращается туда, где все связано с Чимином. Пару раз Чонгук катается в Тэгу, чтобы встретиться с отцом и матерью. Первый встречает его радостно, сразу ведет в ресторан и всячески ему угождает. Мама кажется нездоровой. Она очень бледна и худа. Почти не говорит и страдает бессонницей. Чон понимает ее. Ему тоже зачастую непросто уснуть. Он старается вывести ее на беседу, пооткровенничать, но она выглядит нездорово, а глядя на Чонгука, не может сдержать слез. Уезжает Чон от родителей в противоречивых чувствах.       — Не фокусируйся так на ней, — говорит Юнги при очередной встрече. — Ты же знаешь, что ей уже давно нездоровится.       — Отцу все так же плевать.       — Он верит, что она с этим справится сама.       — Ну да, такими темпами она действительно сама завяжет петлю и повесится.       Чонгук злится на отца, но пока не знает, как именно надо помочь матери. К тому же голова забита другим. После разговора с Юнги Чон решил, что хочет пойти в университет и всерьез заняться музыкой. Он активно готовится к поступлению, а в свободное от подготовки время все так же неистово страдает по Чимину, заливая свое горе пивом. Юнги просит в таких случаях всегда звонить, но Чону стыдно так часто дергать брата для того, чтобы он в очередной раз выслушивал уже наскучившую всему миру историю их любви. Чонгук предпочитает пить в одиночестве при свете тонких ароматических свечей. На полу — банки, а он — на кровати, с гитарой в покрытых мозолями руках, извлекает из нее хрупкую мелодию, рождающуюся прямиком из трепещущего от эмоций сердца, где мешаются чувства, переливаются, словно самоцветы, и мечутся крохотные светлячки, оставленные когда-то вошедшим в его жизнь Чимином.       Ночи становятся короче. Чонгук — взрослее. Он все так же возвращается на мост, под которым бурлит вода, и долго стоит там. Никто не приходит. Сердце Чона идет трещинами, а в них зарождаются бутоны нежных цветов, что следующей ночью станут прекрасной мелодией, которой поразится Юнги и даже всплакнет на особо чувственном моменте, отвернувшись от Чонгука и быстро вытерев рукавом глаза.       «Это мелодия для тебя», — пишет размашисто Чон на едко-желтом стикере и клеит на ноты. Стена у рабочего стола усеяна записочками, как поляна одуванчиками. Чонгук крутится перед столом в кресле от скуки и бросает взгляд на нее. Он никогда не думал, что сможет написать столько человеку, который никогда не будет это читать. Любовь делает с людьми удивительные вещи. В этом Чон уверен. Ведь от нее сердцу хочется кричать, поэтому он вновь тянется за гитарой и вновь не собирается спать.       Звонок раздается в одиннадцать часов утра. Чонгук лениво встает с кровати и тянется к брошенному где-то на полу сотовому. На экране горит синим «Тэхен-хен-Бог-и-твой-последний-шанс» (Ким сам так себя назвал). Чон думает мгновение, стоит ли отвечать ему, потому что слишком устал для разговоров и хотел бы хорошенько отдохнуть после непростой ночи с музыкой.       — До тебя хрен дозвонишься! — начинает с претензии Ким, обрушивая на Чонгука гремучее недовольство.       — Я был… В общем, я был занят. Что ты хотел?       — Кажется, я твоего Чимина нашел.       У Чонгука сердце пропускает несколько ударов, а голова идет кругом. Он едва не падает с кровати. Его спасает только быстрота реакции и устроившаяся у кровати тумбочка.       — Что? Где? Я сейчас подъеду, — нервно говорит он, вскакивая и хватаясь за первую попавшуюся вещь.       — Я не там, скину тебе смской адрес. Мне сказали, что он сейчас взял академ, поэтому если он где и есть, то только на этой квартире.       — Тэхен, я обожаю тебя.       — Да, напомню, что ты хотел со мной сделать!       — Я просто был подавлен, — безмятежно оправдывается Чонгук, продолжая собирать вещи по квартире. — Все. Я вешаю трубку. Кидай адрес и пиши, чего хочешь. Обещаю, что достану все.       — О, даже ноутбук? Машину? Может, квартиру? Ты мне развязываешь руки!       — Недавно я хотел их тебе затолкать в задницу, думаю, это достойная компенсация.       Чон вешает трубку, и через пару минут приходит смс с адресом и припиской: «Ничего мне от тебя не надо, Чонгук. Просто верни этого парня и будь счастлив». Младший клянется себе, что как только все наладится, то отблагодарит Кима как полагается, а сейчас он должен немедленно отправиться к Чимину. Он вызывает такси и по дороге придумывает, что скажет при встрече с хеном, и страшно боится, что тот не захочет его слушать. Но это неважно. Главное его найти, извиниться и убедиться, что с ним все в порядке.       Домом Чимина оказывается крайне убогая темно-серая шестиэтажка с выбитыми стеклами на первом этаже, которую необходимо отдать немедленно под снос. Мусорные баки у дома переполнены, пакеты преграждают к ним путь, а о сортировке и речи нет. Воняет отвратительно, даже глаза слезятся. На лестнице сильно пахнет мочой, и выглядит дом внутри ветхо и неубрано. Чон понимает, что это самые дешевые апартаменты, предназначенные для малоимущих людей. Градус беспокойства поднимается. Чимин не должен жить в таком месте.       