Я буду руки твои целовать!

      «Нет-нет-нет, Дазай, даже не смей...» — Накахара понял, что собирается сделать бывший напарник ещё до того, как это действительно произошло в реальности.       Вечно насмешливый взгляд карих глаз Осаму стал серьёзным и каким-то завороженным. Чуя ведь до последнего надеялся, что избежит их встречи, хотя шанс этого был крайне мал с учётом того, что они с Рюноскэ привезли важные документы от Мори в детективное агентство. Акутагава остался внизу, мотивируя свое нежелание идти тем, что в таком случае начнется стычка с ненавистным для него Ацуши. На это Накахара только покачал головой, мысленно содрогаясь от мысли, что Дазай может его заметить.       Накаркал.

***

      Если перемотать историю в самое начало, то все началось с перчаток.       Не то чтобы Чуя не любил свои руки, вовсе нет. Ему было десять, когда он впервые убил человека. Не Смутной печалью, которую тогда только бесконтрольными вспышками открывал в себе, а кинжалом, подаренным ему Коё пару лет назад — с учетом того, в каком окружении Накахара жил, было бы глупо ожидать на день рождения торт с глазурью и плюшевого мишку.       Как бы то ни было, один из клиентов борделя заинтересовался миловидным рыжеволосым мальчиком и перешел тогда к активным действиям, совсем не замечая его несогласия и вообще вполне красноречивого призыва прекратить — отпусти меня, извращенец, а то прикончу. Возможно настойчивое несогласие Накахары показалось этому перевозбужденному куску сала просто своеобразной прелюдией.       Зря говорят, что нож входит в тело легко: у Чуи дрогнула рука, а в лицо брызнула кровь. Он рухнул на пол, с трудом устояв на ногах, когда чужие лапища отпустили его и потянулись к шее, тщетно стараясь зажать рану. Потерев глаза, мальчик с растерянностью выронил кинжал из рук.       Накахару больше всего в ту секунду волновало даже не то, что он впервые убил человека (в своём возрасте Чуя видел уже очень и очень многое), а собственные руки, испачканные чужой кровью. Зрелище оказалось настолько травмирующим и отвратительным, что до сих пор оставалось в памяти и какое-то время было причиной ночных кошмаров. Хотя в тот момент — Чуя сбежал в ванную, где почти до скрипа потирал между мокрых и скользких ладоней грязный обмылок, стараясь избавиться от ощущения запятнанности — он не мог так далеко заглянуть в собственное будущее, больше заинтересованный в том, чтобы как-то выскрести остатки крови из-под своих коротких ногтей.       Спустя неделю Чуя решил спрятать свои руки от других в перчатках. Спрятать их даже от самого себя. Коё считала это очередной причудой смышленого не по годам ребенка, но не возражала, с особой ответственностью и свойственным только ей пониманием выбирая вместе с Чуей то, что тот впервые с необычайной решительностью в глазах у нее попросил.       Тёмные кожаные перчатки поначалу вызывали у Накахары острый и почти физический дискомфорт с желанием поскорей их снять. Но со временем произошло то, что всегда происходит вне зависимости от того, хотят того люди или нет.       Чуя привык.       Привык к перчаткам настолько, что вспоминал о них только дома, стягивая лишь перед походом в душ, сном или готовкой — хотя последнее случалось крайне редко, кухонная возня его всегда раздражала.       Жизнь Накахары текла своим чередом. Работа увлекала, Дазай бесил — у вселенной было своё особое равновесие, не дающее эсперу просто радоваться жизни. Степень раздражения стала зашкаливать после одного происшествия, изменившего привычные повседневные будни Двойного чёрного.       Первый раз используя на одной сложной миссии неведомую силу, которую прежде привык всегда сдерживать внутри себя, Чуя отбросил любимую шляпу и стянул с рук перчатки. Последний жест был для него совсем несвойственен, но Накахара почему-то впервые решил освободить себя. Это было поразительное ощущение — прохлада ветра, ласкающего пальцы; сила, струящаяся реками крови по телу; ярость, идущая из озлобленного сердца.       Пусть Чуя чувствовал лёгкое сомнение и страх, но уверенность в напарнике компенсировала все и позволила пойти на риск. Дазай сможет остановить эту разрушительную мощь, уничтожающую абсолютно все вокруг, всего одним прикосновением.       