Когда ты устанешь ждать

когда ты устанешь ждать… я в этот же день найдусь…

— Джон! Джон Ватсон! О небо, неужели мне не удалось этого избежать?! Одногруппник по медицинскому, бывший сосед по комнате, улыбаясь, как на приёме у дантиста, бодрым подскоком направлялся в мою сторону через газон в Риджентс-парке. — Привет, Майк. Я подавил вздох. В руках у меня спортивная сумка, в портмоне — билет до Брентвуда, и я никогда не посещал встречи выпускников. Что за ерунда? С теми, с кем мне хочется общаться, я и так не теряю связи, а на успехи и неудачи остальных мне плевать. И встречу выпускников отделения терапии медунивера, оповещение о которой пришло мне в «вотсап», также твёрдо намеревался игнорировать. Но Майк Стамфорд, добряк Майк, растолстевший вдвое по сравнению с белокурым мальчишкой, которого я знал под этим именем, уже тряс мою руку и тащил к ближайшей скамейке. Нет, не женился. Нет, не работаю. Да, вернулся из армии три месяца назад. Нет, не решил, что буду делать. Конечно, занят. — А я хотел тебе предложить прийти на игру. — Майк, только не говори мне, что ты играешь в регби! — я не удержался от многозначительного взгляда на его отсутствующую талию. — Что? А, нет, какое регби, Джон! У нас игра — что-то вроде еженедельного семинара, в этот раз по сексу. — Майк… — я посмотрел на него, склонив голову набок. Говорят, студенты-медики обнаруживают у себя симптомы всех болезней, которые изучают по программе. Майк специализировался в кардиологии, но учебник по психиатрии, очевидно, тоже почитывал — какую-то псих-заразу подхватил на всю голову. Семинар? По сексу?! — А, ты же не общаешься ни с кем… В общем, у нас есть паб, где мы собираемся по субботам. Алекс, Билли, ребята… И к нам приходит специалист и проводит игру — Молли находит по интернету. — Молли? — Патологоанатом. Она училась на два курса старше. Так вот, игра. Недавно играли тему по серийным убийцам. А на новый год — по теории духов и месте полтергейста в иерархии потусторонних сил. — Ну вы даёте… Я ожидал чего угодно — приглашения на попойку, поездки на дачу, похода на футбол или даже в кино, но если стайка молодых врачей собирается в пабе, и патологоанатом находит для них инструктора по сексу, большая энциклопедия извращений, очевидно, должна быть дополнена… — Ну что, придёшь? — Майк, а… как бы это спросить… У кого-то из вас остались вопросы о сексе? После универа и… гм… взрослой жизни? — Это другое, Джон! Ты не понимаешь! — Майк сверкнул круглыми стёклами очков и сощурил глаза в улыбке, — приходи, послушаешь. — И кто же лектор? — Я не знаю — Молли организовывает, но ещё ни разу не было скучно… Распрощался я с Майком почти в полной уверенности, что это безумное и странное представление я не пропущу. Пожалуй, билет придётся сдать. *** В паб-где-играют-в-секс я опоздал. Я ворвался, когда за дальним столиком в углу восседала вся компания и рядом прохаживалась тонкая женщина на тонких шпильках в белом платье из тонкого шёлка, с чёрными, убранными в высокую причёску, волосами. Мне показалось со спины, что в руках у неё указка, как у учительницы, но когда подошёл ближе, разглядел стэк с длинной ручкой и маленькой кожаной лепёшкой на конце. Серьёзно?! Я ухмыльнулся, пробормотал «I am sorry I am late»*, не в силах отделаться от ощущения, что я проспал на пары. Лектор изучающе окинула меня взглядом с замшевых туфель до волос на макушке, задержавшись на горле, губах и между глазами, и указала стэком (всё-таки указка!) на свободное место за столом. Майк сидел между Алексом и Билли, как котлета в ломтиках хлеба. Напротив них расположились ребята с курса и маленькая девушка без макияжа, по логике, та самая Молли. Все, кроме Молли, были мне знакомы. Но вот какая штука — я бы не узнал их, встретив на