Когда ты устанешь ждать

…Он сидел, развалившись в кресле, небрежно держа длинными пальцами стакан с виски и льдом. — Так что ты меня не убедил, маньяк, — подытожил он скучающим тоном. О, эти контрасты! Мягкие кудри рассыпались по верху высокой спинки кресла, в полумраке комнаты то и дело поблёскивали из-под ресниц его влажные глаза, вся поза — размягчённое масло: подвинутые вперёд бёдра, раскинутые колени… И этот человек вот уже полчаса — или целую вечность! — твердит мне о том, что значение секса в отношениях людей — преувеличенное. Мой мозг склонен с ним согласиться. Только шансов нет — мозгу слова не давали. Поэтому я сейчас досчитаю до пяти, выхвачу его из кресла за шкирку и буду трахать, как неандерталец, до звёзд перед глазами… Между тем, он лениво продолжал: — Брезгливость. Ради чего её можно преодолеть? Ради чего я мог бы устремиться в липкую, влажную и тёплую ложбинку между ягодицами, с соответствующим ароматом пота за целый день, к тому же, изобилующую волосами. С какой стати я должен погрузиться внутрь? Туда, где кал, экскременты, и откуда до меня донесётся другой соответствующий запах. И после (гипотетически) наступившего финала — моё тело (некоторые части) будет находиться в слизи разной степени густоты, а обоняние поразит третий яркий соответствующий запах. Да, конечно — существует ванна, эпиляция, клизма. Но вывод какой: раз в сексе не может быть спонтанности, это убивает весь его смысл. — Чёрт, ты так аппетитно рассказываешь, умник… Я поморщился от подкатившей к горлу тошноты. Он снова регулирует температуру моей страсти. Вот так — словами. Словами он может сделать со мной абсолютно всё. Но это же неправильно! Зачем он акцентирует внимание на вещах, которые кажутся ему неприятными? Это делает несчастным его самого. И всё можно преодолеть! Тем не менее, я не мог применить эти слова к нему. Он казался мне светящимся и сверхчистым, чуть ли не инопланетным существом. Что же мне делать? Ответ пришёл так быстро и так просто, что я не смог сдержать смешок. — Что? — он скосил глаза заинтересованно. — Эксперимент! — Неужели?.. — Ты не струсишь ведь, нет? — Ты хочешь взять меня на «слабо»? «Я хочу взять тебя…» — Нет, ты просто сам убедишься, что все проблемы решаемы… Он осторожно поставил стакан на журнальный столик и смотрел мне в глаза, изучая, долгую минуту. Внутри у меня разрастался огненный шар, возникнув в центре и принимая контуры тела до краёв… Его глаза, до этого льдисто-бирюзовые, теперь казались тёмными и глубокими из-за расширившихся зрачков. Он… не безразличен! Я сглотнул, боясь спугнуть свою удачу, свою добычу. Я должен быть осторожен, чтобы не сделать что-то опрометчивое… Но это не про меня. Ладони вспотели. Я вытер их о штаны и глухо приказал: — Вставай. — Я думал, ты объяснишь… — Быстро, — я встал с кресла и навис над ним. Он послушался и поднялся, отступая в сторону от кресла. — Есть ещё один способ преодоления всего, чем ты меня пугаешь… — Какой? — Аффект, — прошипел я и толкнул его в грудь. Он потерял равновесие и сделал пару шагов назад. — Изменённое состояние сознания! — проговорил я и снова его толкнул. На этот раз он попытался устоять и даже выставил вперёд руку. Но чёрт меня побери, если я не научился ничему во время службы в армии… Я мгновенно схватил его руку и вывернул её за спину, одновременно толкая его на диван и наваливаясь сверху. — Примерно вот такое, — выдохнул я ему в ухо и придавил его к дивану всем телом. Он молчал и вырывался, опешив от неожиданности. Вторая рука его оказалась зажата под корпусом, поэтому у меня было явное преимущество. — У