Накахара разрывал врагов голыми руками, словно они были из бумаги, а не из плоти, и использовал разрушительные тёмные дыры. Впервые он знал, что стал сильнее всех людей — приблизился к состоянию Божества. Хотелось властвовать и убивать всех живых, хотя таковых больше и не осталось, кроме возникшего будто из-под земли обеспокоенного напарника. Дазай перехватил запястья эспера, используя Исповедь, которая в этот момент обожгла раскаленным железом их обоих. Взгляд карих и как всегда безумно хитрых глаз Осаму вдруг опустился ниже обычного.       Впервые Дазай увидел эти восхитительные руки, когда они были по локоть в крови.       Если существует на свете любовь с первого взгляда, то это была она. Хотя со временем Дазай придумал множество иных трактовок тому чувству, которое испытал в ту секунду при взгляде на руки напарника: фетиш, одержимость, желание, страсть.       Но тогда это больше всего напоминало ему любовь — возможно, всем подросткам свойственна попытка романтизировать этот мир до поры до времени, потому даже Осаму не стал тогда исключением.       Он едва успел подхватить Накахару, чтобы тот не рухнул на землю. От напряжения из-за использования Темной формы Чуя потерял сознание, очнувшись через пару часов на сырой холодной земле. Он продрог, но ощущал под головой плащ, который заботливо подложил ему напарник.       Было тепло только рукам, которые прежде всегда мерзли. Кровь на них засохла корочкой и крошилась, когда Чуя едва заметно пошевелил пальцами, но того, кто их так нежно касался, это явно не волновало. Лёгкий поцелуй в сплетение вен, мягкое поглаживание от кончика большого пальца в центр ладони — Чуя чувствовал эти простые прикосновения остро и полно, потому как из-за перчаток прежде терял часть тактильных ощущений.       — Да можешь не благодарить, — это первое, что пришло в голову Накахаре, когда он увидел, как Осаму уделяет внимание его рукам. Страх перед запятнанностью впервые пропал, заглушенный этим молчаливым и трогательным восхищением. — Сам понимаю, что Темная форма так прекрасна и разрушительна...       И тогда Дазай нарушил всю торжественность момента своим ответом:       — Руки у тебя прекрасные, а способность ничего из себя особо и не представляет, — после этих слов Чуя чуть было рот не открыл, едва сдерживая себя от крепких ругательств. — Я её так же обнулил, как и прежде. Никогда бы не простил себе, если бы такое совершенство было уничтожено.       И потом Дазай притянул уже левую руку* к своим губам, целуя в ребро ладони.       Именно с этого момента перчатки стали не просто особой фишкой Накахары, как привыкли считать другие, а единственной возможностью спасаться от странных приставаний Дазая.       Хотя вряд ли это можно было назвать приставаниями. Скорей фетишем и болезненной одержимостью, которым Чуя иногда очень-очень редко! всё-таки потакал. Оба понимали, что это необходимо. Пусть такие моменты случались всего пару раз, Накахара даже спустя годы отчетливо мог вспомнить, с какой нежностью и заботой Дазай касался его рук. Это был настолько прекрасный и волнительный для обоих процесс, что он стал в сотню раз важнее пресловутого и воспеваемого почти всем миром секса, без которого якобы невозможно достичь настоящей близости.       В те моменты, когда мягкие и теплые губы Дазая касались разбитых костяшек, а затем его палец нежно поглаживал и изучал линии на ладони — наслаждались процессом оба, хотя Чуя каждый раз отчаянно пытался это отрицать. Осаму в таких случаях молчал, поддерживая иллюзию того, что эти слова хотя бы в воздухе между ними могли стать правдивыми.       Зато их словесные перепалки стали вызывать некий ступор у остальных членов Портовой мафии:       — Чуя, покажи ещё раз. Ну прошу тебя, — голосом страдавшего мученика молил Осаму. — Я так больше не могу! Обещаю, что даже трогать не буду. Только покажи.       — Не мешай, придурок! Я пытаюсь писать отчёт, — в голосе Чуи слышалось привычное раздражение, которое сопровождало почти каждый его ответ напарнику. — Иначе придушу.       — Отлично же! — голос Дазая пугал своей жизнерадостностью, когда дело доходило до угроз в его адрес или разговоров о самоубийствах. — Только голыми руками, ладно?       Глухой стук чего-то тяжёлого — явно запущенного в Осаму, но не попавшего в цель, — обычно на время прерывал странные разговоры Двойного чёрного.