улице. Вроде и не изменились, но выглядят как линялые ксерокопии, будто кто-то поленился поменять картридж. В ребро кольнуло — это ж я и сам, получается, уже не девочка с обложки… «Зачем пришёл?» — запоздало упрекнул себя. Хотя ладно — всё сложилось отлично: не пришлось со всеми поочерёдно здороваться и воспроизводить вот это вот всё «не женился», «не работаю», «был в армии». — Для тех, кто только что к нам присоединился, — голос, выплывший прямо из ярко-красной помады и томно коснувшийся сознания, очень соответствовал внешности лектора в белом платье. Огромные, опушённые изогнутыми ресницами глаза смотрели по-кошачьи, не мигая, в самый центр моего хранилища смутных желаний и грязных мыслей. Надо отдать должное — эта женщина похожа на эксперта, знающего о сексе всё и даже больше. — Меня зовут Ирэн Адлер, и мы с вами сегодня поиграем. Я улыбнулся уголком рта и задрал подбородок в её сторону. Мягкий, обволакивающий голос расплывался волнами бархата над столом, шесть пар глаз поглощали образ Ирэн Адлер и вникали в изрекаемые ею «премудрости», но я не слышал. Мысль не хотела уходить с пенька, о который споткнулась: «пять лет прошло и что же с нами стало». Год после универа я болтался от работы к работе, четыре провёл в армии. За это время кто-то потолстел, кто-то облысел, каждый завёл кольцо на безымянном пальце, и все вместе — общую усталость и пустоту в глазах. Которую приходили вышибать неординарностью лекций? Зачем? Глупо это всё. Если жизнь хороша, к чему искусственные стимуляторы? Если плоха — почему всё не поменять? Это и на групповой секс-то не похоже, когда скидываются из карманных денег и заказывают на квартиру с почасовой арендой роскошную девочку, или мальчика, по очереди отправляются в заветную комнату, выходят на трясущихся ногах с ошалелыми глазами. Впрочем, и такого я тоже никогда не понимал. «Ты просто не пробовал, чувак», — всегда говорил мне Билли, безуспешно пытаясь втянуть в круг причастных. Я откинулся на спинку стула и посмотрел в зал, сосредоточенно стараясь подавить зевок. Вот от практического занятия я б не отказался… Поцеловал бы, например, кого-нибудь. Минут пятнадцать, пока не расплавится. Пока не загорится. Пока не захнычет, в отчаянии вжимаясь и требуя… — Джон, возьми ручку… — А? Я потряс головой. Да уж, у меня своя игра. Ну, как всегда. — Пиши слово, — Алекс передал мне ручку и несколько раз загнутый сверху листок. — Какое? — «разбудили» меня неожиданно, и вопрос прозвучал сипло. Я взглянул на Ирэн Адлер — она довольно поджала губы, очевидно, приняв это за волнение. Я вздохнул. Алекс ответил: — Или фразу. Что-то, касающееся анального секса. Я закатил глаза, написал «сладкая смазка с ароматом персика», загнул лист и передал дальше. Детский сад. Это просто смешно! Вскоре Ирэн Адлер объявила перерыв и отошла припудрить нос. Все оживлённо затараторили, перебивая друг друга, сразу став похожими на студентов. На студентов в пабе. Второкурсников. Я чувствовал себя как минимум интерном. Где практика? Лекция явно этого не предусматривала. Надеюсь, здесь не дойдёт до «разбейтесь на пары»… Мой бесцельно блуждающий по помещению и посетителям взгляд захватили, сжали, пронзили и обездвижили яркие, льдистые, смотревшие нагло и вызывающе, глаза. *** Я и правда не помню, как очутился на крутящемся высоком стуле у стойки, но я точно был тем, кто только что произнёс: — Могу я угостить вас выпивкой? Ощущение отсутствия твёрдой почвы под ногами было явным и связанным не только с фактом, что ноги не доставали до пола. Казалось, что окружающая действительность замерла и все предметы, мебель, посетители бара и я сам медленно дрейфовали в беззвучном пространстве. Я облизал губы, оценивая послевкусие вылетевших как будто мимо воли слов. «Гипноз?» — шевельнулось