тебя нет шансов. Расслабься… Хотя как хочешь — можешь дёргаться… Я схватил его зубами за шею, там, где она переходит в плечо, слегка сжал челюсти, втянул кожу губами, снова прикусил… Как сла-а-адко! Вдохнул запах волос, сандалово-лавандовый, по телу от рта до колен прокатился заряд возбуждения. Я услышал свой стон… Или не свой? Стонал он. Этот осколок ледяной пустыни насмешливого самообладания издал низкий, утробный стон и силился повернуть ко мне голову… — Будешь умницей? Он кивнул, и я ослабил давление, давая ему переместиться, как удобно. Ошибка. В следующую секунду я грохнулся спиной о ковёр, а бывший «асексуал», оседлав мои бёдра, душил меня. Он касался меня в стольких местах одновременно, что я и сам вполне мог задохнуться от стучащего в висках и скручивающего нутро возбуждения. Которое он прямо сейчас должен ощущать… «Да, да, вот там, где ты, умник, ёрзаешь чем-то очень горячим…» Я закрыл глаза и откинул голову. Он тяжело дышал, нависая над моим лицом, и это было божественно — жар вырывающегося из его рта воздуха, в котором плескался аромат виски, пьянил и заполнял сознание. Внезапно он отпустил моё горло и упёрся руками по обе стороны от моей головы. Я открыл глаза, надеясь угадать, что он задумал. — Ты проиграл… — Почему? — Из-за своей самоуверенности и глупости. — О… А ты, значит, выиграл? — Я подал бёдра вверх, твёрдо вдавившись в горячую плоть. Он снова застонал и руки его ослабли. Он вытянулся на мне во весь рост, и я чётко ощутил, кто проиграл… Я ожидал, что он набросится на меня отчаянным поцелуем, но я снова ошибся. Ещё ни разу мне не удавалось предвидеть его действия, не стоило и пытаться. Вместо того, чтобы поглотить мой рот и заполнить языком, он коснулся моей нижней губы своими на мгновение и сразу отстранился. Затем ещё. И ещё. Когда я потянулся губами к нему, он поднял голову выше, так, что я не мог достать. «Дразнится!» При этом его обжигающая даже через одежду эрекция недвусмысленно упиралась мне в живот. «Тогда раунд второй». Я резко выбросил вперёд левую руку и точным движением вцепился ему в шею. Он схватился за мою кисть, сдавливающую его горло. Я сгрёб правой в охапку его рубашку, рывком поднялся, сдёрнул его с себя и бросил лопатками о край дивана, придавливая коленом бедро в опасной близости от пышущего жаром паха. О, очень удобно. Я перехватил его руки и прижал их к дивану. Он снова под моим контролем. Яростно сверкает глазами, будто хочет лазером мне голову отпилить. Опасаюсь, что получу лбом в переносицу. Как будто это уже не игра. Я тяжело дышал ртом от напряжения и борьбы, или от вожделения. «Я должен заставить его покориться!» Боже, но зачем?! Я не знал. Я никогда не стремился к власти в сексе. Согласие, предупредительность, всё внимание партнёру, чаще, кстати, партнёрше. Что на меня нашло?! Я, Джон Ватсон, встретил в пабе мужчину, привёз к себе домой, угостил виски и сейчас одержим единственной целью — принудить и подчинить его, утонув в кипящей ярости и разрывающей похоти. Мои руки отпустили его запястья и бессильно упали, словно кто-то выключил компрессор, подававший воздух в пустую куклу из синтетической ткани. Сгорая от осознания собственной низости и безумия, я ткнулся лбом в его лоб и отстранился. — Прости… Он посмотрел отрешённым, тёмным от заполнивших радужку зрачков взглядом. Целую минуту я боялся пошевелиться, словно если я затаю дыхание, он не заметит, что я, животное, которое набросилось на него, всё ещё здесь… Постепенно глаза его прояснились, и он заключил моё лицо в ладони, бессознательно подарив ласку большими