***

      Итак, все началось с перчаток.       В принципе следовало ожидать того, что Осаму так и остался шутом, каким всегда считал его Накахара. Чужое мнение и внимание интересовали его в самую последнюю очередь, тем более когда он услышал голос бывшего напарника, а потом увидел его стройную фигуру в тёмном плаще. Перчатки Чуи скрывали его руки, ставшие для Дазая недосягаемой мечтой и единственной отрадой в этом прогнившем и скучном мире, но совершенное запястье с выпирающей косточкой детектив всё-таки успел заметить, потому как рукав рубашки у Накахары опустился, когда он протягивал Куникиде папку. Это зрелище было во сто крат важнее, чем лицо Чуи, которое детектив совершенно не замечал: напряжённый взгляд и сжатые в тонкую полоску губы уже невербально намекали на то, что эспер меньше всего хотел устраивать сцену перед чужими.       Казалось, все агентство замерло в тот момент, когда Осаму Дазай встал на одно колено перед Чуей — по крайней мере тишина наступила явно не от всеобщего приступа немоты у всех эсперов. Наверняка такое положение Осаму (желательно при этом для антуража с бархатной коробочкой в руках) было мечтой многих девушек, которым детектив вечно пудрил мозги, но всегда со вздохом разочарования украдкой рассматривал их несовершенные руки — длинные ногти неприятно впивались в ладонь, недостаточно правильные пальцы вызывали отторжение, как и совершенно иной рисунок вен на внешней стороне ладони.       — Чуя, можно я поцелую твои ручки? — в глазах Осаму, которые тот всё-таки поднял на эспера, плескалось по-детски очаровательное предвкушение, словно он увидел под елкой ранним утром давно ожидаемый подарок и просил разрешения у строгого родителя, в надежде, чтобы ему наконец-то разрешили его распаковать.       — Что?       — Пожалуйста!       От отчаянного вскрика у женской половины агентства невольно сжалось сердце, а у Доппо, кажется, отпала челюсть. Ацуши и вовсе покраснел как помидор, подумав вдруг о том, что однажды всё-таки решится с такой же просьбой подойти к Кёке — хотя губы девушки его интересовали гораздо больше, чем её руки.       — Целуй уже, скумбрия.       Дазай совсем не заметил насмешки в этом разрешении как и лёгкой улыбки, которая не тронула губы эспера, но отчётливо скользила во взгляде, наблюдающим за тем, как он почти с благоговением медленно стягивает с протянутой руки перчатку. Наверное, с таким религиозным исступлением губами припадают в церквях к иконам и именно таким взглядом смотрят на богов, спускающихся к людям на землю.       По очереди освобождая каждый палец, Осаму любовался красивой ногтевой пластиной, которая при всем желании не могла бы оцарапать, восхищался привычно-содранными костяшками... Потом он перевернул руку, рассматривая светлую ладонь с длинной-длинной линией (хиромантия пророчила Накахаре очень долгую жизнь, в чем Дазай никогда не сомневался).       И когда детектив под пристальными и совершенно не волнующими его взглядами все-таки решился и коснулся любимой ладони своими губами, впервые за все время оставляя на ней влажный поцелуй, то Накахара с наслаждением прикрыл глаза.       — Чуя-сан!       Застывший на пороге Рюноскэ, воочию наблюдая за сценой, которую по своей случайности прежде уже видел в стенах Портовой мафии, нарушил всю идиллию трогательного воссоединения довольно мощным и звучным фейспалмом.