Квартирой Чимина оказывается триста двадцать первая, но найти ее Чонгук долго не может, потому что на ней нет таблички с номером. Удается ее обнаружить, посмотрев на соседние двери. Собрав в кулак все свое мужество, Чон нажимает на красный стертый звонок, но тот не работает. Он вздыхает, чешет голову и робко стучит в дверь. Ответа нет. Поэтому он стучит чуть сильнее. Наконец, раздаются тяжелые шаги по ту сторону двери. Чонгук замирает, предвкушая встречу, надеясь, что удержится от того, чтобы сразу не заключить хена в крепкие объятия. Тут дверь широко открывается, а за ней оказывается малоприятный мужчина средних лет с угрюмым лицом. На нем полосатые трусы и майка с масляными желтыми пятнами. Он нечистоплотен и внушает отвращение. Неужели хен жил с ним?..       — А, Пак Чимин, он тут? — несмело спрашивает Чон, чуть морщась, но пытаясь скорчить улыбку.       — Этот-то, — надменно отвечает мужчина, а затем сплевывает прямо на лестничную площадку. — Съехал.       — Съехал? — изумляется Чон. — А как давно? Он не сказал, куда?       — Хера у тебя вопросов. Неделю назад собрал шмотье и свалил. Ну, а куда — мне ли не похуй?       На этом диалог заканчивается. Мужчина просит его больше не беспокоить глупостями и закрывает перед носом Чона дверь. Вот и последняя ниточка канула в лету.       Чонгук бредет по улице и думает, куда же мог пойти Чимин. Где он? Стоит узнать у Тэхена, в каком университете Пак учился, и быть там, надеясь на встречу. Звучит это крайне неприятно. Но как иначе? У Чона кончаются варианты. А Чимина надо найти. Немедленно.       После такого потрясения и разочарования Чону необходима передышка. Хотя бы чуть-чуть. Он заходит на детскую площадку и садится на скамейку. В голове только безрадостные мысли. Что же сейчас происходит с Чимином? Неужели он жил с этим отвратным мужиком? Тогда неудивительно, что он съехал. Однако от этого не легче.       Вдруг Чонгук понимает, что кто-то на него смотрит. Отрывает глаза от земли и ловит на себе взгляд маленького мальчика, стоящего прямо перед ним. Он крутит в руках зеленого плюшевого динозаврика и со страшным любопытством разглядывает Чона, вернее его лицо.       — А что с тобой случилось? — спрашивает он, указывая на лицо Чона пальцем.       — Кихен, это неприлично! — взволнованно произносит рядом стоящая женщина, вероятно, его мать.       — Все в порядке, — легко улыбается Чонгук. — На меня напал мутант.       — Ого! — восхищенно выдает малец. — Прямо как в комиксах?       — Да, именно так.       — Он был большой и страшный? А у него были щупальца? А он плевался ядом? А как ты выжил?       — Все, достаточно, ты уже утомил хена, — пытается унять интерес мальчика мама, хватая за плечи и уводя в сторону.       — Все в порядке, правда.       В итоге женщина сдается, позволяя малышу дальше прыгать вокруг Чонгука и задавать разные вопросы. Он действительно верит в то, что Чон — мутант. Даже просит показать какие-нибудь сверхспособности, но Чонгук отказывается, аргументируя это тем, что ему запрещено использовать силы для баловства. Мальчик расстраивается, а потом смиряется: «Наверно, это правильно», — задумчиво шепчет он, продолжая играть. Он крутится вокруг не менее двадцати минут, а потом застывает перед Чонгуком.       — Опять что-то хочешь спросить?       — Почему ты такой грустный, хен? — трогательно интересуется мальчик.       Дети всегда так необычайно проницательны? Или же это случайность. Чон не знает. Как и то, почему решается быть с этим мальчиком откровенным.       — Я ищу одного человека, его зовут Чимин. Но, кажется, я опоздал…       — Чимин-хен? — вдруг повторяет довольно кроха. — Ты имеешь в виду нашего Чимин-и?       — Вашего? — переспрашивает Чон.       — Наш воспитатель — Чимин-и. Он хороший! Ему нравятся динозавры.       Не может быть. Так же не бывает. Малыш продолжает играть с динозавром, водя того по скамейке, словно тот передвигается прыжками, как кенгуру.       — Он высокий? Ты можешь его описать? — взволнованно спрашивает Чонгук.       Мальчик мычит, продолжая играть, упорно пытаясь вспомнить, как выглядит воспитатель.       — А его фамилию ты помнишь? — спрашивает Чон, опускаясь на корточки перед малышом.       Вероятность того, что это его Чимин, чудовищно мала. Но это единственная зацепка. Чонгук готов рискнуть. Потому что искать больше негде. Он хочет попробовать все. Даже если это глупость и наивность. До какого же безрассудства может довести человека любовь.       — Он просит называть его Чимин-и. Он любит динозавров, — повторяет мальчик.       — Вы его зачем ищете? — В разговор вмешивается женщина, которая все это время стояла рядом.       — Он мой друг, я потерял с ним связь и очень хочу встретиться.       Женщина понимающе кивает. Говорит, что его фамилия Пак, но внешне описать может только словами «милый», «тощий», «с приятным голосом». Тощим бы Чонгук Чимина не назвал, но все же два из трех. К тому же фамилия совпадает! Женщина рассказывает, как добраться до детского садика, и желает удачи, а мальчик машет Чону на прощание динозавром.       Территория садика оказывается окруженной забором для обеспечения безопасности. Чон нажимает на кнопку домофона и дожидается ответа, который следует незамедлительно.       — Да, вы к кому? — раздается уверенный женский голос.       — З-здравствуйте, — чуть теряется Чонгук, — я ищу Чимина, мне сказали, что он тут работает.       Повисает минутная тишина, не свидетельствующая ни о чем хорошем. Чон уверен, что лицо видно на камерах, которые установлены над домофоном.       — У нас такие не работают, — твердо чеканит голос.       — Правда? Вы в этом уверены? — нервно спрашивает Чонгук, не желая отпускать последнюю нить, цепляясь за нее изо всех сил.       — Уверена.       Голос исчезает, и Чонгук готовится окончательно разбиться, как за ним следует другой, более мягкий и трепетный:       — Вы можете немного подождать?       Чон отвечает очевидным согласием и ждет. Стоять у забора детского сада ему приходится почти полчаса. Он тоскливо глядит на наручные часы и вздыхает. Конечно, Чимина он мог бы прождать и сутки. А может и больше. Но, кажется, это бессмысленно. Возможно, что его действительно нет. Так зачем той девушке было давать надежду? Странно это. Необычно. Звонить во второй раз Чонгук не хочет. Зачем опять тревожить людей? Быть может, что сам Чимин не желает этой встречи. Тогда Чону тем более стоит отступить, перестать его выслеживать и искать в этом городе. Любить он не перестанет, но вот навязчиво пытаться вернуть…       Чонгук поднимает глаза к камере и улыбается на прощание. Если Чимин видит эту улыбку, то пусть будет счастлив. Только губами Чон говорит: «Я люблю тебя». И уходит. Больше ни к чему тут оставаться. Сердце воет от очередного разочарования, душа чувствует приближающуюся бессонную ночь с бутылкой вина и гитарой под рукой. Он откроет окно и будет играть во всеуслышание, надеясь, что переменный ветер сжалится над его сердцем и мелодия, что так рвется, разрывая душу, донесется и до него. Он услышит ее сердцем и улыбнется. Чонгук будет мечтать об этом ночи напролет.       — Чонгук!       Он останавливается. Голос звучит как тогда у ванной, но куда осязаемее и четче. Он боится повернуться, не увидев ничего, встретившись лицом к лицу со своим прогрессирующим сумасшествием. Чонгук делает глубокий вдох, затем выдох и решительно поворачивается, готовясь к тому, что улица за его спиной пуста.       У калитки детского сада стоит Чимин в рубашке на несколько размеров больше него и синих джинсах. На его лице отчетливо читаются волнение и страх. Чонгук сотню раз видел эту встречу, тысячу раз репетировал, что скажет, увидев его… Но в реальности он не может сделать ничего. Только стоять и смотреть на хена, дожидаясь от него следующего хода. Сердце Чона бьется неимоверно быстро, так, что даже саднит в груди, а легкие работают с перебоями, вбирая в себя медленно кислород. Даже немного кружится голова и все еще живет страх, что это — иллюзия, подаренная страстным ожиданием. Обманка мозга, которая заведет в тупик.       — Давай зайдем внутрь и поговорим, — говорит смущенно Пак.       Чон соглашается на предложение и тянется за хеном. На территории располагаются два здания: одно большое, а другое куда меньше, стоящее бочком. Именно туда Чимин ведет Чонгука. По дороге он объясняет, что это личный домик персонала, где хранят вещи, кушают, отдыхают и держат все то, к чему недопустимо подпускать детей.       Внутри домик оказывается крохотным, но довольно уютным. Из мебели присутствуют диван, накрытый клетчатым пледом, широкий стол и к нему четыре стула, есть полки и небольшой книжный шкаф, готовый лопнуть от количества книг. Из техники — кофемашина, маленький допотопный телевизор и микроволновка. Чимин не проводит экскурсию. Просто заходит, впуская Чона, и молчит. Он стоит к нему спиной, и Чонгуку это не нравится. Словно специально не хочет смотреть ему в глаза.       — Ты воспитатель, ого, — говорит первое пришедшее на ум Чонгук, краснея от неловкости.       — Уже нет, — быстро отвечает Пак. — Вообще у меня много работ. Но больше я не воспитатель.       — Почему?       — Так вышло.       Больше Чимин не говорит. Видно, что ему сложно даются слова. Похоже, что он не хочет говорить, но присутствие Чонгука его принуждает, и он выдавливает все из себя. Чону от этого еще больнее. Он не хотел, чтобы в их долгожданную встречу хен мучался из-за боли. Чонгук вспоминает, зачем именно сюда пришел, и берет все в свои руки. Даже если Чимин больше не хочет его видеть, даже если он успел его возненавидеть, Чон должен ему все сказать, чтобы отпустить душу и ночами без сна не биться от безысходности и утаенного слова.       — Я пришел сюда затем, чтобы попросить прощения, — начинает Чон, взглядом сверля плечи хена, замечая, что, кажется, они стали уже. — Мне надо было тебя выслушать в тот день, но я был так уязвлен мыслью, что меня используют и вот-вот бросят, что совершил нечто ужасное. Мне нет прощения. Но все же я его прошу.       — Я и сам виноват, — раздается тихий смешок. — Так хотел сберечь твое доверие, что был готов на обман. Неприятная ситуация. Мы оба виноваты. Давай просто забудем о ней.       — Хорошо… Как твоя мама?       — Уже никак, умерла.       Этого Чон боялся больше всего. У него начинают дрожать губы. Умерла.       — Это все моя вина, — мрачнеет Чон, отходя назад, чувствуя, что ему тут не место. — Я должен был тебе поверить, и тогда бы….       — Нет, — прерывает его Чимин, — было уже слишком поздно, когда я приехал в больницу, мне сказали, что органы сильно повреждены и ее уже ничто не спасет. Ночью открылось кровотечение, и к утру ее не стало.       — Мне жаль….       — Да, мне тоже. Я выяснил, что она брала кредиты на лечение у всяких целителей. Верила им безоговорочно. Даже и не догадывался, что она так наивна. Если бы она обратилась в больницу, как только обнаружила симптомы, то ее могли спасти. Но к врачам она пошла слишком поздно.       — Чимин, если я могу как-то тебе помочь, то только скажи. Я сделаю все.       — Помочь? — хен смеется. Зло и неприятно.       Кажется, это все. Чонгук не чувствует, что нужен Чимину, что тот хотя бы рад его видеть. Он все так же стоит к нему спиной и смеется над его словами. Наверное, это знак. Пора с этим заканчивать.       — И все же, если тебе что-то надо, то набери мой номер, и я помогу. Я пришел, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке. А еще чтобы сказать….       «Не стоит этого говорить», — думает Чонгук. Все же на такие фразы он не имеет права. Любит или не любит. У него была возможность это доказать. Он же ее сказочно проебал. За все надо платить. Чон готов. Только бы Чимин был счастлив.       — Ты мне очень дорог, — вопреки голосу разума продолжает Чон, — и я очень по тебе скучал. Постоянно тебя искал и ждал твоего возвращения. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты был счастлив. Даже если не со мной. Пожалуй, это все, прости, что тебя побеспокоил, хен.       Чонгук разворачивается и собирается уйти, навсегда вычеркнув себя из жизни Чимина, чтобы тому было легче. Но не успевает. Только он поворачивается, намереваясь сделать шаг, как Пак заключает его в объятия со спины и упирается лбом в лопатки. Он сжимает руки Чонгука в районе локтей и не дает ему повернуться. Чон слышит, что он давится слезами.       — Я тоже по тебе скучал, — хрипящим голосом выдает Чимин. — Очень скучал и совершил кучу безумств. Но я не могу к тебе вернуться…       Теперь он плачет сильнее. Чонгук думает, как же его утешить и как к нему подступиться. Он не может уйти вот так. Тем более после услышанного.       — Почему не можешь? Я был бы счастлив.       — Ты не понимаешь! — срывается с губ Пака. — Чонгук, я бедный. Ужасно бедный. У меня нет денег даже на еду. А еще я весь в долгах, но уже не только материнских. Я набрал их, чтобы Сонун и Енхи росли и ни в чем не нуждались. Теперь за мной ходят коллекторы, и я постоянно меняю дома.       — Ну и что? Я не из бедных. Отдадим мы твои долги. Я займу у отца, у Юнги, и все будет хорошо. Ты восстановишься в университете. Мы будем навещать твоих брата и сестру.       — Он ненавидит меня, он не даст мне быть с тобой….       — Ты о Юнги? Он только на первый взгляд такой. Я не дам ему тебя обижать.       — Сейчас у меня действительно нет ничего. Я пустой. Как я могу позволить себе сидеть у тебя на шее, когда чуть не обворовал? Юнги будет говорить…       — Да плевать мне на то, что будет говорить Юнги! — вспыхивает Чон. — И вообще все остальные! Я хочу знать, что скажет мне Чимин. Я только что признался тебе в любви. Какой будет твой ответ?       Чонгук выбирается из объятий, чувствуя, что все происходит так же, как тогда на мостовой. Лицо Чимина красное от слез, и у него опухли глаза. Чон понимает, зачем он стоял к нему спиной: чтобы младший не видел, как он плачет. Но даже так Пак по-прежнему прекрасен. Чон скучал по этому лицу. Столько раз рисовал его в воображении, целовал в щеки, в лоб, в нос, в губы. А сейчас он прямо перед ним. Чонгук хочет зеленый свет, чтобы немедленно начать наверстывать упущенное.       — Ты ведь будешь со мной всегда, да? — спрашивает мило Чимин, а по щекам катятся слезы.       Чонгук улыбается, кивая и утирая влажные дорожки большими пальцами. Он слишком долго за ним гнался, слишком долго его ждал и уж теперь никогда не отпустит. Как бы эгоистично это ни прозвучало.       — Я люблю тебя, — хрипло произносит Пак, жутко смущаясь своего слабого голоса и проглоченных звуков. Но Чонгук не обращает внимания. Он накрывает его губы своими и чувствует, как руки оплетают его шею. Как же он соскучился по этому телу.       Чимин не верил. Совершенно. Посчитав все свои долги, он сразу смирился с тем, что с Чонгуком им не по пути. Зачем Чону обуза в лице какого-то нищего парня? Кто вообще будет пребывать в упоительном восторге, когда узнает, что его партнер должен всему миру? Кто согласится нести эту ношу? К тому же Чонгук обижен и предан. А он так долго не мог никому довериться. Пришел Чимин и подтвердил, что все люди его кинут или им воспользуются. Больше Пак не хочет причинять ему боль. Поэтому довольствуется малым. Почти ничтожным. В дни, когда не хочется существовать, он рано утром приходит на их место, чтобы посмотреть, как на спокойной водной глади танцуют первые золотые лучи солнца. Пару раз он звонит Чонгуку с левых номеров, а когда тот отвечает, немедленно сбрасывает, стыдясь того, что, даже пообещав больше не приносить ему проблем, имеет совесть набирать его номер. Иногда он приходит к дому, где его быть не должно, и зверем смотрит на плотно закрытые двери, ожидая Чонгука. Несмотря на то, что ни разу мечта о встрече не сбывается, он продолжает верно стоять. Чимин не замечает, что в толпе рефлекторно ищет лицо с бороздами шрамов, которое подарит ему улыбку. Иногда бессонными ночами, когда сердце стремительно рвется наружу, он представляет, что это одиночество дано ему лишь на ночь. Завтра он встанет рано, оденется наспех, сядет в автобус и поедет к нему. Чонгук встретит объятиями и улыбкой. Пак засыпает от этих мыслей, кутаясь в них, как в одеяло, понимая где-то в глубине души, что ничего ему завтрашний день не принесет.       Сменяются дома, места работы, задачи и начальники. Чимин благодарен Намджуну, что имеет право так жить, а не отрабатывать долг своим телом в замызганном потом и спермой мотеле. Тогда, придя к Киму с поличным и пустыми карманами, он был готов к тому, что его разложат прямо там, на дубовом столе, при десятке пар любопытных глаз. Они с Чонгуком разошлись. Мама умерла. Паку было настолько больно, что он сомневался, что может почувствовать что-то еще. Но когда Намджун развязно коснулся его сосков через футболку, а затем паха, слегка сжав гениталии, Чимин разрыдался так, словно его только что жестоко избили. «Прекрати реветь, — потребовал Ким, запуская в Чимина носовые платки, — никто тебя трогать не будет, руками поработаешь, да не в том смысле!». Таким образом, Пак получил право добывать деньги иначе, однако систематических избиений от коллекторов избежать не удалось. «В бронированный сейф положить тебя не смогу, так что учись бегать, Пак Чимин», — дал последний совет Намджун и был таков. С долгами матери Чимин разобрался.       А вот со своими…       Он потерял надежду, что Чонгук его найдет. Да и не хотел, чтобы это произошло. Потому что он бы не устоял и кинулся ему на шею, как только увидел. Ни к чему такие сильные привязанности юному и свободному Чону. Чимин только переживал, что из-за случившегося он совсем залез в свою раковину. Больше всего Пак хотел, чтобы Чонгук был счастлив. Даже если без него.       И вот сейчас они вместе. До сих пор кажется, что это сон. Чимин едва осознает реальность происходящего. Он даже не помнит, как они выходили из детского сада и говорили с персоналом. Чонгук вместо него объяснялся с девушками, обещая, что присмотрит за ним, а Пак нервно кусал губы и не верил, что рука на его плече принадлежит именно Чону. Чимин только точно помнит, что поклонился девушкам, которые стали ему подругами, поблагодарил за заботу и помощь, перепутав при этом всевозможные слова.       До дома Чонгука они взяли такси, но большую часть дороги Чимин молчал, боясь неловкой фразой испортить воссоединение. А Чонгук говорил… Пак уверен, что никогда не слышал от младшего так много слов. Он говорил о том, что Юнги хороший, о том, что у него теперь есть психолог, ему не нужна маска, он по-прежнему играет на гитаре и мечтает поступить в университет. Лавина информации погребла Чимина с головой. Он даже не понял, что они уже приехали, пытаясь усвоить все сказанное.       Дом не так крут, как у Юнги, без бдительного поста охраны и особой роскоши. Обыкновенная серая многоэтажка, в которой живут обыкновенные люди. Чимин чувствует себя неловко и неуверенно, особенно когда заходит в квартиру Чонгука. Она чужая. Незнакомая. Пак тут лишний. Но все же она ему нравится. Ужасно нравится, потому что в ней пахнет Чонгуком.       