пальцами, нежно притянул к себе и поцеловал. Сначала просто выдохнул возле моих сомкнутых губ, не решаясь, затем прижался горячими и мягкими, такими мягкими губами к моим. Я пропал. Можно сказать, я ответил на поцелуй, только было не похоже. Я просто перехватил инициативу, втягивая его чудесные губы своими, не решаясь и страстно желая проникнуть языком в дрожащую роскошь его рта. … Долго. Долго? Я забыл то время, когда мои губы существовали отдельно от его — не было такого! Да и время как понятие тоже исчезло. «Смысл...» — возникло в глубине и выкатилось, переливаясь, не слово, а состояние, будто я здесь не тело, занимающееся сексом, а весь полностью, без остатка захваченный и растворённый в бесконечности, состоящей только из моего партнёра, и уже сформировалась, охватывая, вторая честь возникшего состояния: «…жизни». Он сдвинул колени, и моя нога соскользнула на ковёр, так что я оказался верхом на его бёдрах. Проклятые джинсы! Почему они такие плотные и жёсткие? Лучше бы я целый день ходил без штанов, чем сейчас они так неуместно отделяли мои чувствительные участки от того, что они стремятся чувствовать — от его пылающих бёдер, сдавленных между моими. Хотя… Может, это как раз удачно — джинсы так сильно сжимали возбуждённый член, что я мог кончить только от мыслей и этих микродвижений вперёд и назад, которые я не мог сдержать… Я обхватил его одной рукой за шею, не прерывая поцелуя, другой осторожно расстегнул пуговицы его рубашки, коснулся кожи. Прокатившаяся по его телу дрожь и глухой стон мне в губы стали ответом. «Какой ты… Только тронь — и отзываешься…» Мои пальцы тяжело перетекли вниз, между нашими телами, и ладонь накрыла, обхватила и повинуясь такому правильному, естественному импульсу сжала его крепко стоящий, туго натянувший брюки член. Он снова застонал, съехал бёдрами вперёд, словно уворачиваясь от моей руки, но крепко вжимаясь мне в пах… «Он хочет меня!» –стало последней монеткой в стакане*. Я понял, что это сейчас произойдёт, уже происходит. Непреодолимая сила выгнула мне спину, запрокинула мою голову, заставила вдохнуть с испуганным звуком, вскинуть руки и вновь ухватиться за него, затем меня резко согнуло первой оргастической волной, и я клацнул зубами, с размаху грянувшись подбородком о его плечо так, что зазвенело в ушах. Я замирал в опустошающих меня судорогах и стонал, вцепившись дрожащими пальцами одной руки в его сосок, а другой комкая рубашку… Он отреагировал сразу. Он изменился так, словно по лобовому стеклу, в которое на полном ходу попал камень, побежала трещина, ветвясь и расширяясь, рассекая поверхность на миллионы мелких частичек. Он упёрся рукой в мою грудь и старался совладать с дыханием, задерживая и глотая вдохи. Я всё так же чувствовал его твёрдое и горячее возбуждение. Но он отталкивал меня. Я оторвал его руку от своей груди, всё ещё тяжело дыша, поднёс ко рту и втянул губами по очереди подушечки пальцев. — Дай мне помочь тебе… Пожа… луйста… — дыхание перехватывало, в висках ещё стучал пульс после бурного и оглушительного оргазма. — Нет. — Ты же хочешь меня, псих! Дай себе свободу! Дай себе шанс! Он отнял руку, с силой столкнул меня на пол. Быстро поднялся, поправил одежду. — Я и так свободен… Широко распахнув глаза, я смотрел ему в спину. Он вышел из комнаты. Хлопнула входная дверь. «Как же так?!» — скандировал в моей голове полный придурок, который не мог понять, откуда этот чёртов ступор и что только что произошло. — «Почему он ушёл? Что? Что? То, что я тронул его, не спрашивая, или то, что я не смог подождать, пока он тоже?..» Я вскочил и подбежал