Когда ты устанешь ждать

Прошла зима, отблестела нежными клейкими листьями весна, наскоро прогрело лондонские улицы лето. Каждую субботу я останавливался перед входом в бар, боясь увидеть его за стойкой с бокалом виски в тонких холёных пальцах и взглядом, пронзающим кого-то, сидящего рядом. Каждый раз я хотел повернуть обратно и больше не никогда сюда не входить. И каждый раз входил, не в силах убить навсегда свою надежду неизвестно на что. Но он больше не пришёл. В один из обычных, серых дней я перестал ждать. Просто понял, что это всё. Как будто я бежал, бежал по тёмному коридору, и вдруг передо мной с лязгом и грохотом закрылась тяжёлая железная перегородка. И я мог только биться о её кованые узоры, задыхаясь, и скрести деревянную обшивку, ломая ногти, а потом в отчаянии сползти на бетонный пол и прислониться спиной к шершавой стене. Я жил по инерции, никого не подпуская близко, отвергая любые попытки сближения и флирта. Ни разу я не встретил кого-то, кто мог хоть отдалённо вызвать желание перестать наказывать себя одиночеством, ради кого захотелось бы сказать «чувак, Джон Ватсон, хватит уже носить этот никому не нужный пояс верности, вон посмотри, что за парень крутится вокруг тебя и облизывается! А вот девчонка!» И они крутились. А я ничего не хотел. Вернее, так: я всё ещё хотел только его. Желание постепенно стало не острым и вскрывающим разум, а словно уголёк, попавший в разбитую коленку в детстве и потом заросший слоем кожи. Вроде и не беспокоит, но всегда есть. И такую занозу не вытащить, не разрезая живую плоть… …Я медленно катил тележку вдоль стеллажей Теско за полчаса до закрытия. Сегодня год как я вернулся из армии. За год моя жизнь стала «никакой». Я посмотрел на хлеб, молоко и банку бобов, — вот и все покупки, жалким островком сгрудившиеся на решётке тележки размером с контейнер для перевозки мебели. А что мне ещё надо? Может, джема — ради «праздника»? Я уставился на полку с разноцветными баночками. — Я люблю тосты с вишнёвым, возьми его, — услышал я над ухом негромкий голос со знакомыми бархатными интонациями. Я спокойно закрыл глаза. Да, я читал о таком в учебнике. Мозг человека, одержимого навязчивыми мыслями, начинает продуцировать образы и голоса. А что — даже удобно. Здорово! Этот голос приносит огромное наслаждение, значит, буду его слушать у себя в голове. Потом добавятся видения, и в какой момент я окончательно сойду с ума, я даже не замечу. Может, повернуться и посмотреть? Вдруг и видение уже тоже есть? И рядом со мной по магазину будет ходить великолепный длинный пижон в ошеломительном костюме, с роскошными кудрями и пронзительными глазами, сияющими только для меня… Я повернулся. Он стоял в шаге от меня и держал банку вишнёвого джема. Самые изящные на свете пальцы выделялись белым на красно-зелёной этикетке. С чего бы у видения дрожали губы? С чего бы у видения залегла страдальческая складка между бровей и в глазах блестели девять месяцев мыслей? Я протянул руку и осторожно прикоснулся к рукаву его пальто. «Пальто? Да ладно?!» Пальто оказалось настоящим, твидовым, тёплым и шершавым. Я неотрывно смотрел в его глаза и медленно вёл пальцами по рукаву вниз, и ворсинки цеплялись за линии рисунка на моих подушечках, и вот обрыв, и нет никаких ворсинок, только воздух, и головокружение, словно это не пальцы сорвались с края рукава, а я сам лечу в бездну, но нет, лететь недалеко, под пальцами снова опора, гладкая, живая кожа, холодная, кисть, пальцы, стекло… Я забрал банку, поставил в тележку. И, сморгнув с ресниц неведомо откуда попавшие туда капли, сказал: — Тосты с джемом у меня только на завтрак. Он вздохнул, сверкая такими же мокрыми глазами, склонил голову, засунул руки глубоко в карманы пальто, сжал губы на мгновенье, улыбнулся и сказал: — Я надеюсь… …Странно мы, наверное, выглядели — два мужика, молча глотающие слёзы под «…уважаемые покупатели, наш магазин закрывается через пятнадцать минут…» Пусть закрывается. Пусть хоть взорвётся. Мне это безразлично. Он здесь! Он нашёл меня — даже не представляю как. Он думал обо мне, о нас, о том, что произошло, и понял, что