в сознании. Обладатель дара гипноза шевельнулся на стуле напротив: — Попробуйте. Алмазные свёрла светлых глаз с необычным раскосо-миндалевидным разрезом легко и безболезненно проделали отверстия в самозащите, впрыснули наркотическую анестезию, и я ощутил себя пациентом, который делает сам себе операцию на сердце через вскрытие черепной коробки… Я смотрел на него в упор. Воздух вокруг, казалось, был разрежен, как на вершине горы, и колебался, словно марево. Розово-сиреневое марево. Возможно, такой эффект давало отражение маленьких светодиодных точек подсветки стеллажей за барной стойкой, терявшихся в глубине зеркальных полок, находивших запутанный и преломлённый путь обратно и искрившихся в тёмных, волнистых волосах, как нимб. А возможно, таким маревом его окружал мой жгучий интерес, смешанный с ощущением опасности. Что?! Джон Ватсон, приди в себя. Откуда опасность? Наверное, костюм. Точно. Никто так не одевается в паб в субботу. Если на то пошло, в этом пабе вообще никто и никогда так не одевается. Несоответствие. Значит — потенциальная опасность. Тёмно-тёмно-синяя ткань, сделанная явно из неба над ночным Килиманджаро, облегала длинную стройную правую ногу, касавшуюся пола носком элегантной кожаной туфли. На крошечном уцелевшем участке моего разрушающегося сознания отложилось два наблюдения: «о, он достаёт до пола с этого чёртова стула» и «эти туфли стерильны, как перчатки кардиохирурга и выглядят абсолютно новыми, будто пять минут назад я проглядел курьера с логотипом «Пьер Карден», который их ему доставил». На левой ноге брюки лучились короткими складками у согнутого колена, внизу из-под края штанины виднелся гладкий синий носок, обхвативший тонкую щиколотку. «Шёлк и кашемир!» — внезапно всплыло в голове восклицание торговки с восточного базара из мультика. Вторая туфля небрежно цеплялась каблуком за хромированную перемычку стула. Его поза представляла единство противоположностей — одновременно это выглядело как «развалившись» и «подобравшись». Я сглотнул и запретил себе уделять внимание области, где эти две роскошно упакованные ноги сходились. Но это не помогло — выше не было ремня, и край застёжки брюк слегка отставал от пояса. Я явственно услышал категоричное «расстегни», и увидел, как мои руки это делают. Надеюсь, этого не увидел больше никто, и только потому, что я не научился транслировать проекции своего воображения в эфир. Отдельной статьёй об убийствах на почве сексуального взрыва сознания в уголовном кодексе должна быть описана его рубашка. Между полами расстёгнутого пиджака совершалось самое настоящее преступное насилие над безжалостно обтянутой чёрным муслином грудной клеткой, пуговицами, держащими оборону на последнем слове пуговичьего мата, и над моей личностью, вынужденной всё это видеть. Две верхние пуговицы рубашки были расстёгнуты, и дальше начинался ад: белая, как айсберг в океане, длинная шея каждым квадратным миллиметром изображала беззащитное «поцелуй меня». И я уверен, что если провести языком, ни единого волоска не обнаружится на этой восхитительной шее, как и на крупном подбородке, выдающем упрямство, и на всём идеально выбритом лице. «Звезда с обложки! Естественно — артист, музыкант, художник не от бренного мира сего. Хотя что он делает один в этом скромном пабе? Нет, не артист. Тогда — неприлично ухоженный, изнюхавшийся кокаином сынок кого-то крепко и высоко поставленного, перепробовавший всё в этой жизни, скучающий и спустившийся со своих золотовалютных небес за примитивными (или изощрёнными — кто знает, что у него на уме) развлечениями». Я не сопротивлялся, пока эстетически-восторженно бесновались рецепторы, поглощая зрелище без хлеба, но вскоре ощутил, что мне дико некомфортно сидеть. Внизу живота тянет, и шов джинсов почему-то врезается спереди в ставшие слишком чувствительными некоторые части тела. И я понял: это великолепие должно стать моим. Кем бы он ни был и какие бы планы ни строил, мои вывихнутые мозги отвесили прощальный поклон и уступили место… не мозгам. Так что его «Попробуйте» для меня дословно переводилось как «В атаку!» Я кивнул бармену.  — Прошу вас, два виски… «… для меня и моего… кого? Знакомого? Мы не знакомы. Потенциального партнёра? Не известно. Для меня и вот этого вот, поработившего и наобещавшего, не сказав ни одного слова». *** Ирэн Адлер вернулась за столик, я краем глаза видел, что все заёрзали, устраиваясь и готовясь продолжать. Майк Стамфорд помахал мне и указал большим пальцем на место рядом с ним. Я отрицательно покачал головой. Он поднял брови и округлил глаза. Я махнул рукой. — Что, игра о сексе не заводит? — «вот этот вот» опирался локтем на стойку и поигрывал шпажкой от канапе с оливкой, перекладывая её между длинными пальцами. — Если честно, нет. — Так я и думал. Ты практик. Ты написал «сладкая смазка с ароматом персика». И прямо сейчас хочешь не слов, а соприкосновений. Губ, рук, кожи… Считаешь себя профессионалом в этом. Большим умельцем. Не пускаешь слюни на женщину-лектора, как все твои дружки, потому что она кажется тебе слишком… ненастоящей. Ты не видишь её изогнувшейся на кровати с разметавшимися в беспорядке волосами… — он покрутил кистью возле головы, моё восприятие реальности повторило жест, стряхнув здравый смысл как прицепившийся лист от банного веника. Я хмыкнул. — Пожалуй, да. Мне бы надавали по рукам, вздумай я растрепать такую причёску… Почему я? — Ты хотел. — Нет. — Я видел. — Но я тебя не видел! Как я мог хотеть, чтобы ты… позвал меня? — я удержался и не добавил «…своими ацетиленовыми горелками»… — Да ты поэт! И я тебя не звал, — ответил он, приподняв брови. Кажется, я всё-таки не удержался и добавил… — А что? Что ты видел? — Видел, как ты смотрел на губы официанта, который принёс тебе пиво, а потом облизал свои. — Может, я хотел пить? — Тогда бы ты облизнулся на пиво. — О! А ты внимательный. — Случается. — Ты следишь здесь за кем-то? Или просто любишь на чужой секс посмотреть? — Я едва заметно кивнул на столик с однокашниками, но он понял и фыркнул: — Мне и своего-то не надо, стану я смотреть на чужой… Как это «своего-то не надо»? Захотелось схватить за неприлично узкие, по последнему, или даже ещё не сказанному слову высокой моды лацканы пиджака, тонкими стрелками направляющие взгляд вниз и к центру, а мысли — к похоти, притянуть и рассказать, что на самом деле ему сейчас надо… Даже не рассказать, а объяснить более доходчиво, без слов. Чтобы у него не появилось даже мысли о возражениях. Начать с того, что завладеть вот этим ртом, припасть, закрыв глаза, втянуть сочную нижнюю губу, лизать маленький шрам на её кромке, высосать историю его появления прямо в свой мозг, впиться в чёткие треугольники верхней губы, больно, словно пытаясь откусить каждый и проглотить, почувствовать солёный вкус, столкнуться зубами… Я вынырнул, услышав манерно-насмешливое: — Я же не такой маньяк, как ты… Просто эксперимент. Я сглотнул, поморгал, кашлянул, прочищая горло. Ах, эксперимент? — А… Я понял. Ты, наверное… девственник? Он вскинул брови, будто услышал незнакомое слово, затем наклонил голову укоризненно, сжал губы на мгновенье и отвернулся, чтобы срочно выяснить, что за экзотическое пойло стоит на третьей полке зеркальной стойки в левом углу. «Да ладно? Я угадал?!» Я тронул его запястье, вынуждая повернуться. Он повернулся, но на лице снова была усмешка: — Асексуал. Я поднял брови и окинул его взглядом с головы до ног: «Вот с таким-то экстерьером?!» Он прищурился и выпятил подбородок: «Асексуалы разные