Любовь во время зимы

      19 сентября 2012 года, Асгард       Тор вновь стремительным шагом летел по коридорам дворца, желая поскорее найти Ньёрда, ведь именно его назначили главным по разрешению этого конфликта с Ванахеймом. Как успел понять Громовержец, Один возлагал на мужчину большие надежды, рассчитывая возродить в непокорном мире прежнюю царскую династию, но реальность оказалась не совсем такой, какой ее хотелось видеть асгардцам.       Пусть Ньёрд и был последним представителем правящей семьи Ванахейма, ваны не спешили сажать его на престол — им за это время очень понравилось «безвластие». Точнее, роль государственной власти исполнял Совет Деревень, пришедший на смену погибшей в кровопролитных воинах Династии, и местные жители не собирались менять свободу выбора на деспотию единоличного правителя.       Но Один всерьез вознамерился посадить в излишне беспокойном мире своего человека, несогласных же — в тюрьмы.       В очередной раз Тору совсем не нравилось, что делал его отец. Вот только он и сам не знал, как поступить, а потому — молчал. Он не был политиком, его стезей всегда были только сражения… Замечательный будущий царь. Чем дольше он над этим думал, тем больше ему казалось, что Локи на роль правителя подошел бы лучше — как опытный интриган и манипулятор, брат всегда находил какие-то лазейки и болевые точки оппонентов. Вот только жаль, что асгардцы не желали видеть его своим царем.       К тому же довольно сложно забыть о том, что Локи творил последние два года. Да, он и раньше порой поступал дерзко или жестоко, его можно было назвать лживым и алчным, но он никогда прежде не переходил черты. Отец был уверен, что Локи всегда был таким и что кровь ледяных великанов невозможно изжить одним лишь воспитанием, но Тору вдруг начало казаться, что во всем была виновата именно их семья.       Ведь Локи, что бы там ни думал Один, раньше не был таким. Громовержцу живо вспомнился мальчишка, восторженно любивший магию и вызывавший этим многочисленные насмешки брата и его друзей. Он был тихим, «себе на уме». Возможно, сам Тор своими шутками и высокомерием сделал из этого самого мальчика то чудовище, повинное в многочисленных смертях и не гнушавшееся использовать слабых, наивных смертных в своих целях.       Хотя, признаться, та же леди Гермиона не очень-то подходила под определение «использованная, слабая и наивная». И пусть при первой встрече и казалось, что Локи задурил ей голову, то после Тор достаточно быстро понял, что это не так. Леди Гермиона была умной и смелой, доброй и справедливой. Она одновременно напоминала и Джейн своей истовой любовью к знаниям, и Фриггу — обманчивой мягкостью и безобидностью. Это был цветок со стальным стеблем, который не так просто сломать, и асгардец не мог этим не восхищаться.       Он с удовольствием помог Гермионе отправить весточку родителям и даже ни словом не обмолвился о ней Фьюри, которому сообщил, что Локи посажен под замок. И тогда не удалось увидеться с Джейн — она была на какой-то там конференции, а лететь туда ради пятиминутной встречи было даже обидно. Жаль, что у Тора совсем не было времени из-за этих ванов…       Он успокаивал себя тем, что когда все разрешится и от его поступков не будут зависеть жизни простых людей — он все бросит и прилетит к своей возлюбленной. На день, месяц или год — неважно, но он не уйдет, пока будет ей нужен, и тогда они…       — То есть ты хочешь, чтобы я дал смертной возможность каждый день приходить в темницу к опасному заключенному? Уж не для того ли, чтобы она помогла ему сбежать?       Голос Одина, грозный и полный опасных ноток, настиг Тора внезапно — в этот раз Всеотец был не в тронном зале, он далеко не всегда вел разговоры именно там, сейчас он был в своем кабинете, где обычно проводил те переговоры, где не нужно было давить своим статусом и силой. Правда, сейчас царь был грозен и разгневан, и его негодование слышалось даже за закрытыми дверьми.       Только с кем он так разговаривал? Речь, без всяких сомнений, шла о Локи и Гермионе, и Тор знал лишь одного человека во всем Асгарде, кого на самом деле волновала судьба обоих…       — Нет, я хочу, чтобы ты позволил своему внуку спокойно родиться! — голос Фригги был непривычно строг и практически звенел стальными нотками. Тор кожей ощутил, как магия матери, наэлектрелизовывая пространство, вытекала за пределы кабинета. — А для этого нужно сохранить магическую связь!       — Не смей называть отродье полуётуна и смертной девки моим внуком! — Один хлопнул по столу, и Тор едва не вздрогнул от неожиданности.       Вся эта ситуация с Локи и его ребенком также внесла немало сумятицы в спокойное течение жизни царской семьи, и Тор, признаться, не узнавал родителей — на его веку они почти не ссорились.       — Один… — процедила Фригга с напускным спокойствием, — ты сейчас говоришь о нашем сыне и его ребенке…       — Было глупостью называть его своим сыном, — заговорил Всеотец негромко, с металлом в голосе, и Тору пришлось напрячь слух, чтобы разобрать его слова.       — Если ты вдруг отказался от Локи, — так же негромко отчеканила мать, — то это не значит, что я последую твоему примеру! Я вырастила его! Я качала его, когда он был младенцем. Я кормила его, одевала его, пела ему песни, успокаивала, когда он плакал! Он мой СЫН, и никакое твое слово этого не изменит!       — Ты любишь его даже после того, что он сделал с Бальдром?       Сердце Тора болезненно сжалось от воспоминания о младшем брате.       — Боги, Один! — воскликнула Фригга. — Мы уже тысячу раз об этом говорили — в той истории Локи не был виноват!       Между родителями повисло напряженное молчание.       — Заклинаю тебя, Один… — когда мать заговорила, ее голос был совсем уставшим. — Всей той любовью, что я к тебе испытываю. Прошу, позволь мне помочь девочке…       — Я должен подумать, — ответил Один не менее устало. — Ступай, Фригга, у меня еще много дел.       Раздался шорох одежды, и в коридор почти вылетела Фригга. Она была слегка растрепана, ее глаза казались красными от непролитых слез. Она выскочила, будто ничего не видя, и практически сразу попала в объятия сына.       — Матушка, — Тор даже нашел в себе силы улыбнуться. Он прижал к себе мать, слегка проведя по ее волосам.       Фригга лишь на секунду позволила себе проявить слабость, прижавшись к сыну, но тут же отстранилась — и уже ничто в ее облике не показывало, сколько переживаний хранилось в этой хрупкой душе. Женщина лишь лучезарно улыбнулась, взяв руки сына в свои.       — Рада видеть тебя, сынок.       Да, за последние пару недель им было практически не до общения — Громовержец почти все время пропадал в Ванахейме, возвращаясь лишь к ужину, но и там не удавалось поговорить спокойно.       — И я тебя, мама, — Тор сжал хрупкие ладони Фригги в своих. — Что у вас произошло?       — Все в порядке, — она улыбнулась, но даже ему, не слишком-то чуткому и внимательному к чужим переживаниям, было видно, насколько натянутой была ее улыбка.       — Я все слышал, — повинился Тор, и улыбка матери тут же померкла. — Не припомню, чтобы вы с отцом прежде так ссорились…       — Не переживай, — Фригга ободряюще коснулась рукой его щеки, и Тор ощутил себя маленьким, немного напуганным мальчиком. — В первые пару столетий после свадьбы бывало и не такое. Мы все решим.       — А что с леди Гермионой? — спросил он, вдруг вспомнив, что родители говорили именно о ней.       — Последствия ритуала, — улыбнулась Фригга. — Не беспокойся, у тебя и без этого полно дел. И мне тоже пора.       Поцеловав сына в щеку, царица довольно быстрым для нее шагом скрылась за поворотом коридора, а Тору ничего не оставалось, кроме как заглянуть к отцу, хотя что-то подсказывало, что Ньёрда он здесь не найдет…       — А, Тор, — кивнул Один, отрывая задумчивый, отрешенный взгляд от лежавших перед ним бумаг. Казалось, мысли его были далеки от работы. — Ньёрд и Фрейр как раз собирались к Хаймдаллу…       Это было, конечно, важно, но сейчас Тора больше волновало не это.       — Что произошло между тобой и матушкой, отец? — спросил он и тут же увидел, как лицо Одина напряглось, став похожим на фарфоровую маску.       — Женщины слишком мягки и полны сострадания, — проговорил Всеотец снисходительно, но не очень довольно. — Они жалостливы и подвержены сантиментам. Иногда это хорошо, но чаще всего лишь мешает здраво оценивать ситуацию.       — Но не в случае с леди Гермионой, — Тор не мог понять подобной ксенофобии. Отец прежде не был столь подвержен предрассудкам… Или просто у Одина не было возможности продемонстрировать эту его черту — все же Девять миров, не считая закрытого Мидгарда, были заселены довольно могущественными, бессмертными жителями.       — И ты туда же? — Один практически не скрывал своего недовольства. — Вы все будто помешались на этой смертной…       Он с легким подозрением посмотрел на сына, словно искал в нем романтический интерес к девушке. Но у Тора были свои резоны.       — Отец, не ты ли учил меня, что любая жизнь ценна? — недоуменно спросил он. — Так почему жизнь леди Гермионы и ее ребенка никого не должна волновать?       — А почему жизнь этой девчонки так волнует тебя? — все же спросил отец, и Тор вначале даже не нашелся, как объясниться. Не говорить же, в который раз, о своей привязанности к другой смертной. Пусть они с отцом и беседовали об этом раньше, но Громовержец никогда не акцентировал на Джейн внимание, чтобы его не злить.       — Потому что я дал обещание, что с ней не произойдет ничего дурного! — и правда, Тор тогда обещал сыну Поттеров защитить его подругу. — Она — хороший человек…       Скривившись, Один поднялся из-за стола, оперевшись на него руками.       — Полно! — грозно бросил он. — Я не собираюсь сутками говорить об одном и том же! К тому же тебя уже ждут…       Это был фактически приказ — не по смыслу, но по тону. Глупо было рассчитывать, что Тор сможет его переубедить, если даже Фригге это не удалось. Хотелось надеяться, что матушка найдет какой-нибудь выход.       Покинув кабинет, Тор выскочил прямо в широкое окно в коридоре и полетел к Радужным вратам.       В его голове набатом билась мысль, что раз Один не принял в качестве невестки одну смертную, то вряд ли тогда примет другую…