к окну. Голова закружилась от резкого движения, перед глазами поплыли красно-чёрные пауки. Он вышел из подъезда с поникшими плечами и опущенной головой. Обхватил себя руками за плечи, будто замёрз. Затем махнул подъезжающему кэбу. Я прислонился пылающим лбом к стеклу. Падая с вершин эйфории в бездну отвратительной вины и отчаяния, я рассуждал о случившемся, пытаясь разобраться и теряя нить. «…Ты понял, что я реагирую на тебя, что ты в состоянии контролировать эту неведомую для тебя и пугающую область, и решился. Ещё в ресторане. И потом, дома — ты хотел давления и настойчивости, это ясно. Я давил и настаивал, и получал отклик. Но потом — что я сделал не так? Когда я ошибся? Почему ты отказал себе? Не позволил?.. Я не должен был терять голову…» Я ненавидел себя за то, что не довёл его до разрядки. С экрана моего внутреннего взора никогда не сотрётся картина, как он торопливо застёгивал и заправлял рубашку, ссутулившись, кусая губы, как напряжённая выпуклость в паху натягивала брюки, как вздрагивал плоский живот, который я должен был зацеловать, бросившись на колени перед ним и не отпуская… Я представлял его нестерпимый дискомфорт и желание кончить… И я, оцепенев, позволил ему уйти. Унести разочарование в ответ на своё «ради чего?» и окончательное доказательство того, что секс отвратителен, и сколько боли он на самом деле приносит… Я ненавидел себя, но даже и тогда подумать не мог, что эта встреча была последней. *** Из Лондона я не уехал. Устроился скучным терапевтом в Бартс — Майк Стамфорд помог. Зарабатывал достаточно, чтобы снимать скучную квартирку недалеко от работы. По субботам ходил на скучный «игро-лекторий» в тот самый бар. Я не думал, а если сознание собиралось озвучить одну из крамольных мыслей, заражённых пустыми мечтами, я запрещал. Конечно же, нет, я не ожидал, что в одну из скучных суббот, когда я отсутствую за столом среди товарищей и витаю где-то ближе к барной стойке, прямо из розово-сиреневого марева на высоком крутящемся стуле материализуется он. Или зайдёт с мороза, раскрасневшийся, со снежинками в колечках тёмных шёлковых кудрей и льдинками в глазах. Или упрётся локтем в дверной косяк, разнежено расстегнув пару верхних пуговиц страшно обтягивающей рубашки, позволяя кондиционированному воздуху охладить изнывающую от жары кожу. И я скажу ему, что я знаю, что он ошибся во мне и я провалил эксперимент, повёл себя как грёбаный кретин. А вообще я не такой. Что я понимаю, что ему нужно подумать — пусть не торопится, думает. Я буду ждать. Только пусть будет уверен, что ему нечего опасаться — я не могу причинить ему боль, травму, я доставлю ему охрененную тучу удовольствия. И даже не посягну на его гипотетическую девственность, если он не захочет. Только пусть обхватит ладонями моё лицо, заглянет в глаза и коснётся своими невозможными, нереальными губами… Я скажу ему, что хочу только одного — вдохнуть лавандово-сандаловый аромат шёлка его кудрей и взорваться, рассыпаясь на розово-сиреневые искры для его нимба. И что я положу свою жизнь, чтобы тысячекратно загладить вину за то, что он тогда ушёл, дрожащий и неудовлетворённый… Прошла зима, отблестела нежными клейкими листьями весна, наскоро прогрело лондонские улицы лето. Каждую субботу я останавливался перед входом в бар, боясь увидеть его за стойкой с бокалом виски в тонких холёных пальцах и взглядом, пронзающим кого-то, сидящего рядом. Каждый раз я хотел повернуть обратно и больше никогда сюда не входить. И каждый раз я входил, не в силах убить навсегда свою надежду неизвестно на что. Надежда жила. И я жил надеждой.