Они оказываются в квартире, Чон стягивает с себя куртку и ботинки, а Чимин повторяет за ним, не представляя, что ему делать дальше. О чем им говорить? Стоит ли рассказывать о Намджуне и имеющихся долгах? Или же стоит обсудить то, как отныне они будут здесь жить? Установить правила, запреты, разграничить пространство друг друга? Или поговорить об условиях проживания? Об обязанностях, например. У Пака голова от мыслей кипит и шалит и без того настрадавшееся сердце. Он поднимает на Чонгука глаза, смотрит ему в лицо и теряется еще сильнее от тепла, исходящего от младшего. Чон, кажется, сильно возмужал. Они не виделись несколько месяцев всего лишь, но разве он всегда был таким? Уверенным, улыбчивым, прошибающим током? Чимин недоумевает, как люди могут так сильно меняться за столь короткий срок.       Чонгук делает первый шаг сам, подходит максимально близко и спрашивает: «Так и будешь пялиться?». Чимин вспыхивает и неловко кладет руки ему на плечи. Он, что ли, стал еще больше? Чонгук обнимает его смело, прижимает к себе, а затем жадно целует в губы. Поцелуй выходит диким, эгоистичным, болезненным, но ужасно приятным. Чимин вспоминает, как это было раньше. Жмется к Чону, ерошит его волосы и проводит пальцами по бугристым шрамам. Как же он скучал по этим прикосновениям. Но еще больше он скучал по этим глазам…       — Я хотел тебе кое-что показать, — шумно выдыхая, говорит Пак, пытаясь расстегнуть свою рубашку.       Но пальцы заплетаются, поэтому ему помогает Чонгук.       — Ты сумасшедший! — радостно восклицает младший, проводя по черным буквам пальцами.       Как иначе? Пак Чимин набил на своей груди татуировку «Чон Чонгук». Это какое-то безумство. Младший и не предполагал, что хен способен на такое. Даже ему в голову это не пришло! Пак уверен, что и ему самому в голову это не пришло бы. Так вышло, что однажды он прятался в тату-салоне, где проходил обучение некий Чон Хосок, которому очень хотелось на ком-нибудь потренироваться. Сейчас Чимин уверен, что был не в себе в тот момент. Сначала он согласился стать подопытным кроликом, а затем решился, что хочет тату именно с именем Чонгука. Хосок очень удивился и долго просил подумать, но думать было не о чем. Чимин хотел запечатлеть на своем теле Чонгука навсегда, как уже сделал со своим сердцем.       — Нравится? — смеется Пак. — Мне сделали ее бесплатно. Любуйся.       — Это же больно! Ты не жалеешь? — уже взволнованно интересуется младший, бережно оглаживая четкие черные буквы.       — Ни секунды.       И это действительно так. Хосок лепетал, что он точно пожалеет. О таких вещах жалеют все. Но Чимин стал исключением. Всякий раз, когда его глаза натыкались на имя, сердце наполнялось жаром, а в памяти воскресали теплые дни в обнимку с Чонгуком, мягкий диван и гитара, из которой Пак под чутким руководством Чона извлекает отнюдь не мелодичные звуки.       — Тогда я сделаю такую же с твоим именем, — решительно говорит Чонгук, а затем целует Чимина в грудь в выбитые на ней черные буквы и чуть прикусывает кожу.       Пак ожидал, что поначалу им будет друг с другом неловко. Дистанция, достигнутая месяцами разлуки, не исчезнет моментально. Однако он ошибся. Они изменились. Это неоспоримо. Но все равно все кажется таким привычным и знакомым. Будто бы они расстались всего на десять дней. Разве что Чонгук стал куда более страстным и опасным, а его поцелуи приобрели практически магические свойства. Они доходят до кровати и падают на нее, продолжая безумно целоваться. Чимин все трогает волосы, лицо и уши Чонгука, с наслаждением отмечая, что в одном из них все еще есть подаренная им сережка.       — Ты очень худой, — вдруг обеспокоенно говорит Чон, разрывая поцелуй и проводя рукой по торчащим ребрам Чимина.       — Да, у меня была непреднамеренная диета… Стремно выглядит, да?       — Вовсе нет, — отрицательно качает головой Чонгук, целуя на этот раз в щеку. — Но надо набрать. Ты весишь явно меньше нормы.       — Займусь этим потом, а сейчас…       Чимин очень ждал, когда они смогут обниматься так. Много ночей он думал о том, как хорошо было бы вновь оказаться в руках Чонгука. Он теплый, крепкий, а еще ужасно боится щекотки, содрогаясь от нее всякий раз. Как много он готов был отдать за одну такую ночь именно с ним! Этим Чимин развлекал себя долгое время, и сейчас пришел момент. Наконец они вернут все на свои места. Чон уже наготове. Чимин чувствует, как его член трется о его бедро, да и дыхание у него становится более прерывистым, прикосновения — чуть грубоватыми, а вот у него…       Не стоит. Совсем не стоит. Пак и не помнит, когда в последний раз мастурбировал. Это заставляет волноваться и чутка паниковать. Как можно так запороть столь горячее воссоединение? Чонгук водит губами по его шее, касается кончиком языка сосков, трогает так бережно, старается сдерживать свое возбуждение, делает все, что очень нравится Чимину. Но не встает. Пак пытается себя успокоить. Расслабиться и получать удовольствие. Однако единственное, о чем он думает, это мягкая кровать, скрипящая под ними, и ласковые прикосновения Чонгука, расслабляющие тело и заставляющие…       — Все в порядке? — интересуется младший, заглядывая хену в глаза.       — Я не знаю! — нервно вырывается у Чимина, и он стыдливо отводит взгляд. — Он просто не поднимается!       Еще никогда старшему не было настолько стыдно. Унизительно так завалить их воссоединение. Обидно почти до слез. Но нет никакого возбуждения. Только жуткая усталость, трещащая в каждой клетке.       — Чимин, ты мало кушаешь, сильно устаешь, находишься в стрессовом состоянии. Все в порядке. Мы можем заняться этим в следующий раз, хорошо?       — Ты мне очень нравишься, правда. Это все из-за тела, честно.       — Я верю, верю.       — Давай хотя бы минет сделаю! — предлагает хен, хватаясь за штаны Чонгука.       — Только я сейчас приму душ и вернусь, хорошо?       Чимин решительно кивает, ложится на кровать и собирается ждать, надеясь, что Чонгук не задержится надолго. Потому что Пак очень-очень устал. Он изо всех сил старается не засыпать. Обычно он плохо спит на новых местах и страдает жуткой бессонницей, а тут его ужасно сильно клонит в сон. Потому что спокойно, тихо, пахнет Чонгуком. Чимин обнимает его худи, оставленное на кровати, вдыхает запах тела, впитавшийся в него, и совсем расслабляется, решая прикрыть глаза на пару минут. Только закрывает он веки, как сразу же засыпает, продолжая думать о том, что скоро встанет.       В первый раз Чимин просыпается от холодных поглаживаний. Приятно, но все же холодно. Он понимает, что лежит на животе, а над ним нависает Чонгук. Непонятно. Даже чуть-чуть страшно. Пак начинает ерзать, пытаясь подняться.       — Все хорошо, — успокаивает младший, поглаживая его по плечам. — У тебя гематомы на спине и ногах, не видел? Я сейчас мазью помажу их, хорошо?       Чимин кивает, припоминая, что действительно недавно столкнулся с коллекторами, которые его чуть-чуть помяли с боков. Не самые серьезные повреждения. Он думает лихорадочно, как-то бессвязно, не совсем понимая, происходит ли сейчас это наяву или во сне. Рукой он шарит по кровати и хватается за Чонгука (предположительно — за его бедро)       — Обнимешь меня? — через канву сна спрашивает Пак, поглаживая рукой найденную часть тела. Чонгук отвечает твердым согласием и желает сладких снов. Хен хочет сказать ему, что он уже не хочет спать и они могут продолжить то самое. Открывает рот и опять проваливается в густое беспредметное сновидение.       Во второй раз Чимин просыпается ночью. Вздрагивает всем телом и сильно пугается в первую минуту. Он уже привык спать урывками. Надо постоянно быть начеку. Возможно, что кто-то придет, тогда опять собирать вещи и мчаться, мчаться, мчаться. Это безумно выматывает, но без этого нельзя. Избитым быть не хочется. На сон Паку дается обычно мало, безумно мало часов, а с урывочным сном — так вообще ничтожное количество. После пробуждений он долго не может заснуть, нервно нарезая круги по комнате, но в этот раз он засыпает быстро, чувствуя, как крепко его сжимает Чонгук в своих объятиях.       В третий раз сознание Паку возвращает шум. Широко открывая глаза, Чимин видит Чона, сидящего рядом с ним на кровати в рубашке, галстуке и брюках. Он нежно гладит его по лицу и волосам и трогательно улыбается, при этом извиняясь за шум. Пак снова не понимает. Это сон или по-настоящему? Чтобы убедиться, хватает Чонгука за щеку и тянет.       — Ты что делаешь? — недоумевает Чон.       Чимин ничего не отвечает, переваривая открытие. Чонгук настоящий. Прямо реальный. Пальцы дрожат от его осязаемости. Получается, что это не сон.       — Мне надо уйти по делам, — наклоняясь ближе к Чимину, говорит младший. — Я скоро буду. Поспи еще, хорошо?       Чимин робко кивает. Чонгук говорит что-то еще. О еде, покупках, блюдах, кафе. Он стал так много говорить. Паку это даже нравится. В прошлом он обыкновенно был больше погружен в себя, чем в диалог с ним. Чимин хочет ему об этом сказать, но опять засыпает. Как, оказывается, можно хорошо и умиротворенно спать.       В последний раз веки размыкаются от густого запаха кофе, который переполняет комнату и легкие. Чимин открывает глаза и чувствует, что наконец-таки он выспался. По-настоящему. Он не чувствует усталости, боли в конечностях, тошноты и просто желания умереть. Чимин с почти ужасом осознает, что впервые за все эти месяцы он проснулся счастливым.       Чонгук опять сидит на кровати по-турецки и что-то увлеченно печатает на ноутбуке. У него убраны волосы назад ободком и надеты очки. В очках он выглядит запредельно сексуальным. Так нельзя. Чимин его таким никогда не видел. Кажется еще более взрослым и солидным.       — Проснулся? — спрашивает Чон, не отрывая от монитора взгляда.       — Значит, это не сон и мы правда вместе.       — Я тоже утром не поверил. Так хорошо спал, что показалось, что уже умер.       