бывают». Оба повернулись к зеркальной стойке с бутылками и через секунду захихикали. Ну тоже детский сад! Только почему-то в груди бьётся, суматошно отскакивая от рёбер, волнующее предвкушение. — И я могу рассказать тебе о настоящем сексе! — Он подался вперёд, его лицо резко приблизилось к моему, и я невольно потянулся на запах лаванды, хвои, дорогих сигар, захотел поглубже вдохнуть нотку тёплого мускуса и чего-то ещё… «С тобой, что ли?» И внезапно я понял, что да. Если он скажет, что настоящий секс у меня возможен только с ним, я не усомнюсь ни на секунду. Я готов был прижаться щекой к теплу, исходившему от его скулы, прямо здесь, на глазах у Майка Стамфорда и университетских приятелей, не обращая внимание на них вместе с их экстравагантной Ирэн Адлер. Прижаться, а затем укусить за мочку уха, отодвинув носом кудрявую прядь, вылизывать шею вдоль сонной артерии в направлении этих грёбанных торчащих в расстёгнутом вороте рубашки ключиц… Он отклонился и улыбнулся. Внешние уголки глаз разразились лучами, а на щеках образовались ямочки. Теперь он казался совсем мальчишкой, который вот-вот отмочит шалость на паре в универе — таким, как я был пять лет назад. — Вот что такое настоящий секс! Я посмотрел на его тонкий длинный указательный палец с гладким, словно полированным, коротко подстриженным ногтем, моргнул, затем только сообразил глянуть, куда же он указывает. Полированный палец указывал на всклокоченного забулдыгу, вышедшего из туалета, не закрыв дверь, и неуверенной поступью пробирающегося между столиками до своего места. Вылинявшая жёлтая куртка съехала с одного покрытого засаленной красной рубашкой плеча, серые штаны в пятнах грязи и еды выдувались на коленях, цвет нечищеных кроссовок определить невозможно. Мутные глаза то и дело закрывались, красное лицо покрывала длинная, торчащая в разные стороны щетина, в которой запуталась полоска капусты на подбородке, а из ноздри вытекала… — Чёрт! — я отвернулся и шумно вдохнул через нос, стараясь унять подкатившую тошноту, — ты извращенец? — А что? — он казался довольным моей реакцией и своим остроумием, — при сексе лицо краснеет, глаза закрываются, организм теряет контроль над собой, своими проявлениями и реакциями, порог самокритичности падает, и, по сути, иллюстрацию я подобрал верно. Я сделал глоток виски, глядя на него поверх бокала. «Что ты такое? Только что ты заставил меня, дрожа в коленях, хотеть тебя, незнакомца, теперь почти довёл до блевоты… Эксперимент, блин.» Я снова набрал воздуха в грудь, откинулся на низкую спинку барного стула, огибавшую поясницу полукольцом, и приготовился донести до него мысль, что я считаю, что передо мной нерешительный искатель приключений, вечно неудовлетворённый окружающими тип, ни разу не знающий жизнь, и к тому же девственник в силу своего несносного характера, а не асексуал. Я его разгадал.  — Уважаемый безосновательно самоуверенный незнакомец, — с пафосом начал я, — позвольте прояснить для вас одну вещь… Он резко придвинулся ко мне всем корпусом, съезжая на краешек сидения. На мгновенье задержавшись в шаткой позиции, соскочил и прошептал практически мне в ухо, сопроводив слова влажным дыханием и касанием шелковистых и тёплых на ощупь кудрей: — Расскажешь в такси. Быстрее! — и стремительно направился к выходу. «Чего?! Да уж прямо разбежался!» — решительно подумал я и не двинулся с места. Пять секунд. Мой протестный митинг длился ровно пять секунд, и вот я уже сбегаю по ступенькам бара, с улыбкой умалишённого следуя за своей «звездой». Длинные и стройные ноги, стремительно мелькающие впереди меня, затмили моё зрение. Развёрнутые плечи, даже со спины выражавшие высокомерие и самоуверенность, заставили сердце трепыхнуться, но я всё же спросил: — Куда мы едем? — К тебе.