нужно попробовать всё исправить? Захотел… У него щетина. Не то что бы ему не идёт. Просто это какой-то не совсем он. Не тот лощёный манипулятор, играющий от нечего делать чужими чувствами и нервами. Кто знает, что с ним было за это время. Как он жил? Он следил за мной? — Ты следил за мной? — Да. Вот тебе и да. Значит, всё, что происходило со мной, ему известно? Вернее, то, что со мной ничего не происходило. Я даже не возмущён — ведь он пришёл ко мне, и это единственное, что имеет значение. Между нами стояла та самая тележка размером с контейнер, в ней запросто мог уместиться даже он с милями своих длинных ног и ярдами пальто. «Заверните!» Моя щека дёрнулась. Картина была настолько отчётливой, — он, согнув коленки, сидит в тележке, а я, взгромоздившись на «запятки», отталкиваюсь одной ногой, и мы с металлическим лязгом и хохотом летим между рядами полупустого Теско, и ветер в ушах свистит. Удивлённый взгляд продавщицы салатов, осуждающий — охранника, смеющийся — мальчишки возле стенда со жвачками. Картина была столь отчётливой, сколь и нереальной — ещё более нереальной, чем то, что он здесь. Он здесь! Я толкнул тележку в сторону и шагнул к нему, медленно приблизился вплотную и ткнулся лбом ему в плечо, чувствуя, что подступившие слёзы отступать не собираются. Все Ассоли, дождавшиеся алых парусов, теперь я уверен, рыдали. Я разрыдался у него на груди, будто он единственный, кто знает моё одиночество в лицо, кто поймёт и утешит, будто это меня нужно утешать, а не его. Ну давай, испугай его теперь тем, что ты истеричка… — Всё хорошо, — сказал он. — Все НЕ хорошо… Ни хрена не хорошо… — пробормотал я. Его правая ладонь легла мне на затылок, погладила, обняла за шею сзади. Левой он провёл вверх по моему предплечью, сжал. Я закрыл лицо рукой, слёзы лились так безудержно, что капали сквозь пальцы на пол. Он коснулся щекой моей головы и сказал: — Нет… Но что есть, то есть… — Прости меня… — Глупый маньяк. Мне нечего тебе прощать. Я воевал только с собой… А победил ты. «Ну конечно, хороший мой. Я же всё правильно понял тогда. А ты — нет. Да и ты тоже понял. Только принять не хотел. Воевал он. Чуть не убил меня…» — Я не маньяк. Я Джон. — Я отстранился, провёл ладонью по лицу и протянул ему другую руку. — Джон Ватсон. — Шерлок Холмс, — сказал он и пожал мне руку с таким видом, будто нас только что представил друг другу на благотворительном балу член королевской фамилии. Или будто он сам — член королевской фамилии. А может, так и есть. Я не мог не начать снова тупо улыбаться. Нет, королевская фамилия Виндзор. Но тем хуже для неё. Потому что Шерлок Холмс — лучшее сочетание звуков на этой планете. Его имя. — Что? Я улыбался счастливо и глупо, моргая сквозь радуги на ресницах. — Мы не купили широкий скотч. Или верёвку. После секундного замешательства он взглянул с пониманием и смущённой улыбкой: — Я не сбегу. Всем действиям своё время. Всем чувствам своё место. У всех людей своя судьба. У нас — одна на двоих. Это точно. И ты не сбежишь. Я не позволю. Не допущу. — Я надеюсь… *** Когда ты устанешь ждать, Я в этот же день найдусь, Когда ты устанешь звать, Вот тут я и отзовусь. Не помню, в каком году, Не важно, в каком краю… И, всё-таки, я найду Единственную мою… Однажды она шепнёт, Прижавшись к щеке моей — Мне хочется жить с тобой, и ещё Мне нравится быть твоей… Мне нравится быть твоей! Припев: И всё-таки найду, Пусть и обойду Белый свет. Ведь где-то же не спит, И всю ночь стоит У окна… Про мечту мою Знаю главную Из примет: Просто нет другой На земле такой, Как она! И вот, на краю зимы, Когда ты устанешь ждать, Когда друг без друга мы Не сможем уже дышать, Нам ангел шепнёт — пора… И ходики заведёт… И раз уж вся жизнь — игра, Нас случай с тобой сведёт. И весь этот мир большой Достанется нам двоим… Мне хочется жить с тобой, Мне нравится быть твоим… Мне нравится быть твоим! Припев: И всё-таки найду, Пусть и обойду Белый свет. Ведь где-то же не спит, И всю ночь стоит У окна… Про мечту мою Знаю главную Из примет: Просто нет другой На земле такой, Как она! Когда ты устанешь ждать, Я в этот же день найдусь…