Чимин звонко смеется. Хотя стоит признать, что это похоже на правду. Он решил точно так же. Они все еще похожи. Настолько сильно похожи. Больше всего Пак боялся того, что у них такого уже не будет. Чонгук обретет другую жизнь, других людей, другие увлечения и станет ему чужим. Тогда и не будет смысла возвращаться. Чон повзрослел, стал увереннее и сильнее, но он все такой же.       — Ты все еще боишься щекотки?       Чон резко вздрагивает и едва не роняет на коленях лежащий ноутбук, а затем немного отодвигается от Пака, чтобы создать между ними безопасную от щекотания дистанцию. Все еще такой же. Мальчишка, которого Чимин нашел в запертой комнате. Только теперь окрыленный своей свободой.       — Я бы хотел провести с тобой всю оставшуюся жизнь, — честно признается Пак, протягивая Чонгуку руку.       Наивно. Чимин знает. Возможно, не стоит говорить таких слов. Но часто ночью, вспоминая о Чоне, он жалел, что так ему об этом и не сказал. Он действительно был готов отдать свою жизнь ему одному. Пускай он посмеется над ним. Пускай не воспримет всерьез. Лишь пусть знает об этом и никогда не забывает.       — Мне нравится эта идея, — смешливо произносит Чонгук, снимая с себя очки.       Он наклоняется к хену, убирает с его лица отросшие волосы и бережно целует в губы. Чимин чувствует нежность прикосновения и горечь кофейных зерен.       Она сильно изменилась за эти годы. Исхудала, осунулась, потеряла свои густые волосы, вместо которых осталась только пакля, ее глаза потеряли былой блеск и живость, а жизнь обратилась в череду нескончаемых бед. Никто не помнит, когда она улыбалась в последний раз, когда чему-то искренне радовалась или от чего-то была в восторге. Она словно уже умерла, будучи при этом живой. Чимин много рассказывал Чонгуку о своей маме, о сверлящем чувстве вины перед ней, о несбыточности желания ей чем-то помочь. Надгробному камню в любви не признаешься, и тепла он не примет. Из-за рассказов хена Чон решился, что должен поехать к ней и что-то изменить, пока печальная история не повторилась.       Чонгук попросил ее о встрече и был уверен, что она откажет или не придет по какой-то своей особой причине. Но она пришла. Прямо в кафе, как и обещала. Даже не опоздала и принесла презент ко дню рождения Чона, который уже миновал.       — Чимин — это кто? — задумчиво интересуется она, рассматривая татуировку на груди сына.       — Долгая история, — отнекивается Чонгук. — Это человек, которого я люблю.       Женщина кивает, принимая и такой ответ.       — На самом деле я приехал сюда, потому что много думал о тебе в последнее время.       — Правда? — изумляется женщина, и оттого черты ее лица сильнее заостряются, подчеркивая болезненную худобу.       — Да, я думал о том, что мы все — шрамированные люди. Только вот мои шрамы видно, а твои нет.       По бледному лицу бежит румянец, и плотнее сжимаются бледные потрескавшиеся губы. Чонгук уверен, что она пропустила все, кроме словосочетания «мои шрамы».       — Прости, я не совсем понимаю, к чему ты клонишь. На самом деле я тоже хотела с тобой поговорить. — Мама начинает ерзать на стуле и дергать сережки в ушах от волнения. — Я хотела извиниться за то, что была так холодна. Кажется, я свернула куда-то не туда. Я любила тебя, но не смогла сберечь. Я плохая мать. С самого начала была ею и остаюсь. Это просто не для меня.       — Какой бы матерью ты ни была, ты всегда будешь моей мамой. И это главное.       Она шмыгает носом, дергает плечами и лезет в свою маленькую кожаную сумочку за платком, утирая им глаза и нос. Чонгук молчит, внимательно наблюдая. Она кажется такой хрупкой и слабой. Такая худая, что видно кости. Из-за этого вид у нее болезненный и немного жалкий. Отец все так же поражает своим равнодушием.       — Я думаю, что никогда не смогу простить некоторых людей, — продолжает Чон, и она вздрагивает, словно ее бьют электрошоком. — Например, Сонхо я никогда не прощу за то, что он со мной сделал. Но я хочу попробовать простить тебя.       Это серьезный шаг. Чимин долго обнимал его перед этой поездкой и просил, что бы ни произошло, помнить, что дома его всегда ждет хен, который любит и никогда его не бросит. Психолог сказала, что он не обязан прощать всех, кто причинил ему боль. Юнги же просто удивился. Но Чонгук решил это давно. Загнанный в угол, придавленный жестокостью мира и всеобщим равнодушием, он таился в темной комнате, отказавшись от всего. Но пришел кто-то и постучал в дверь. Прошлое неизменно, на то оно и прошлое. Будущее же в руках каждого. Чонгук вышел из своей клетки и увидел, что мир больше и прекраснее, чем ему кажется. А теперь он хочет сделать это и для нее. Не потому, что она его мать и не потому, что хочет что-то кому-то доказать. Он просто верит, что каждый человек имеет право на спасение.       — Мама, ты хочешь поговорить?